Глава 10. Маленький принц
2 февраля 2022 г., 13:59
Когда ты уже проклят навечно, в этом есть приятная сторона — ты уже не боишься проклятия. Чак Паланик, «Уцелевший»
Николас растерянно ходил по зале, всматривался в лица гостей. Кажется, только секунду назад он слышал звонкий сестринский смех, и тот тут же испарился. Как и сестра. Вокруг было столько блеска, голосов, запахов, накрахмаленных белых рубашек и пёстрых широких платьев, что кружилась голова. Пока Никки лавировал между прислугой и столиками с закусками, кто-то из гостей умудрялся похлопать его по плечу, потрепать по волосам или высказать восхищение от дневного концерта, но он либо не замечал этого, либо растерянно благодарил, мигом забывая, с кем общался. Мальчик не любил подобные мероприятия: они сбивали его с толку, делали оглушённым и ослеплённым, отчего он выглядел весьма глупо. Потом горько винил себя за это, даже плакал. А вот Морган громкие и многолюдные банкеты обожала и была на них настоящей звездой. В основном в часы подобных вечеров Никки располагал двумя безопасными вариантами времяпрепровождения: он мог цепляться за юбку сестры и тихо внимать её речам или найти тихий уголок и на время затаиться. На время, потому что какая-нибудь подруга матери обязательно с жаром воскликнет: «А где же юный Николас?! Чудесный мальчик, давно его не видела», и тогда чудесного юного Николаса находили, приводили и устраивали показ. Это уже небезопасная версия. Матушка сыном гордилась и не чуралась лишний раз рассказать о его последних достижениях. «Недавно он поразил своего учителя по фортепьяно, сыграв произведение, что не под силу будет и опытнейшему артисту» или «Недавно он изобразил великолепный эскиз нашего особняка. Мальчик явно талантлив, все художники, что по праву оценили его работы, так говорят». И тогда Николасу приходилось играть на инструменте (после, конечно же, маминого постукивания ложечки о хрустальный бокал для привлечения внимания) или искать свои рисунки и нести на суд воркующих женщин. Судьба-юмористка дала мальчику от отца немногое, а что милостиво даровала — так это категорическую нелюбовь к светскости. Всё это было полно неловкости, залитого румянцем лица, блестящих от слёз глаз и шума. Николас отлично понимал, что ему полагалось полюбить, принять как данность такой образ жизни. Но он физически не мог. Он завидовал Морган, такой весёлой, лучистой и остроумной, пытался даже записывать её искромётные шутки, заучивал их, но только наступал приём, только его ловили в цепкий капкан глаза присутствующих, и появлялся ненавистный спазм в глотке, стучащее сердце и слабость в ногах. Будто кисейная барышня из романов, Никки был готов поддаться чувствам и грохнуться в обморок. Каждый. Чёртов. Раз. В. Любой. Момент. Поэтому он шустро избегал контакта, юрко выскальзывал из любых попыток к взаимодействию, уже порядком поднатасканный в таких делах. Сейчас бы шмыгнуть под руку сестры… а она бы прижала к боку, погладила плечо, подбодрила, помогла завязать разговор. И Николас слушал бы её певучий задорный голосок с немым восторгом, смеялся бы с шуток, даже не понимая их, застенчиво, но уже с большей долей уверенности, говорил. Сестра была спасательным кругом в сносящем холодном речном потоке. Страшном, суровом потоке. Только сейчас сестры нигде не было. А поток был. Мальчик заметил двух других своих сестёр. Обмахиваясь кружевными веерами, они беззаботно кокетничали с компанией молодых людей. Фредерика и Адриана всегда ходили парой, были неразлучны, словно девчачий набор из двух кукол. Даже вещи у них были похожи, а лицом и вовсе напоминали мать в юные годы (насколько мог судить Николас по старым портретам матери в её фамильном доме, куда они частенько ездили весной и летом). Сёстры нарочно старались не замечать брата, хихикали, отводили глаза при беседе с юношами. Никки какое-то время вслушивался в разговор, пытаясь уловить удобный момент, чтобы встрять. Он водил глазами туда-сюда, будто за мячом следил, слушая реплики мужской и женской сторон. Потом, откашлявшись, решился: — Ади, — начал он, и тут же словил злобный взгляд самой старшей, милое простое личико которой мгновенно исказилось. Морган всегда с юмором относилась к фантазии родителей в выборе имён: их напыщенность (имён, ну, и родителей, да) её изрядно веселила. Для простоты она нарекла своих сестёр Ади и Фредди и обожала использовать эти прозвища, чтобы в который раз вывести девушек из равновесия. — То есть… Адриана, сестра, не видели ли вы Моргану? — Брат мой, ты только что прервал этого великодушного молодого человека, — она мягко положила руку на плечо белокурому молодому мужчине. — Разве твои многочисленные преподаватели не объяснили тебе базовых уроков этикета? Или это воздействие нашей младшей сестры так пагубно влияет на твоё поведение? Вся компания глумливенько засмеялись, и Николас позорно отчалил, почти что убежал. Грубость его всегда поражала, грубость без причины — убивала. «Может, она пошла танцевать?» Морган была хороша в танцах. Порой её стиль называли вульгарным, ведь она была так энергична и настойчива, что в паре в основном вела она. С более резвыми мужчинами случалась целая баталия за первенство, и зачастую… Морган одерживала верх. То была целая игра, состязание сродни фехтованию. Только в одном случае девушка сбавляла пыл: когда танцевала с братом. Сам он технически знал движения, имел прекрасный слух, слышал ритм, любил музыку, обожал плавность движений, головокружение от полёта под льющуюся мелодию. Однако одному не потанцуешь, и для начала следовало пригласить женщину. И поэтому, когда заигрывал горячо любимый Николасом менуэт, который как ласковый тёплый ветерок проскальзывал в залу, Морган хватала его за руку и вела в центр. Менуэт, такой