Глава 11. О судьях и палачах
29 сентября 2022 г., 15:45
Искра, искра в темноте, где мой сир, подскажешь мне? Устою я? Пропаду я? Пусть костёр горит во мгле. Стивен Кинг, «Стрелок»
Не говори гоп, пока не перепрыгнешь. Морган, девушка напористая, думала, что смогла подготовить себя к испытаниям, которые сама на себя навлекла. Всё же вышло куда сложнее. Поступить в Полицию оказалось делом более замороченным, чем предполагалось. Отвыкнуть от жизни, где всё для тебя, где, несмотря на большую семью, твои желания исполняются словно по мановению волшебной палочки, было сложной задачей. Старые клозеты, душевые без занавесок, спальни на шесть человек, жидкие каши на завтрак и недоваренный картофель на обед — всё было настолько кардинально новым, что Морган искренне и простодушно растерялась. Вдобавок к службе, тренировкам, теоретическим занятиям приходилось приноравливаться к обычным повседневным вещам, которые для одних — быт, для Морган же целое событие. Постирать вещи — вручную, залатать дыры на порванной рубашке — сама, дежурство в столовой — учись работать шустро, сложно встать и лечь спать по указке — привыкай. Морган нужно было перестраивать себя полностью. Говорят, что человек должен пройти огонь, воду и медные трубы, чтобы утвердиться сильной, матёрой личностью. Девушка бы добавила ещё один компонент: испытание куревом. Как же хотелось сладко посмолить, закрутить тонкую папиросную бумажку, насыпав туда горстку душистого табака, глубоко вдохнуть одуряющий дым, медленно выпустить обратно, балуясь, выдувая сизые колечки… Мечты. И ночью, слушая, как похрапывала соседка на верхнем ярусе кровати, а сквозняк в худых окнах колыхал занавеску, Морган буквально слюной давилась от воспоминаний о беззаботной, счастливой юности. Когда летишь на приводе, моргать не рекомендуется. Скорость настолько огромная, что любой сучок, любая веточка может стать твоим палачом. И в очередной раз исцарапав лицо о деревья и натерев кожу ремнями привода, Морган пришла как-то к осознанию, что просто наказывает себя. Провинилась, недоглядела, теперь получай по заслугам. Сама же стала судьёй, сама же исполняла приговор. Невозможно и думать было, чтобы продолжать былую жизнь: воспоминания о брате стали воплощением совести и грызли девушку изнутри. Некая высшая сила хотела, чтобы у Морган всё получилось, и последней в десятке лучших оказалась именно она. Всё время по краю, каждый раз на волоске. Кадетка так чуть и не погибла на экзамене по приводу: переволновалась, замешкалась, а тут на — дуб, огромный, не охватишь вдвоём. Если бы не подаренное мгновение и не ловкие, уже знающие что к чему пальцы, оказалась бы Морган жижей на шершавом стволе. Потом было распределение в Яркел, районный город Стены Сина на западе, и тут-то прелести полицейской жизни предстали перед Морган во всей красе. Первый рабочий день вызывал мандраж. В фантазии юной девушки на неё сразу посыплются интересные, интригующие дела, расследование за расследованием, опыт будет полнится раскрытыми преступлениями, вскорости и имя Морган Рид станет нарицательным, как у Бартоломью Рида из книг. Однако всё оказалось куда прозаичнее. Старшие офицеры, познав мастерство халявы и лености, кидали большинство дел на новоприбывших. И вот, Морган, в белой отглаженной рубашечке с накрахмаленным воротничком и начищенных сапогах, была отправлена на своё первое задание: труп в выгребной яме. И ни тебе белой рубашечки, ни ручек чистых. Зато всё стало сразу ясно. Да и в трупе тайны не нашлось: кабак, драка, мёртвое тело. Дело закрыто. Потом были километры бумажной волокиты, словно штаб Полиции был местом поклонения бюрократии. Но то первое тело, та бессмысленная, смешная смерть, тот запах, рука, что торчала из кучи дерьма, смех местных зевак, когда Морган по колено в мерзкой жиже, пыталась нацепить на труп верёвку и вытащить, — вот что горело самым ярким воспоминанием из всей карьеры Морган, начиная от Полиции и заканчивая частным детективным агентством. Трупы в подобной работе дело обычное. Другой вопрос заключался в том, как вдолбить в упрямый мозг мысль, что живой человек, дышащий, любящий, желающий, боящийся, запросто может превратиться в смердящий кусок гниющего мяса в яме с дерьмом. Впрочем, мир всегда может продемонстрировать, что предела жестокости нет. Несмотря же на это, есть одна категория смертей, которая всколыхнёт самого бывалого офицера: детская смерть. — Это не он. — Посмотрите, пожалуйста, внимательнее. Дело было в том, что внимательнее смотреть не хотелось. Она вздохнула. Лицо горело, злоба заполняла её жгучим потоком: злоба ли от страха или от ощущения, что её пытаются надурить. Морган не хотелось думать, что она трусиха, так что выбор пал на второй вариант. — Вы смеётесь надо мной? — Простите, мисс? — патологоанатом поправил очки и нахмурился. — Как удобно, что у трупа нет головы, да? — Морган схватила белую простыню и сорвала с кушетки. Обнажённое тело маленького мальчика предстало перед ней. Мёртвое, посиневшее тело. «Соберись». И правда, нужно было сосредоточиться, вспомнить, сравнить. К чёрту хотелки и страхи. Возможно, сейчас от неё зависит больше, чем когда бы то ни было. Морган протянула руку, но замерла. По спине текли капли пота, ворот рубашки душил. Она резко сняла форменную куртку Полиции, кинула на пол. Закатала рукава. Закрутила волосы, спрятала под рубашку. В общем делала всё, чтобы отсрочить тот момент, когда ей нужно было прикоснуться к лежащему на хирургическом столе трупу. — Думал, вас, солдат, учат, как нужно реагировать на мёртвые тела. — А я думаю, твоё, очкарик, дело маленькое. Так что закрой рот, — спокойно произнесла Агата. Девушка стояла, облокотившись на стену. Признаться, ей было тоже не по себе, и стена помогала держать равновесие, ибо девичье тело сотрясала неуёмная дрожь. Страшнее всего было то, что труп был детский, изувеченный, словно разобранный и кое-как собранный обратно конструктор. Пахло ужасно спиртом, лекарствами, металлом, было холодно, мрачно. Хоть с криком выбегай. Но девушки держались, терпели. Морган приподняла уголки губ. Она чувствовала взгляд подруги, которая решила всё-таки держаться на безопасном расстоянии. Однако её присутствие помогало, и Морган не приходилось оставаться один на один с этим. Когда отец отправил письмо с новостью о том, что Николаса, возможно, нашли, точнее обнаружили его останки, Морган ринулась в столицу. Кэт и Ивона находились на задании в близлежащем городке, поэтому Агата настояла, что поедет в Митру тоже. Солдатская жизнь сблизила четверых, и новость о том, кто на самом деле была Морган Рид, новостью уже не была. Под тяжестью чувств и совести, Морган, однажды напившись вусмерть, со слезами и икотой поведала друзьям свою тайну. Те же отнеслись ответственно к данной информации, и дальше женского круга она не ушла. Морган вспомнила, чему её учили в кадетском корпусе и в Полиции, попыталась настроить себя на хладнокровную солдатскую волну и начала осматривать тело. Очевидно, что оно некоторое время пролежало в воде. Произошёл так называемый феномен «Перчатки смерти»: после нахождения в жидкости верхний слой эпидермиса на руках и стопах отходил от дермы. Когда Никки был совсем маленький, он поскользнулся на лестнице в их доме и приложился на металлические перила, сильно поранив руку. Был шрам. Морган приподняла худую, словно веточку, руку, повернула ладонью к себе. Сложно было сказать, но никакого шрама на отслоившейся кожи она не обнаружила. — Это не он. Ещё раз говорю. — Ваша мать думает по-другому. — Не стала бы я рассчитывать на её здравомыслие, — Морган положили руки в медицинских перчатках на край столешницы. Снова медленно осмотрела тело. Она тщетно пыталась вспомнить, какого роста был Никии. Кажется, он доходил ей по грудь. А труп этого ребёнка выглядел совсем маленьким. Или это её мозг выдумывал оправдания? Сложно было сконцентрироваться, но сердце подсказывало однозначный ответ: не он. Она спокойно осмотрела ноги, пах, туловище, грудь, шею, а дальше и осматривать было нечего. Пустая оболочка перед ней ничего не подсказывала, не давала ни намёка. — Значит, это ваш однозначный ответ? — Да, — Морган напоследок пробежала глазами труп. Неуверенная, боялась проглядеть чего. — А что насчёт одежды? Тело нашли в премиленьком когда-то костюмчике: твидовые шорты, шёлковая рубашка, белая, видимо, в былое время, пара аккуратных лакированных ботинок. Похоже, подумала сначала Морган, похоже на его одежду в тот вечер. Но точно ли она помнила? Не верила она ни себе, ни своей памяти, ни людям, что давили на неё, вытягивая из неё скорбный вздох и простое: «Он». Только тщательно осматривая одежду, пробуя стежки пальцами, вдыхая илистый запах от ткани, пропитанной речной водой, Морган уже была внутренне уверенная, а оттого довольная, что малыш на каталке был не её братом. — Я бы вам посоветовал прийти сюда вторично. Шок искажает восприятие. Это бы облегчило душу вашим близким. «Нахуй пошли мои близкие». — Я подумаю, — холодно сказала Морган, прикрывая труп простынёй. Поломанное безымянное тело снова спрятали от слабых, чувствительных человеческих глаз. Выдаст ли оно свои тайны когда-нибудь? Наверное, Морган было плевать.***