неспешный, незамысловатый, изящный, Морган не нравился. Она предпочитала бурю вальса и кадрили, но ради брата можно было и потерпеть манерность его любимого танца. Николас протиснулся сквозь толпу знакомцев и незнакомцев, выглянул на танцевальную площадку и не заметил бледно-розовое платье сестры. С обречённым вздохом мученика он направился обратно. Мальчик планировал ухватить с собой пару пирожных с воздушным заварным кремом и пойти искать сестру на улице, но путь ему перегородила высокая и долговязая, похожая на чёрную лакированную трость, служанка матери. — Вас ищет госпожа Закклай, юный господин Закклай. Никки задрал голову, смотря на её строгое лицо, и кротко кивнул. Уже смирился, что сестру и пирожные (такие мягкие, пузатые, покрытые шоколадной глазурью!) придётся оставить на потом. «Точно за рисунками отправит». Мама и три женщины сидели на кожаных бордовых оттоманках. Прямые спины, дорогие платья (малиновый бархат, голубой атлас, дымчатый муар, золотой дамаст), что, соединяясь, превращались в радугу, напудренные дряблые шеи и костлявые плечи — всё моментом обратило внимание на подошедшего мальчика. — Николас, подойди ко мне. Мальчик сразу понял, что от него в тот момент требовалось. Он подошёл к матери, взял её руку, поцеловал (в нос ударили насыщенные, глубокие материнские масляные духи, которые она втирала в запястья: ладан и шафран, казалось, облепили лицо Николасу как глина) и подобострастно произнёс: — Матушка, вы искали меня. Чем могу быть полезен? Женщины умилительно вздохнули, а Николас радовался, что в тот момент рядом не было Морган. Она бы точно засмеяла его за это. Арабелла Закклай оглядела дам, говоря, мол, это мой сын, любуйтесь, и провела жесткими, деревянными пальцами по румяной щеке мальчика. — Сын мой, я бы хотела продемонстрировать моим гостьям твои писательские способности. Мальчик прерывисто вздохнул. Мать хотела, чтобы он прочитал сочинённый рассказ о двух благородных рыцарях, что попали в подземный город древнего демона и воинственно дали ему бой. Детская сказочка, которой, однако, мать восхищалась безмерно. — Он так скромен, — сказала одна из женщин. — Просто чудо. — Не волнуйся, Николас, — Арабелла сжала запястье мальчика. — Беги скорее к себе в покои и принеси свою чудесную историю. Никки собирался уже отправиться выполнять указание, как что-то внутри него забилось колоколом. Как сигнал при пожаре, зазвучал в сердце оглушающий звон. Он не понимал, что его так насторожило, но хватило лишь мельком взглянуть в глаза матери: они были наполнены слезами. — Мама… — Иди же сын! — более твёрдо велела она. — Всё будет хорошо. Я всегда гордилась тобой… Ей словно хотелось сказать ещё очень многое, слова уже повисли на кончике языка, но она лишь мастерским движением распахнула веер и начала обмахивать лицо. Глаза цвета лесного мха словно подёрнула роса, и они глядели куда-то в сторону, расфокусированные и печальные. Другой рукой Арабелла крепко сжимала амулет на шее. — Хорошо, сейчас вернусь. От его слов мать нахмурилась, и Никки лишь оставалось гадать, чем он так расстроил её. В словах Арабеллы не было ничего необычного, только лишь выражение прикрытого горя его на момент встревожило. Пока он направлялся из забитого помещения, он думал и параллельно винил себя за преступление, корень которого не понимал. Мама плакала… что же он натворил? Гости чинно ходили по первому этажу особняка, разглядывали картины в рамах из бакаута , напылённые золотом, мраморную лестницу с золочёными перилами, позолоченные плинтуса, присматривались к сверкающим люстрам, что напоминали салют, и к их золотым цепям и арматуре, на которых вся шаткая конструкция держалась. Не упускали из виду горшки в туалетах для «грязных делишек», которые тоже сияли золотой высокомерной важностью. Гости принюхивались, иногда боязливо касались до всего этого великолепия (и речь не только о горшках!), пытаясь через кожу вобрать в себя хоть немного того могущества, что хранили в себе эти предметы. И дело далеко не в цене. Всё это было частью особняка Дариуса Закклая (ТогоСамогоВеликогоУжасногоГлавнокомандующего, запоминаем). Даже Никки порой чувствовал себя чужим, неправильной деталью богатого убранства, богатой семьи, богатой жизни. Мальчик был бы поражён, узнай он, что отец также не разделял наркотической зависимости богачей к роскоши. Всё вокруг — прерогатива жены и дочерей. Отцу и сыну же, состоявших в негласном союзе, оставалось лишь тяжело вздыхать. По пути к лестнице Николас поклонился раз пять, приветствуя дам и господ, что «являются желанными гостями в их скромном обиталище» (ох, Никки буквально слышал в мозгу насмешливые замечания Морган). Но великосветские шаблоны вещь прелестная: выучил, сказал, гостей порадовал, а самому сочинять ничего не нужно. Когда же рука дотронулась до металла перил, Николаса пробрала дрожь: то ли от холода золотого покрытия, то ли от… — Предчувствие? — спросил он сам себя. Николас и Морган были благословлены свыше великим из даров. Они физически чувствовали превратности судьбы: порой, совершенно неожиданно, по телу пробегались мурашки, руки начинали неметь, а иногда даже в ямочке между ключицами появлялось щекочущее чувство. В годы шаловливого детства это уберегало Морган от разбирательств по поводу курения, а Никки, вытаскивая из-под кровати книгу с детективами о Бартоломью Риде, точно чувствовал, когда мать должна была зайти в его покои, и заранее менял Бартоломью на «Историю искусств», «Лекарственные растения. Виды и применение» или «Великие музыкальные произведения Стены Мария». Брат с сестрой поделились своими находками, когда первому было лет шесть, а второй — тринадцать. Это было их тайное колдовство, общий секрет, который они бы под пытками никогда не выдали. В будущем данная