Морган смотрела в потолок, вспоминала, чувствовала опустошение внутри. То ли после болезни и тяжёлых дней (недель? месяцев?) в лихорадке и тошноте, то ли от осознания бессмысленности её трепыханий, но женщина ощутила, что ничего не ощущает. Она устала, будто отдача от всей проделанной за многие годы работы навалилась на больное тело, придавила, раскромсала. Лишь мышцы пульсировали, кости ломило, словно их кто-то прокручивал, как карандаши в точилке, да голова непрестанно болела. И больше ничего. Мыслей не было, прошлое и настоящее смешалось в точке на потолке, и Морган душевно умирала, очень замученная, выдохшаяся. Бег на месте — вот чем она занималась последние десять лет. Какая глупость. Она вздохнула, глубоко, со свистом, ощутила, как от неё разило потом. Но было слишком плевать, и, словно один вздох потратил все силы, глаза закрылись. Муторный болезненный сон пришёл на некоторое время забрать слишком грузное бремя боли. Её разбудил шаркающий сухой звук. Она склонила голову набок, скосила глаза. В комнате была девушка. В белом платье и чепце, она стояла спиной к кровати, подметала, время от времени мыском сандалии оттирая грязь от пола. Морган равнодушно наблюдала за ней. Девушка как-то медленно орудовала метлой, движения были вялыми, она всё косилась на дверь, на лице отражалась настороженность. Вот она невзначай подвинула канделябр, откашлялась, стукнула метлой о стену, громко вздохнула. Морган приподняла бровь: девушка зачем-то пыталась разбудить её. Потом та резко повернулась к кровати, ахнула, не ожидав встретить пристальный взгляд женщины, и отпустила ручку метлы, но быстро спохватилась, крепко сжала её. — Пугаешь-то чего?! — зло зашептала девушка. Морган открыла рот, но вместо слов — сиплый отголосок. Теперь она чувствовала, как отчаянно ей хотелось воды. Кажется, гостья сообразила. Она подбежала к тумбочке, налила воды в глиняный стакан, поднесла к сухим, потрескавшимся губам женщины. Пить было больно, неприятно, о вкусе воды и говорить было нечего — она была старая, подтухшая, словно глотнула из реки. — Спасибо. — Говорят, ты из Полиции, — девушка села на кровать. Она была возбуждена, красивое лицо покраснело, глаза лихорадочно горели. — Я Вивьен О’Нил. Моя семья должна меня искать. Они не из этих чокнутых, семье моей угрожали. Меня похитили! Ты ведь с подкреплением, так? Скоро ведь будет облава, или как это зовётся, да ведь? Или у тебя есть план, как нам выбраться? Я в любой момент готова! Только скажи. Что ей было сказать? Прости, родная, но я импульсивная дура, что полезла в воду, не зная броду? Или наврать, мол, да, помощь близко, пакуй чемоданы? Морган смотрела в бурлящую надежду в глазах девушки, собиралась что-то сказать, только её затянувшееся молчание само за неё всё выдало. Девушка открыла от изумления рот, подскочила, обняла себя за плечи. — Быть не может, — Вивьен зачем-то взяла метлу в руки, стала ходить с ней по комнате. — Я здесь больше не протяну, не могу. Хватит. Лучше сдохнуть. Они все чокнутые, они все звери. Не могу… Морган приподнялась, облокотилась на спинку кровати. Ты не первая, подумала Морган, и не последняя, кого я разочаровала. Будем знакомы. — Вивьен, — девушка не отозвалась. — Вивьен! Морган лишь немного повысила голос, но девушка испуганно воззрилась на неё и подбежала к кровати. Вплотную сев к ней, Вивьен зашептала: — Не кричи! Здесь не кричат. Мне и вовсе запрещено с тобой говорить. Так что не подставляй меня. И слушай внимательно. Делай, что велят, иначе накажут. Проповеди не слушай, я пою внутри себя песенки, какие-нибудь заедающие, детские, чтобы не воспринимать. Смотри в пол, эмоций просто так не проявляй. Не доверяй никому, особенно тем, кто приходит в церковь из Подземелья. Тебя будут проверять, поэтому не ведись на предложения о помощи и побеге: всё ложь. И ещё раз — сказали, выполняй. Девушка плакала. Морган растерянно смотрела, как быстро двигались губы Вивьен, слушала, как та шмыгала носом. Протараторив речь, та вытерла рукой нос, промокнула рукавом глаза и уставилась в стену. Морган коснулась пальцами плеча О’Нил, но та резко встала, начала снова подметать. — И ни слова о том, что я тебе сказала. — Со мной был мужчина, — Морган перескочила с темы. — Он жив? Вивьен не оборачивалась и какое-то время молчала. — Живой, только толку от него не больше, чем от тебя.***
Зеркал в этом месте не было. Брат Морган что-то говорил о тщеславии и нарциссизме, но Леви не слушал. Он вообще не воспринимал местные речи. Ну, слушал или не слушал, бриться приходилось вслепую. Воды он мог взять только в неглубокой глиняной миске, так что и в отражение её не посмотришь. Туповатое, слепое лезвие опасно ползло по подбородку и шее, но движения были выверенные, строгие. С каждым разом, как думалось Леви, будет выходить аккуратнее. Он не жаловался, терпел, всегда напряжённый, готовый обороняться. Экстремальные ситуации вынуждали мозг активно думать. Тут и уловки придумаешь, научишься изворачиваться. Перестроился он быстро: спал интервалами по минут двадцать, а проснувшись, озирался, вслушивался в темноту, старался среди дня уделять время сну; к еде сначала принюхивался и смотрел, как едят остальные, и только потом начинал сам; изучал людей, старался держаться подальше от наиболее двинутых. Научился даже считать время по проповедям: они ходили на утреннюю и вечернюю, первых вышло семь штук, вторых — шесть. Значит, он здесь уже почти неделю, не считая трёх дней, проведённых в камере. И всё это время Леви не видел Морган. Николас сказал, что она больна, и все эти семь утренних и шесть вечерних молитв они, прихожане, просили Митру дать сил «женщине из верхнего мира». Люд местный жил по расписанию, так что неделя прошла как один тягучий, больно долгий день. Вставали, скорее всего, очень рано, но тут не угадаешь. Шли в зал со статуей Митры, становились на колени, молились. В это время было довольно холодно, свет, серый, невзрачный, летел с потолка. Потом был завтрак, но перед самим приёмом пищи, уже сидя за столом, сектанты опять молились: спасибо за подаренную пищу, Господе. Леви в первое своё утро за общим столом лишь оглядывался. После трёх дней без еды и воды желудок скрутило в такой тугой узел, что, казалось, он больше в жизни куска в рот взять не сможет. Они сидели в узком помещении, где был лишь длинный стол. За столом же сидело шестнадцать человек, не считая Палача, который тенью везде сопровождал Леви, и Паука, лысого, худощавого парня из Трущоб, который то жил здесь какое-то время, то исчезал. И тогда-то, пристально приглядываясь ко всем, он почувствовал, что за ним тоже наблюдают. Девушка. Она медленно подносила ложку ко рту и не упускала шанса взглянуть на него исподлобья. Другие спокойно себе ели, и Леви для них событием не стал. У девушки глаза бегали, густые брови были нахмурены. Очевидно было, что она не из местных. С ней-то Леви решился заговорить. — Если она такая знатная, так чего же ваши медлят? — Мне-то почём знать. Они говорили через запертую дверь. Пока вся дружная сектантская рать ещё не вполне доверяла Леви, его запирали в комнате почти на целый день. Могли дать работу, веник, например, сплести, зерно перебрать, но в руки никакие инструменты не давали: мало ли что утворит. И вот, когда Вивьен в коридоре соскребала с пола присохший воск со свеч, удалось переброситься парой слов с Леви. — А у неё-то есть какой план? — Насколько я знаю, нет, — Леви закрыл глаза, облокотился на дверь. — Всё пошло по пизде. Остаётся ждать, что придумают наши напарники сверху. — А ты так и собираешься сидеть здесь и веники плести? — послышался недовольной голос за дверью. — Будто у меня есть выбор, — вздохнул. — Если уж ты такая деятельная, достань мне пару шпилек или что-то подобное. — Ты собрался бежать? — Нет, пока что. Но такие вещи лишними не будут. Рассуждая о своём уделе, Леви пришёл к двум моментам: во-первых, их не убьют. Идиоты надумали сделать их полноправными членами секты и отчего-то решили, что Морган и Леви позже станут их информаторами, своими людьми в нужных кругах. Не совсем было ясно, как они хотели добиться от них двоих покорности, но ответ напрашивался один: угрозы. Во-вторых, всё веселье начнётся, когда Морган оклемается. Леви смахнул волосы со лба, кандалы на запястьях звякнули. В глаза бросились грязные ногти и подушечки пальцев от немытого зерна. Сощурился брезгливо. Какое же поганое место…***
Горячей водой и ванной Морган, конечно же, не обеспечили. Принесли тазик с холодной водой, тряпку, маленький сухой кусок мыла, в трещинах которого собралась грязь, белое длинное платье из грубой ткани. А ещё на этот раз с ней была Ванда. Морган подозрительно следила за ней. Та впорхнула голубкой, поставила тазик, пододвинула стул к кровати, потом выпрямилась и уставилась на женщину. Морган вылезать из-под одеяла была не намерена. — Кусаться хоть не станешь? — Нет. — А что я укушу в ответ. — Бог наш Митра вам судья. Меня же осудит за мой гнев, принесший вам боль. Морган медленно моргнула. — Что ж, — она откинула одеяло после минутного ступора. — Раз так, то я могу и сама помыться. — Нет, мне приказано помочь вам в омовении. — Будешь силой у меня этот огрызок вырывать? — Морган указала пальцем на мыло. — Нет, но мой брат Адам в таком случае окажет мне любезность. Морган улыбнулась. В этой пассивной, простодушной угрозе было столько живого, саркастичного, что в Ванде промелькнул человек. — А ты настроена серьёзно, — усмехнулась Морган и стянула через голову ночную рубашку. — Тогда за дело. Голова ужасно чесалась: то ли от того, что Ванда плохо промыла волосы, то ли у Морган уже завелись вши. Чесалось и всё тело, ведь платье ужасно кололо, натирало кожу, особенно в области груди. А сандалии точно были не по размеру, хоть босиком ходи. Пальцы слегка вылезали с краёв подошвы, что могло закончиться плачевно. В таких не побегаешь. Когда девушки закончили, пришёл Палач, или брат Адам, как все его здесь звали. Он принёс кандалы. Закрепив руки спереди, Морган повели по коридору. Он был узкий, тёмный, справа и слева шёл ряд дверей. Потом они повернули направо, открыли дверь, прошли ещё, завернули снова. То был целый муравейник, лишь долгие годы жизни здесь могли научить ориентироваться. Они вошли в более крупное помещение с длинным столом, довольно хлипким на вид. Скамьи тоже не отличались добротностью, та, что справа, и вовсе