способность поможет Морган расследовать преступления и находить пропавших, а Николасу — влиять на массы Подземелья, внушать им уважение и любовь, вести за собой. Но это будет в далёком и неизведанном «Потом», а пока мальчик неуверенно переминался с ноги на ногу, размышляя, о чём же предупреждает его чутьё. Он сделал шаг. «Может, стоит вернуться к матери и постараться самому рассказать?» Сделал второй. «Что может произойти? Я ведь у себя дома». Уже третий. «И сестра может оказаться где-то наверху». Медленно, но продолжил подъём. Никки вспомнил слова сестры, более сведущей в данной области, что эта чуйка не всегда говорила о неприятностях. Она могла сигнализировать и о чём-то странном, и новом, и абсурдном. Но главное правило оставалось единым для всех случаев: следовало быть начеку. Яркое воображение перенесло его на тайную миссию в замке, где произошло убийство, а убийца прятался тут же, подстерегая в любой тени. Мальчик скрестил ладони, выставив средние и указательные пальцы вперед, а большие кверху, нацеливая импровизированный пистолет перед собой. Быстро спрятался за угол перед коридором, вздохнул, сосчитал до трёх, выскочил. — Руки вверх! Никого, лишь золочёные подсвечники и длинный красный ковёр с вышитыми золотыми нарциссами . Николасу этот ковёр напоминал длинный язык монстра, что распахнул зловонную пасть где-то в конце коридора. И Никки туда направился. В этом коридоре в основном находились пустые гостевые спальни и комнаты с картинами, вазами, скрученными в рулоны коврами и сложенными поглаженными шторами, в общем находилась та часть состояния семьи, которая пока не использовалась или была неуместна на определённый период. Впадая в спячку, бесценные канделябры, портреты и небольшие фонтанчики дожидались своего часа. Никки с лёгкостью мог потратить пять минут и уже повествовать женщинам свою историю, надеясь, что мама повеселеет. Но он намеренно растянул свой путь. В тусклом свете, в лёгком шуршании начищенных туфель о ворс ковра, в одиночестве было столько приятного и умиротворённого, отчего возвращаться назад, в золото, пестроту шума, духоту и разношёрстность запахов не хотелось. А потом он услышал звук и вздрогнул. В комнате справа от него. Он прислушался: тяжёлое дыхание, еле слышный скрип мебели, вздохи. Подошёл ближе и приложил ухо к двери. — Быстрее. Это был голос сестры. Сначала мальчик ринулся распахнуть дверь, ведь ему показалось, что сестре было плохо. Но, обхватив ручку, остановился. Морган засмеялась и сладко застонала. Никки в ужасе и стыде отпрянул, зарделся и начал нервно мять ткань твидовых шорт. Из комнаты доносился мужской голос, который Никки не узнал. Глупым и наивным он не был, поэтому практически с полной уверенностью знал, чем двое там занимались. В голове всплыли образы того дня, когда мама впервые рассказала, как размножаются цветы: пестики, тычинки, рыльца, гаметы — и другие атрибуты святого процесса. Двигаясь осторожно, Никки на носочках пробежал остаток коридора, завернул за угол. До комнаты оставались ещё один небольшой проход, очередной поворот и несколько метров. Лицо мальчика горело, он смотрел себе под ноги и часто сглатывал. Было до ужаса странно подойти так близко к «Тому-Самому-Делу». Голос сестры, томный, с растянутыми гласными, звучал в голове, и оттого по телу прокатывались то холодные, то горячие волны. Из-за пережитого события Никки не обратил внимание, что ориентировался лишь по свету луны из высоких окон, что в комнате густой мрак, а ведь обычно горели в подсвечниках толстые восковые свечи. Не заметил и человеческие тени. Подобная невнимательность, которая выглядит кощунственной в книгах, вновь возымела успех. Когда же мальчик поднял голову и сообразил, было поздно.***
Вдруг во рту пересохло, пальцы ног онемели, и это было точно не от мокрых поцелуев мужчины на шее и его рук на бёдрах. Морган распахнула глаза, посмотрела вниз. — Майкл. Он тяжело пыхтел, плавно двигался к ней навстречу. В ней же не было былого запала. — Майкл! Мужчина не обращал внимание на слова девушки, полностью отдавался желанию. Попытался заткнуть её поцелуем, но Моргана слегка укусила его за губу. Когда брат губернатора Митры поднял на неё недовольный взгляд, она прижалась к нему сильнее и зашептала на ухо: — Что-то не так. Что-то случилось. «Конечно случилось, глупая девка». Естественно, что он этого не сказал. Его задача была иной. Будучи красивым статным мужчиной, он имел колоссальный опыт «общения» с такими вот молодыми и падкими. Майкл провёл руками по нежной коже женских предплечий, аккуратно надавил на маленькие груди. Она снова закрыла глаза, запустила руки в его волосы. — Нужно прекращать. Майкл закатил глаза. Возможно, задержать её будет задачей более сложной, чем он рассчитывал. — Малышка, дай мне сделать тебе приятно, и мы вернёмся к остальным. Морган собиралась сказать что-то ещё, но её любовник так страстно и тепло поцеловал её в губы, что она отбросила навязчивое предчувствие. И в этом сплоховали и брат, и сестра.***