шаталась от любого движения. Морган увидела Леви. Он положил руки в кандалах на стол, внимательно следил за ней. Леви похудел, щёки у него впали, круги под глазами стали чётче. У него немного отросла чёлка, а на щеке виднелась царапина, будто он порезался во время бритья. Натужено улыбнулась, кивнула Леви. Он приветственно моргнул в ответ. Её посадили напротив него. И тут же кто-то схватил её руки. — Мы так рады вас приветствовать в нашей обители! — пожилая женщина, сухая, вся шершавая на вид, придвинулась к Морган. — Так рады! Так долго овца искала своего пастыря, и вот она наконец в своём стаде! Мы молились за ваше здоровье, и Митра выкармливал вас своей безграничной мощью, дабы тело и разум ваши очистились и преисполнись благодатного света. Чудо воплоти! Так ведь? — О, — Морган скептически приподняла бровь. — Вы определённо правы. — Ваш друг не очень разделяет наши взгляды, но уверена, что вы, моя премиленькая, сможете с лихвой восполнить свой скудный душевный запас нашим учением. Я вижу потенциал в ваших глазах! Вы кровная сестра нашего уважаемого Николаса. А с таким братом любой обретёт высшее знание и последует ему. Морган опустила взгляд на костлявые руки, что спокойно гладили её запястья в кандалах. Она резко развела руки, насколько позволяла цепь, и металл звонко крикнул в глухом пространстве. Старуха отпрянула. — Знаете, — начала женщина, резво почёсывая голову, — у меня подозрительно чешется голова. Педикулёз — дело заразное и неприятное. Давайте сохранять дистанцию. Вот-вот — и металл начнёт плавится на руках от злости. Морган взглянула на свои ладони. Зарубцевались порезы, белые нити кроили карту жизни, пересекая линии судьбы. Болезненное отупение отступало. Тело будто наливалось животворящими соками, мозг заводил механизм, и, хоть со скрипом, тяжело, но организм вспоминал себя. Страх, ненависть, фрустрация — всё вновь смотрело глазами Морган, шевелило её языком, пугало местных старух. Сердце требовало бунта и борьбы, а мозг тихо просил остыть. Люди вокруг, все будто на одно лицо, блёклые, с одним выражением на лице, что мужчины, что женщины… да что с ними не так?! Шли медленно, тихо переговаривались, с любопытством смотрели на новоприбывшую. И каждый, проходя мимо Морган, здоровался с ней, кланялся, выражал удовольствие в таком скором её выздоровлении. Так и порвала бы их всех на части. Внезапно приступ клаустрофобии пронзил тело: она находилась не просто в аду, но в его подвале, так далеко от света, поглощённая холодным подземным камнем и трупным молчанием. Ей стало жарко, она часто задышала. Запаниковала. Морган тяжело сглотнула, сжала ткань платья на груди. Постаралась успокоиться, но переговоры людей вокруг, шуршание их ног, скрип скамейки так ухали в ушах, что разрывали барабанные перепонки. И тут её ударили по ноге. Она подняла взгляд. Леви слегка налёг на стол и прямо посмотрел ей в глаза. — Успокойся. Дыши. Старуха рядом всплеснула руками: — Вам, милая, не здоровится? Морган смотрела на Леви, не реагируя ни на что вокруг. Он выглядел уверенным, сердце его не трескало грудную клетку в ужасе, сознание его работало целостно. Удивительно, но Морган быстро заражалась этим состоянием. Он просто смотрел на неё, не хмурясь, терпеливо, размеренно, а Морган уже знала, что они выберутся, что всё решится, всё закончится. Когда лёгкие наконец расправились и заполнились воздухом, Морган, вздрогнув всем телом, начала потихоньку контролировать себя. — Спасибо. Леви кивнул, сел на место. Морган всё ещё смотрела на него, но бешеный блеск в глазах уходил. Не сказать, что разведчик принимал испытания, будучи абсолютно спокойным. Ему было физически неприятно. Он брезговал одеждой, людьми, едой. Касаться мебели было мукой. Его буквально встряхивало, когда он слышал чавканье за столом, дыхание этих людей, не дай ещё невольно прикоснутся к нему. Это была не его стихия, но он её прекрасно знал, потому что ей же и был выкормлен. Он нервничал, потому что был беспомощен как никогда, потому что неподвластные обстоятельства вынуждали по-скотски подчиняться, потому что чувствовал ответственность за Морган. Хотя с какой стати? Она их сюда завела, её вина. Но привычка быть всегда и везде самым-самым, рубаха, блять, его парень, вынуждала думать, что и сейчас, на чужой, непонятной, непознанной территории, всё и вся должен решить он. — Здравствуйте, дорогие братья и сёстры. Морган резко обернулась. Николас, ведя под руку Луизу, вошёл в помещение. Дочь Луизы, Лу, своей прыгучей, гигантской статью вошла следом. Обрамляя её круглое, мягкое, словно тесто, лицо, был обмотан бинт. Морган почему-то злорадно усмехнулась: видимо, неплохо она засадила ей в рожу стекла. Все присутствующие резво подорвались, даже древняя старуха рядом с Морган и то проворно вскочила. Так и засияли лица у людей, как завидели молодого человека. Тихо, опустив голову, призраком проплыла