Отрывочно он помнил и качку кареты, и знакомый травяной запах (так пах мамин чай, который она делала из лютика и других трав, чтобы сын крепче спал), и руки, что несли его, и хлопок хлыста. Всё было в тяжёлом, безвылазном забвении, муторном и тёмном. Он точно видел звёзды, чувствовал под пальцами кожу твёрдой поверхности, но каждый раз сознание проваливалось в сон. И поэтому, когда Никки распахнул глаза и увидел чужое лицо, у него перехватило дыхание и от испуга он снова чуть не отключился. — Тише-тише, — голос, женский и мягкий. Незнакомка сжала его руку, поглаживая её. Николас задышал, не моргая смотрел на женщину. — Ты не бойся, мой милый, я тебе всё объясню. Моё имя — Луиза Штосс. Будем знакомы, Николас. Что-то во взгляде женщины успокаивало. Глаза будто знали все тайны мира, все истины им были подвластны. Глаза как у Трёх Святых. Глаза как у мамы. На секунду даже показалось, что перед ним она и сидела. Однако мальчик списал это на головокружение, которое мутило голову. Он парил над своим телом, как воздушный змей: то поднимался вверх по волне ветра, то вновь падал вниз. Мальчику неожиданно вспомнился один чудесный летний день, когда они с сестрой по заведённой традиции открывали сезон запуска воздушных змеев. — Беги, маленький принц, страшный дракон летит на тебя! Босая, румяная от бега, Морган была просто великолепна, жизнь так и текла по ней. Николас тогда заливисто смеялся, искренне боялся бумажного дракона на тонкой верёвочке и быстрых шагов сестры за собой. Скорее не боялся, с трепетом предвкушал: вот, нагонит, надо скорее шевелиться и продирать путь сквозь высокую зелёную траву. Как же сладко, свежо пахло на тамошней бескрайней поляне… Луиза крепче сжала руку мальчика, вырывая того из воспоминаний. Всё ещё добродушно улыбалась, но интуиция Николаса завибрировала где-то между рёбер, и он отодвинулся. Хотел отстраниться от этих глаз, блёклых, серых, хотел скинуть с себя эти сухие холодные руки. Но спина врезалась в спинку кровати, и тогда мальчик запаниковал. — Где я? Где моя сестра? Где мама? Что это за место? Женщина улыбалась, смотрела прямо на него, гладила по руке. Николас ощутил омерзение и ужас. Будучи умным ребёнком, он начал догадываться, что его похитили с целью выкупа. Самая вероятная теория, учитывая, кто его отец. И лучше бы его пытали, чем эта странная женщина, сухая, с птичьим лицом с маленькими невыразительными чертами, продолжала трогать его. И смотреть на него. Не дождавшись ответа, он отвернулся, смог наконец рассмотреть комнату. Стоял полумрак, две свечи придавали небольшому помещению жуткий, готический фон. Если его похитительница (Николас уже твёрдо убедился в своей теории) ведьма или вампирша, то он удивлён не будет. Окон не было, сплошные неровные, кое-где сколотые стены. Из мебели только кровать и высокие канделябры. Лицо женщины было оранжевым, тени делали черты ещё более неприглядными. Но сильнее всех органов запаниковало обоняние: запах был спёртый, душный, остро чувствовались в нём пыль, камень, жареное сало, такое скворчащее и тяжёлое для желудка. Он посмотрел на канделябры и догадался, что последняя вонь исходила от дешёвых свечей, что потеряли форму и стали двумя горками с короткими фитилями. Никки смотрел на огонь и снова спросил, хрипло, тихо: — Где я? — В лоне Митры, мой милый. — Митра? — Да, юный Николас. Имя было знакомо ему, но он не мог вспомнить, где его слышал, может даже вычитал из книг. Не мог он помнить, как мать, перебирая локоны спящего мальчика, шептала молитвы на чужом языке. Не мог помнить, как материнские длинные жесткие пальцы будили его, и он мельком слышал слова, пока снова не погружался в дрёму. — Думаю, что ты пока слаб, чтобы полностью понять меня. Следует для начала принять пищу. Женщина встала. При ходьбе она перекрещивала ноги, отчего походка была немного шатающаяся. Руки она держала скрещенными на груди. Вся миниатюрная, тонкая, в длинном белом платье, с собранной тугой причёской, из которой, однако, вылезали колечки каштановых прядей, с блаженным лицом походила на маленькие фарфоровые статуэтки святых, которые мать с такой охотой собирала. Только идеальное внешнее благочестие настораживало, и Никки пообещал себе не поддаваться ему. Она открыла дверь. И как показалось в первые секунды мальчику, в комнату вошло чудовище. Высокое, почти задевало головой потолок, в чёрном костюме, чистом и выглаженном, лицо жёсткое, холодное, глаза не мигали, а заячья губа придавала образу ещё большую остроту. Чудовище посмотрело на мальчика, и тот от ужаса не смел шевельнуться. — Брат, Адам, принеси, будь добр, мальчику поесть. Адам неотрывно смотрел на Никки, потом кивнул и скрылся. Молчаливая серая скала, она словно забирала весь кислород в комнате. Когда он ушёл, мальчик вздохнул. — Тебе не стоит бояться Адама. Его благочестье можем взять в пример все мы. Я всегда верила, что люди с тяжёлой судьбой способны познать путь святости лучше других. Николас недоверчиво посмотрел на дверь, из которой чудовище только что вышло. Ему не особо верилось в теорию Луизы. Ему ещё предстояло убедиться в своей правоте. Пока еду не принесли, Луиза так и стояла, смотрела на мальчика, молчала. Николас подтянул одеяло до подбородка, обнял себя за плечи и тоже смотрел на женщину, на ужасающую его женщину. Он был растерян, напуган, даже зол. И что он знал точно: ему совершенно не хотелось есть сероватую жидкую мешанину с черноватыми кубиками овощей, которую почему-то женщина называла супом. Она помешала жидкость в деревянной миске, поднесла ложечку к губам, подула. Никки заметил, что один из волосков с кудрявой головы упал в миску, и его замутило. — Кушай, — она протянула ложку. И тут мальчик решился на бунт: — Не буду. Она склонила голову, поднесла ложку ко рту мальчика, к его плотно сжатым губам. — Нужно набираться сил. Мальчик помотал головой, отклонил её назад. Что за детский сад, его кормили с ложки в последний раз в года три. Но и это не было самым страшным. — Кушай. Лицо Луизы буквально начинало темнеть, она улыбалась, но улыбка — обман, лицо — натянутая кожаная маска, фарфор — лишь крашеное стекло. — Кушай. Никки чувствовал, что глаза защипали, губы задрожали, а в горле вырос ком. Если она произнесёт хоть звук, он не выдержит, честное слово не выдержит. — Кушай же. Обещал же. Николас заплакал, с икотой, истерично, закрыл лицо руками, чтобы не видеть это безумие. Куда же он попал? Ищет ли его кто-нибудь? Он сжал волосы до боли и выл, истошно. Претила мысль посмотреть снова