Ванда. — Прошу садитесь. Николас галантно отодвинул стул для Луизы. Та, обмякшая, болезненного вида, села. Очевидно, она переживала последствия встречи с Морган тяжелее своего отпрыска. Лу простодушно загремела стулом и плюхнулась на него. А потом посмотрела своими влажными, не по годам детскими, большими глазёнками на Морган. — Она, — указала Лу пальцем на Морган, — плохая! — Дочь моя, — Луиза похлопала по столу ладошкой. — О чём мы с тобой говорили? Прощение путь к благодати. Эта женщина сполна поплатилась за твою боль. — Я хочу, чтобы она себя наказала. От этих слов Морган стало не по себе. Она вцепилась ногтями в подлокотники. — Наши гости пока ещё не знакомы с правилами этого места, — начал Николас. — Их время ещё придёт, ведь лишь когда человек осознаёт грех и имеет силу предать себя наказанию за него, тогда только обретается сила духа и его осознанность. Сегодня будет шанс им показать. Но для начала молитва. Ведь это твоя первая молитва здесь, Морган, так ведь? Морган не ответила. Она в упор смотрела на Николаса, но ни одна чёрточка на её лице не дрогнула. Нрав, несомненно, её был горяч, но правила игры везде были одни: потеряешь контроль — ты труп. Работая в Полиции, всякого отребья навидаешься. И если начать их презирать, бояться их внутренних демонов или поддаться на слёзы раскаяния и уговоры о пощаде — в общем, испытать к ним хоть кроху любой эмоции, — дело провалено. Вот и Морган решила, что сейчас человек перед ней лишь человек, без имени, родства, прошлого и будущего. Оболочка, что пыталась вывести её из себя. — Так помолимся же, — громко произнесла Морган. Леви был доволен. Морган на крючок не попадалась. Молодец. Остальные восприняли энтузиазм Морган за чистую монету и все, довольные, склонили головы. В это время Вивьен разливала в миски похлёбку. Она же уловила сарказм в голосе детектива, и её это настолько порадовала, что чуть не заставило в голос рассмеяться. Держалась кое-как, а ведро в руках с едой слегка подрагивало. Ванда клала всем краюшку чёрного хлеба, твёрдого, почти что сухаря. — Митра, всевышний наш, путеводная звезда и наставническая рука, строитель великого города над нами, солнце наше, гонитель тьмы, благодарим тебя за пищу нашу и за возможность разделить её с братьями и сёстрами, твоими детьми. Дай с этой едой нам сил нести своё бремя, следовать твоему пути, не усомниться, помоги передать свет истины всем тёмным, не познавшим созданиям твоим. Морган лбом упёрлась на сложенные руки и рассматривала сероватую жижу. Самое интересное, что она почти ничем не пахла. У Кэт в офисе много цветов и для них всегда стоял графин, дно которого позеленело, с настоявшейся водой. Вот примерно так пахло это нечто в миске. Морган, немного подняла голову, посмотрела на Леви. Усмехнулась. Она была готова поклясться, что тот заснул. Слишком ровно дышал. Пока все предавались молитве, Морган постаралась разглядеть каждого. Как и при первом впечатлении, во всех них было нечто общее, от мимики до голоса, будто те и правда были родственниками. Две старухи, пятеро мужчин лет по пятьдесят, четыре женщины того же возраста, Луиза с дочерью, Ванда, Вивьен, Палач и Николас — вот и вся община. «Где Катрина?» Имя, которое пришло на ум в кабинете Эрвина. Катрин и Вивьен пропали относительно недавно. Морган не заметила в окружении четырнадцатилетнюю девочку, отец которой, уважаемый врач, имел смелость заявить о халатности полицейских при задержании одного парнишки-хулигана. Мальчик, к слову, не оказывая сопротивление, почему-то был избит так, что череп его треснул как яйцо. Врач, осматривавший тело, молчать не стал. Был ли он ещё одной жертвой шантажа секты или являлся ярым её сторонником, прикрывшем своё преступление против родного ребёнка заявлением в их агентство? — Катрин, — задумчиво почти беззвучно промолвила детектив. Рядом черпак громко стукнулся о края деревянной бадьи. — Заткнись, — прошептала Вивьен, что наливала суп старухи слева, в самое ухо Морган. — Потом. — … но перед тем, как приступить… — объявил Николас. Леви открыл глаза. Что-то было не так. После молитвы обычно все начинали есть, неизменная простая деталь. Он сел ровнее, приготовился. — … я бы хотел рассказать о некоторых правилах этого места, — Николас окинул взглядом присутствующих. — Мы — люди избранные. Горделивость нам чужда, но, будем признавать очевидную истину, наша миссия сложнее, чем миссия наших братьев и сестёр на поверхности. Мы оберегаем лоно Митры, поддерживаем святость, благодетель, наши молитвы, разлетаясь в каждый уголок Подземелья, просачиваясь наружу, берегут сон и покой людей. Мы одновременно и голос, и уши, и глаза, и длань Непобедимого Солнца. Мы оберегаем местных, даём им еду, тепло, а главное — святое слово. Ведь не хлебом одним будет жить человек, но и всяким словом Божьим . Однако не так-то просто держать в узде тьму нашу человеческую. Мы лишь твари, что