на эту комнату, на эту женщину, лучше уж ему вырвать глаза. — По… жалуйста, отпу… отпустите меня домой. Я ни… ни… ничего не сделал. — Глупое дитя. Она обняла его, Святые Стены, она обняла его! Никки попытался вырваться, но хватка тонких рук была крепка. Жёсткая ткань её платья царапала кожу. — Глупое дитя, — повторила она. — Тебе дан редкий шанс приблизиться к высокому, правильному и чистому. Тебе позволено стать частью великой праведной силы, что осветит наши падшие сердца и души. Твоя юная жизнь могла прозябать среди греха, но Митра подарил тебе возможность примкнуть к его армии. Ты поцелован нашим Спасителем, нашей Надеждой, нашим Непобедимым Солнцем. Будь благодарен своей матери, истой праведнице, которая отдала самое сокровенное, что имела, во благо. Во имя великого блага. Ты постигнешь проложенный поступью Митры путь, вберёшь великое знание и будешь нести огонь, чтобы помочь другим, пока слепым, обрести веру. На нас возложена миссия, мы меч и щит истинного Бога. Будь же счастливо, дитя, ликуй, возрадуйся, ведь ты избран! Никки всхлипывал, его трясло, но слушая речь Луизы, внутри сердце сковывала мёртвая безнадёга. Возвышенные слова, пылкий тон и страшный посыл — всё работало не на поднятие духа, а на расцветающий ужас. Как и Леви через десять лет, Никки чётко осознал, что попал в страшное место, где обитают свои моральные понятия и законы. И его не будут искать. Будь благодарен своей матери, истой праведнице, которая отдала самое сокровенное, что имела, во благо. «Мама, за что? Что же я натворил? И Морган тоже знает?» Последняя мысль расстроила сильнее всего, и Никки, сощурившись, снова заплакал, бесшумно, обречённо, зная, что это место — и его теперешний дом, и его могила.***
Дни тянулись ровной монотонной шеренгой, хотя закрадывались сомнения: шло ли время вообще? Ночь правит бал, и довольствоваться оставалось лишь оранжевым мёртвым светом свечей. Николас корпел над книгой. Глаза слезились, буквы расплывались, но он продолжал переводить текст. Перевод. Невиданная вещь, которой его учили здесь. Вся обширная библиотека митраистов состояла из книг на незнакомом языке, и приходилось попотеть, чтобы разобрать непонятные закорючки. Однако у Николаса выходила работа превосходно, он схватывал на лету, поглощал фолиант за фолиантом. Изобрёл даже свою систему перевода, и дело пошло на лад. Часами сидел в пыльной длинной комнате, жёг свечу за свечой, переводил, читал и дивился. Книги эти были странные, и то, о чём писалось на их страницах, было поражающим. До одного момента он верил, что всё это сказки и повести, выдуманные авторами, чтобы показать читателю своё видение мира за стеной. Книги опасные и запрещённые, но оттого манящие и желанные. А потом ему открылась истина: мир за стеной есть, и он именно такой, как в нарисованных чернилами эскизах и строках. Ему было тяжело поверить, тяжело верилось до сих пор, поэтому он с ещё большей жадностью листал ветхие хрустящие страницы. Вулканы, северное сияние, бесконечная солёная вода, безжизненные пустынные просторы — мир велик, чудесен и страшен в своей удивительной раскраске. Когда мальчик спросил у Луизы, кто написал эти книги, она с улыбкой ответила: «Те, кто помнят». В дверь постучались. — Здравствуй, Никки. Мальчик дёрнулся. Ещё одна причина запереться в библиотеке — не видеть эту женщину и никого из её окружения. Все они пугали ребёнка, заставляли вспомнить, где он был и с кем. — Здравствуйте. Никки провёл больше месяца в Подземелье, но несмотря на это, не смел порочить слово «сестра», называя им кого попало. Луиза склонилась над мальчиком. Он задержал дыхание. — Ты талантливый ученик, твои успехи радуют Митру. «Откуда тебе знать, что его радует, дура?» — Извини, что отвлекаю, но тебе придётся прервать своё занятие. У меня есть другая работа для тебя. Его привели в длинный коридор, который всегда был закрыт на замок. Ступив в темноту, он сразу же услышал плач. Детский. — Пойдём. Они шли мимо камер, с пугающими ржавыми прутьями, с кандалами и деревянными вёдрами. Николас ни разу не был здесь. Плач становился всё громче. Когда они дошли до последней клетки, то глазам предстало маленькое кричащее существо, сжалось всё, схватилось за острые коленки и не поднимало головы. Маленький мальчик, может, возраста Никки, может, чуть старше. — Николас, познакомься, это Дерек. Ему очень страшно, как и тебе было когда-то. «Мне и сейчас страшно». — Но, думаю, ты поможешь ему успокоиться, немного освоиться, подготовить к празднику, который состоится через три дня. Николас почувствовал дыхание над ухом: — Постарайся. Ему оставили стул и свечу. Луиза ушла, но толком не объяснила, что ему нужно делать. Да только Никки это не особо волновало. Он встретил ребёнка, новое живое существо, не бормочущее ересь про Митру и истинный путь. Уже отрада. — Тебя зовут Дерек, так? Существо не реагировало, горько рыдало. — Меня зовут Николас. Тебя сильно напугали эти люди? Видимо, «эти» навело Дерека на мысль, что Никки не один из них. Он поднял голову. — Где я? — Не знаю, — честно признался Никки. И продолжил шёпотом: — Меня и самого тут держат. — Правда? — Слово даю. Дерек вытер нос и подполз к камере. — А где твоя одежда? — Они забрали. Они топили меня. — Неужели?! — Да. Дерек был рыжим мальчишкой с россыпью веснушек по лицу. Конопатый нос задорно смотрел вверх. Никки придвинул стул ближе. — Твои родители будут тебя искать, я уверен. — Не будут. — Почему? — У меня много младших братьев и сестёр, маме с папой некогда меня искать. И денег нет, — его лицо искривилось в преддверии нового потока слёз. — Никому не нужен я. — Не правда! Нужен! И я нужен. Нас ищут, это точно. Ты читал рассказы про детектива Бартоломью Рида? Дерек покачал головой, но не заплакал. Хорошо. — Я не умею читать. — Ну, это ничего, я расскажу. Это великий детектив, который всегда находит пропавших и наказывает виновных, — с жаром, на одном дыхании произнёс Никки. — Всегда. И нас тоже найдут, но это может занять время. У господина Бартоломью одно дело заняло десять лет, представляешь? Николас пожалел о сказанном в конце, ведь Дерек удивлённо распахнул глаза, в которых уже плескались слёзы. — Десять… лет? — Ну, это единственное дело, самое сложное! Так что нужно набраться терпения и… — У тебя есть еда? — перебил мальчик. — Тебя не кормили? Тогда я постараюсь найти что-нибудь, когда приду в следующий раз, хорошо? Дерек недоверчиво прищурился, словно последние события отбили у него всякое желание верить людям. Но всё-таки медленно кивнул. — Наверное, у тебя не выйдет. — Почему же? — Они сказали, что мне нельзя есть. Нужно очиститься. Никки вспомнил, как месяц назад очнулся в кровати, в чистой белой одежде, и Луиза кормила его с ложки отвратительной жижей. Едой назвать проблематично, но для Дерека, казалось, и эта мешанина гнилой воды и разваренных овощей была бы манной небесной. — Обещаю, что принесу тебе покушать, ты только потерпи немного. Только затея эта кончилась нависающей тенью Адама-палача и синяками по всему телу. Никки никогда не забудет того, как его били в первый, но далеко не в последний раз. Помнил он, как считал себя умнее всех, раскатав мякиш хлеба и вложив его в книгу, как вырезал внутри толстой свечи полость и налил туда воды. Гордился своей сообразительностью, пока Палач, не церемонясь, выхватил свечу. Тогда всё в мире замерло, и были в нём лишь медленно двигающиеся руки мужчины, которые выливали воду из свечи, которые вынимали хлеб из книги. Никки знал, что его накажут, но уж точно не ожидал удара по лицу. Отроду его и пальцем не трогали, даже отец не имел привычки наказывать ребёнка. Да было бы за что наказывать… Мальчик откинулся на стену, поражённый, пока не испуганный, просто удивлённый. А потом ударили по той же щеке, и каменная стена оцарапала левую половину лица. Никки не кричал, лишь хрипел, всё ещё не осознающий происходящего. Молчал и Палач, и всё действо напоминало немую абсурдную пантомиму. — Это твоя вина. Никки лежал на полу, глядел на тонкие щиколотки Луизы. Она стояла над ним, не помогла подняться, не пожалела, просто стояла и говорила. — Твоя вина, — повторила она. — Ты совершил серьёзный проступок, но то и моя вина, раз я не смогла донести до тебя, почему постулаты Митры должны выполняться строго и безукоризненно. У Луизы тонкие бледные вены на ногах, кожа сухая и потрескавшаяся, а ремешки сандалий сильно сжимали стопы, оставляя красные полосы и вздутую кожу. Никки улыбнулся, подумав, что ей должно быть больно снимать такую неудобную обувь. Осознание своих мыслей придёт к нему позже: до мальчика дойдёт, что его порадовала человеческая боль. — Так ты понял, в чём твой проступок, дитя? Никки кажется, что он говорит с ногами, и его это смешит. Он смеётся, сначала с кашлем, обрывисто, но позже из груди вылетает громкий хохот. «Мамочка, я схожу с ума, я схожу с ума, мамочка…» Он смеётся, а ноги так и продолжают свою монотонную речь. Смеётся, пока ногам не надоедает и они не уходят. А он всё лежит, плачет, смеётся, кричит, бьётся в агонии. А-г-о-н-и-я. А-г-о-н-ь-и-я. О-г-о-н-ь и я. Скоро эта игра слов обретёт смысл для Николаса Закклая.***
Дерек молчал. Никки молчал. Его тело постоянно пульсировало, словно неугомонная жилка на шее, напоминая о мощи кулаков Адама-палача. С роду его не лупили, и, к превеликому удивлению мальчика, опыт этот показался правильным, само собой разумеющимся. Он ведь мужчина, в конце-то концов, ему положено драться. Николас был хрупким и нежным ребёнком, который мог поранить кулаки лишь в нещадной схватке с фортепьяно, и поэтому избиение показалось ему небольшой, но победой над своей опостылевшей хрупкостью и нежностью. В углу Дерек зашевелился, и Никки отвлёкся от воспоминаний. — У тебя есть еда? — Прости, нет, — в голосе Николаса почти что проскользнула злость, мол, посмотри, что со мной сделали из-за твоего куска хлеба. — Нет у меня еды. — Так чего ты пришёл опять?! — Мне сказали. В какой-то момент прутья решётки поставили непроходимую преграду между мальчиками. Не в буквальном смысле. Теперь Николас всё чаще думал о Дереке как о чужаке оттуда. Время — штука страшная, и Никки постигал эту истину на своём примере. Он отдалялся от цивилизации, от дома отчего, от сестры. Теперь в нём всё больше было от Луизы, от жидкого, разящего гнилью супа, от сырого камня, от вечного мрака… от Митры. А преступным, по мнению мальчика, было то, что принимал он это с аскетическим смирением. — Завтра праздник, — вдруг вспомнил Николас. — И три дня минует. Тебя должны выпустить. Будет пир, танцы и песни. Ну, мне так говорили. — Праздник? — в голосе Дерека проявилась жизнь и любопытство. — Да. Праздник летнего солнцестояния. Летнего… да, уже лето. Дерек внимательно слушал Николаса, неотрывно следил за ним. — Ах, да, — Никки улыбнулся, — костёр разожгут.***