боятся, злятся, испытывают низменные потребности. Когда загоняешь зверя в угол, он становится яростнее. Так и с бесами нашими: нужда придаёт тьме сил. Поэтому и существует ряд строгих правил, исполнение которых сулит возвышению помыслов и преобразованию сердец наших, а без сего шанс на жизнь в царстве Бога нашего немыслим. Николас говорил ровно, даже монотонно, но что-то в его голосе, глубоком, с хрипотцой, было притягивающее. Сектанты чуть ли в рот ему не смотрели, ловили каждое слово, кивали, переглядывались удовлетворительно. Их тешили комплименты, обёрнутые в сверкающую благодать, возвышенные слова придавали значимости их вечному бдению в одинокой, гулкой темноте. А Леви и Морган, совершенные чужаки в стане верующих, слушали, и сами чувствовали себя зверьми, о которых говорил Николас: так были напряжены их нервы, тела, мысли, взгляды. Они ждали апогея тирады, за ним непременно последует нечто непредсказуемое. — И одно из важнейших правил — не причини вреда ближнему своему, особенно слепому, не нашедшему света великого, ещё по сути дитя. Ванда, прошу. Покорный, спокойный вид. Ванда, такая невесомая, прозрачная, отстранённая, но с тем невероятно красивая в своём неземном облике, подошла к Николасу. Он ей улыбнулся, задрав голову. — Морган, подними, пожалуйста руку. Ей показалось, что она ослышалась. — Не поняла… зачем? — Подними. Леви уже почти и не сидел на стуле. Привстав немного, готовился в любой момент прыгнуть. Просчитывал варианты: если резко отодвинет стул, ударив Палача, что неизменно стоял за ним, по коленям, может, уличит момент… Момент для чего? Побег? Смешно. Драка? Убийство? Кого, и послужит ли это какой-нибудь цели? Забывшись, Леви повёл рукой, чтобы схватить нож, но вспомнил — не было тут столовых приборов, максимум глиняная ложка. Бифштексы тут, простите, не подают. Он посмотрел на оторопевшую Морган, которая, словно во сне, поднимала руку. — Что это за шрам на твоей руке? — Укус, — ответила Морган. — Чей? Морган открыла рот — и всё поняла. Она резко опустила руку, усмехнулась, постаралась задорно прищуриться, но голос так и норовил сбиться с задаваемого чёткого ритма. — Собака покусала. — Правда? — Николас улыбнулся. — Ага, пред… Тут старуха слева схватила её за плечо и снова вплотную пододвинулась. Она была ниже Морган, и детектив смотрела на почти лысую голову, с очень редкими, липкими на вид, волосиками. — Ты, миленькая, не балуй. Не смей глумиться. Ванда достойная сестра, благом будет для неё принять своё наказание. — Мария права, — Николас посмотрел на Ванду. Та стояла ровно, лицо малокровно бледное, в глазах лишь бесился да сверкал недобрый огонёк. — Ванда знала правила общины, с молоком матери они вошли в её тело. Ты, Морган, — нет. Поэтому твоё преступление против наших сестёр, — он медленно повернулся к Луизе, потом к Лу, — будет прощено. Пока. Поэтому за испытанный низменный страх и злость, за боль твою, Ванда должна понести кару. Леви уже трижды обвёл всех взглядом. Кто мог оказать ему сопротивление? Он знал, что Палач никогда не вносит оружие сюда, но тот и без него прекрасно бы справился с тем, чтобы раскроить черепушку Леви о стенку. При условии, если Леви замешкается. Ещё пятеро явно истощённых мужчин, но у тех был шанс лишь в количестве. Неистовая Ванда и эта здоровенная тётка Лу… Леви посмотрел на кандалы. С этим дерьмом на руках не особо повоюешь. В минуты сильного напряжения у него иногда сводило мышцы лица, отчего челюсти сильно сжимались, и пока подобный спазм не пройдёт, он даже говорить не мог. — Морган, — еле как разжал зубы Леви, — спокойно. Морган не повернулась к нему, смотрела на брата, исподлобья, зло и одновременно вопрошающе. Луиза, мягким движением откинув край платка, которым была укрыта, подала Николасу хлыст, кожаный, толстый, упругий, словно змея. Юноша взял его и тут же передал Ванде в руки. — Разве не сам ты должен наказать заблудшую овцу? — тихо спросила Луиза. Сектанты закивали. — Когда сердце кричит о попранном благочестии, рука человека сама должна тянуться к наказанию. Только так, самолично карая себя, можно вымолить прощение. Ванда поклонилась в пол, быстро, легко развязала платья, опустила его до пят. Не покраснела, не застеснялась, будто каждый день занималась подобным. Девушка, тело которой было таким белым, гладким, прекрасным, встала на колени и, не тратя времени, круто занесла руку назад, позволяя прокусить хлысту кожу. Вновь и вновь, без заминок, пускала она страшное оружие в ход, а красные капли летели повсюду. Старуха Мария всплакнула, но не от жалости — от умиления. Мужчины тихо засмеялись, по-дружески, одобрительно, хваля сестру за такую самоотверженность. Лу захлопала в ладоши и как-то недобро покосилась на Морган. Николас же не смотрел на истязания девушки, он снова уставился на Морган, смотрел неотрывно, хмуро. Ванда при каждом ударе гортанно рычала, но не боль вырывала