Праздник разносился по мрачным коридорам пещеры травяной волной. Никки задремал над книгой, но в нос ударил странный для этих мест запах: свежей травы, полевых цветов, мёда, воска, сахара и корицы. От этого мальчик лишь крепче заснул, потёршись щекой о деревянный стол. А потом резко открыл глаза и подорвался. Ах, как была чудесна секунда, когда ему отчётливо почудилось: он вернулся домой, то был аромат свободы из распахнутого окна. Но нет, всё ещё пыльная тёмная кладовка и вонючая свеча. Однако чудесная смесь парила, покрывая под своей нежной вуалью местный чад. И когда мальчик неуверенно вошёл в главный зал Митры, где его лик горделиво взирал сверху вниз, ему стало… хорошо. Да так душа обрадовалась, что глаза наполнились слезами. Огромный зал был наполнен светом свечей, разноцветных, маленьких и больших, вытянутых капсул, что испускали из себя вербену, розу, можжевельник, ель. Так много людей, и каждый одетый в белое чётко выделялся на тёмном фоне пещеры. Гул, что состоял из смеха, иступлённых выкриков, поющих голосов, хлопков, вихрем взметался вверх и уносился через дыру в потолке, словно они все находились внутри гигантского духового инструмента. В центре уже заканчивали сбор костра, каждый старался принять в этом участие, внести свою лепту: дети и молодые девушки несли ветки поменьше, взрослые — толстенные сухие и длинные. Люди плясали, хотя этот танец и танцем было тяжело назвать. Никки испугался: люди были словно в трансе, падали на колени и простирали руки ввысь, женщины с дикостью задирали подолы, кидали букеты в пока ещё не зажжённый костёр. Гротескности добавляли звериные маски на лицах людей. — Чудесно, не правда ли? Николас вздрогнул, зажмурил глаза. Какая чудовищная сила была в голосе, что одними тихо произнесёнными звуками мог взбудораживать каждую клеточку в теле. Он учился справляться, честное-честное слово, но вот её руки ложатся на плечи, сжимают ткань рубашки, и Никки весь сжимается, дрожит, глотку изнутри разрывает спазмом. — Чудесно, — повторила Луиза. — Светлый праздник, мой милый мальчик. Наш Бог ниспосылает долгий солнечный день. Здесь соберутся наши братья и сёстры, которые живут в пределах Трёх Великих Стен. Ах, какое блаженство, когда семья собирается вместе, мы, дети, вышедшие из одного чрева, разбросанные по миру, одинокие и потерянные. Этот день вновь соединит нас. Мы должны поблагодарить Митру за данную милость, так ведь? Пальцы, крюки, когти, железные прутья вонзились в кожу. Николас быстро закивал, лишь бы скорее ушла, лишь бы стряхнуть с себя эту пакость. — Что ж, — она наклонилась и (МАМОЧКИАХСВЯТЫЕСТЕНЫ!!!) поцеловала его в макушку. — Веселись. Твоя улыбка и смех сегодня дар глазам и ушам Непобедимого Солнца. Когда тень Луизы слезла с Никки и утекла за хозяйкой, мальчик всхлипнул и хрипло задышал. Он быстро, не глядя, ринулся вперёд. Цепкие руки схватили мальчика. — А? Девушки, молодые, искрящиеся, смеялись. Одетые в белые длинные платья, что были увиты стежками рисунков, словами чужого языка. Цветы увивали их головы, а волосы ниспадали до бёдер. — Мальчик-то какой хорошенький, — пролепетала одна. Лисья морда на её лице говорила с Николасом неподвижной пастью. — Но негоже в таком тряпье присутствовать на празднике Митры. Николас остолбенел. Ему на голову напялили пушистый цветочный венок, рубашку с него буквально сорвали. Пока его переодевали, он внимательно вглядывался в страшные морды масок: вокруг порхали вороны, выли волки, псы бегали на четырёх ногах, мычали истошно быки. Театральное представление вокруг было по-настоящему страшным, невозможным. Приснись такое человеку, тот бы предпочёл сразу умереть. Люди вокруг с таким желанием и мастерством вжились в роли, что сомнений не оставалось: вокруг не было ни единой человеческой души. — Помогите! — Николас схватил одну из девушек за руку. Пустые заячьи глаза уставились на него. — Я… Николас… Николас Закклай. Ведь вы меня знаете, отца моего точно знаете. Прошу, мне надо сбежать, помогите, прошу! Или… или скажите отцу, что я здесь. Меня должны искать, я… Она приложила пальчик к месту, где должны были быть девичьи губы, характерным жестом предлагая заткнуться. Девушки вокруг захихикали, а Николас разрыдался, и стон его резонировал с общим гомоном. — Ну, ну, — лисица вытерла слёзы мальчика. — Такое веселье же вокруг. Будешь плакать на таком великом празднике — тебя Митра накажет. Сейчас будет лучше. Она кивнула своей подруге, крупной брюнетке с оленьей головой, а та, сняв кулон с крупным кристаллом, открутила его наконечник, высыпала что-то на ладонь и поднесла под нос мальчика. — Вдохни, — промурлыкала она, — боль уйдёт, страх уйдёт, мир и покой овладеют твоим телом. Ещё неделю назад Никки может быть и отказался бы. Месяц назад он и подавно бы не посмотрел в сторону неизвестной гадости. Но сейчас он вдохнул носом со всей силы, которую ещё имел, закашлялся, на момент забыл, как дышать. А потом всё стало снова хорошо. До конца своих дней Николас будет пытаться вспомнить тот день, однако лишь сон будет даровать ему отрывки произошедшего. А как бы было любопытно ему помнить первое падение… Он старался шагать ровно, аккуратно прощупывая почву под ногами, но стопы словно погружались в жижу болота. Конечности онемели, краски стали до невозможности яркими, фигуры — чёткими, резкими. Запахи всей своей пёстрой массой кружили голову ещё больше. Николас смеялся, кричал, однако голос свой доносился как бы из толщи воды, и мальчик старался кричать громче, не чувствуя боли в глотке. Он падал, смеялся, падал снова — до кровавых кругов в области колен — и шёл дальше, смеялся, хлопал в ладоши и прыгал. Все тревоги ушли, страхи испарились, в голове было пусто. Он не мог думать чисто физически. Николас был словно заводным солдатиком, пустым, забавным, напролом несущимся через препятствия, пока не закончится заряд. Он, с необычайной для него смелостью, хватал чужаков за руки и кружился с ними в танце. Он искренне радовался такому огромному, высокому снопу из веток, кланялся ему, подражая другим, предвкушая, каким прекрасным будет огонь. И когда в залу втащили Дерека, который брыкался, плакал и вопил, Николас лишь показал на него пальцем и искренне рассмеялся. Чем громче трепыхался и пищал Дерек, тем разъярённее бушевала толпа. Дерек было почти вырвался, но лапа Адама-палача схватила его за загривок, приподняла. Ноги мальчика оказались над землёй. Пару раз его встряхнул и поставил на место, после чего запал ребёнка поубавился, страх и боль смешались и разлились по телу. Николас надумал подбежать, взять приятеля за руку, дать ему того же волшебного порошка, и они вместе бы беззаботно веселились. Только вот взметнувшийся палец Луизы приказал ему стоять на месте, и в эту секунду, посмотрев на плачущего, обессиленного Дерека, на высокую гору веток, в середине которой стояла довольно толстая палка, на верёвку у одного из мужчин, в голове начало потихоньку прояснятся. Однако мозг странно реагировал на происходящее, будто эмоции перепутались, сигналы были неверные, и Николас, уже осознающий, что ждало их впереди, продолжал смеяться, прыгать на месте. Он смотрел, как Дерека тащили к костру, как люди расступались перед ним и окружали плотным хороводом горку веток. Николас начал обречённо плакать, но тело не слушалось, ноги подбрасывали его в прыжке, руки отбивали весёлый ритм. Николас упал в тот момент, как Дерека привязали к длинной перекладине. Мышцы дрожали и горели. Оставалось только ползти. Он сгребал сухую землю, ломая ногти, смеялся, рыдал, пытался говорить. И тут — всполох огня. Медленно маленький огонёчек разросся до широкого рыжего обруча. Змейкой полз выше и выше, закручиваясь, облизывая сантиметр за сантиметром, подбирался к босым ногам. Дерек звал на помощь, просил о пощаде, клялся в вечном служении, клялся собой, потом отцом, матерью и всеми братьями и сёстрами. Когда на теле появилась испарина от жара, он стал просто голосить молитвы Святым. Люди вокруг встали на колени вокруг костра и молились своему Святому. Николас заворожённо смотрел, как дым обволок мальчика, как его белое одеяние в момент потемнело, как пламя лишь в пару секунд закоптило белую кожу на ногах. Потом вспыхнула одежда. Николас сел. Слюна текла по его подбородку, он начал раскачиваться взад-вперёд, всё ещё во все глаза смотря на костёр.***
Фарлан оторвал взгляд от книги и глубоко вдохнул. — Чувствуете? Леви кивнул и подошёл к камину. Встав на колени, он принюхался. — Да не, это не дымоход. Чистили же на той неделе. И тут словно сама Земля закричала или нечто, что таилось глубоко в её недрах. Гул вылезал из-под ног и окутывал Трущобы. — Опять, — Магнолия вздрогнула. — Не люблю, когда это бывает. Это странное явление происходило несколько раз в год, но никто никогда не мог точно объяснить, с чем же оно было связано. Кто-то предполагал землетрясение, кто-то, что под районом находилась шахта. Однако конкретного вреда, кроме ужасного воя и дыма, оно не приносило. Оставалось переждать. — Скоро кончится, — спокойно сказал Леви и продолжил смазывать маслом тросы привода.***
«Кто кричит из огня? — заворожённо подумал Николас. — Там ведь только огонь. Кто кричит из огня?» Лишь только голос из огня затих, толпа восхищённо закричала. Люди от радости, в экстазе рвали на себе одежду, целовались, отбивали лбы в поклонах, кидали букеты в огонь, в неуёмной радости плакали и благодарили своего чудотворного Бога, прося его с милостью принять их дар. Николасу казалось, что он сейчас умрёт. Он сходил с ума. Глаза его, потемневшие, затуманенные, посмотрели на дым, что улетал через отверстие в потолке. Маленький Никки Закклай молился этому дыму, прося, чтобы он донёс весточку сестре, рассказал ей, где прячут её брата. Кроме этой наивной надежды внутри не осталось ничего, и он потерял сознание.***
Дым не донёс известие, и вот Николасу шестнадцать. Столько было сестре, когда его забрали. А было это… ох, вечность назад. На самом деле в этом месте тяжело следить за ходом времени, и до вчерашнего дня мальчик и не подозревал, что вот уже семь лет, как Митра стал его отцом и матерью, а имя сестры далёким эхом отзывалось в памяти. Морган. Он всегда думал, что в имени было что-то булькающее, словно звуки при полоскании рта. Николас улыбнулся: сестра бы скорее всего рассмеялась с такой идеи. Поднял взгляд на статую. Судя по серовато-лиловому свету из потолочной расщелины, сейчас раннее утро. Солнце, ещё сонное и вялое, медленно вставало из своего укрытия, и скоро должно было раскинуть лепестки лучей, скинуть один в их вечно тёмную крепость и осветить лик Митры. Николас любил размышлять над миром наверху, вспоминать красоту природы, которая сменила своё разнообразие на грязь Подземелья. Семь лет, как большего он и не видел. Семь лет, как он уже и не Николас Закклай, а просто брат. Николас любил этот просторный зал, любил свет, настоящий, чистый, что летел сверху, из далёких далей, куда путь ему был заказан, любил воздух, который здесь был чище любого другого места в Подземелье. Любил думать, что дышит тем же воздухом, что и сестра, смотрит на свет, который грел и сестру. Он всегда думал о ней, это помогало ему справляться. И как бы была расстроена Луиза, узнай о том, что его «разум ещё не очистился». Нет, он любил и Луизу, любил их всех, братьев и сестёр, любил Митру, ведь мало-помалу познавал красоту его учения. Но порой внутри становилось так больно и тягостно, и тогда мальчик знал наверняка: боль была не его, боль была сестринская. Когда ему становилось неожиданно весело, смешно или грустно, то всё это принадлежало его сестре, не одной из сестёр, а той самой — смешной, с булькающим именем, весёлой, до боли в сердце понимающей и доброй. Николас это точно знал, ведь здесь, в этой вечной темноте, нельзя чувствовать больше, чем покорное смирение. А там, наверху, сестра жила. Мысль эта приводила Никки в восторг. Детская глупая обида давно ушла, осталось лишь нежное тепло внутри от осознания, что его любили, возможно, любят до сих, и что любил и любит он. Луч медленно полз от ног быка к загривку, к рукам Митры с кинжалом и наконец к лицу. «Пора открывать храм». И Николас медленно направился выполнять работу, единственную, которую умел: нести свет Всевышнего.