этот гортанный рык, а мазохистское удовольствие в самобичевании. — Да какого хрена?! Морган, не выдержав этого ужаса, резко подорвалась и подбежала к Ванде. Хотела вырвать хлыст, но Ванда размахнулась снова, и по щеке Морган потекла кровь. Все вскрикнули, запротестовали действиям детектива, побежали к ней, чтобы остановить, не позволить прервать священнодействие. И тут-то Леви резко подскочил, опёршись руками на стол, запрыгнул на него и побежал к Николасу. «Кандалами схвачу за шею, — мысли летели вместе с ним, думалось легче, живее. — Возьму в заложники. Я в два счёта смогу сломать ему хребет, пусть только сунутся». Николас видел его и, ничего не предприняв, закрыл глаза. Но тут что-то огромное завизжало и схватило Леви за ногу. Он уже почти добрался, рукой дотянись. Лу грубо стащила Леви со стола, от чего он головой ударился о столешницу, но тот, весь наполненный адреналином, сдаваться не собирался. Другой ногой ударив женщину по лицу и плечом оттолкнув её к стене, он снова продрался к Николасу. Тот всё не двигался. Когда рука Палача сомкнулась на его рубашке, Леви даже не приостановился, и шов одежды заскрипел. Всё произошло быстро, секунд шесть прошло. Леви со скоростью навалился на Николаса. Задние ножки у стула треснули, обнажая гнилое, сырое дерево внутри, и оба повалились на пол. Всё это время, Морган, разъярённую и кричащую, пытались остановить, тянули за волосы, прижимали к земле, а она, шокированная увиденным, измученная болезнью и душевно опустошённая, себя не помня, рвалась вперёд, не зная куда, кусалась, отбивалась, отшвыривала людей от себя. Но как только Николас с Леви упали на пол, все замерли, забыв о Морган. Глаза у людей округлились, рты распахнулись от изумления. Первая закричала Мария, сжимая дряблую кожу на лице как пластилин: — Беда! Святого, святого убивают! Гад, бейте гада! Спотыкаясь и топча ногами Морган с Вандой, все ринулись к Леви. Они кричали, отдирая Леви от Николаса, били его, рвали одежду, в неистовом коллективном припадке молвили слова проклятия в адрес капитана. Морган влезла в толпу, стала защищать Леви, прикрывала собой, пыталась помочь встать, отбивалась. Толпа, обратившись в дикого зверя, поглотила двоих несчастных.***
Жёлтые квадраты на полу говорили о том, что прошло порядка пары часов, раз солнце переместилось на эту сторону здания, беспардонно заглядывая в окна. Столица, штаб Полиции, собрание достопочтимых военных, которые встретились в длинном узком зале для банкетов обсуждать насущные проблемы. Ивону Дюран сначала не хотели пускать на данное сборище, но потом со словами, мол, я всё-таки войду, блять, она также беспардонно, как и солнце в окна, ворвалась в самый разгар бессмысленного гомона. Лили из пустого в порожнее, соревновались, кто громче крикнет, ведь крик был показателем активного участия в процессе, но отнюдь не самого продуктивного. Вошла, безумно изящная и смердящая сигаретным дымом, посмотрела равнодушно на мужчин, вышла, зашла через пару минут обратно уже в компании того малого рядового из приёмной. Он нёс рулоны карт и схем. Не говоря ни слова, Ивона Дюран вместе с парнишкой развешивала карты на доску, на стену, а когда кнопки закончились, сняла серёжку-гвоздик с уха и проткнула обои вместе с бумагой карты. — Приступим к делу. Ивона, будучи знакомой с большинством из присутствующих, прекрасно знала, от кого будет толк, кому нужно просто отдать распоряжение, а чьи реплики смело игнорировать. Она предложила для начала обсудить вопрос поиска Морган и Леви (как наиболее «маловажный»), чтобы вояки скорее перешли к обстоятельству, которое больше всего их и трогало: а как, собственно, навести порядок в армии и не получить по жопе за то, что этот порядок вообще надо было наводить? Не будь Морган дочерью Закклая, пошла бы Ивона со своими картами на все четыре стороны. Но тут уж, простите, надо было поработать мозгой. Так что все были даже не против красивой Ивоны и её старых карт. — Я предлагаю отправить пять отрядов в эти зоны, — Ивона провела пальцем по карте. — Отряды будут состоять из разведчиков и моих доверенных людей. — Мисс Дюран, — мужчина лет сорока поправил очки и проницательно взглянул на женщину, — ваше недоверие к Полиции весьма обосновано, но мы ведь окончательно выяснили, что полицейские-предатели — лишь меньшинство, и все они уже находятся под стражей. — При всём уважении, полковник, но здесь речь идёт не о моём доверии. Это центральные зоны Подземелья, где, во-первых, находятся штабы главных мафиозных семей, и, во-вторых, культ с неизвестным количеством участников держит детектива Морган Рид и капитана Леви. Нужны более подготовленные люди. — С чего такая уверенность, что всё-таки в центре держат… — Дорогая Ивона, возможно, вы не знали, но титаны под землёй не водятся, нечего товарищей-разведчиков зря напрягать, — очередной дородный распухший офицеришка, перебив коллегу, захохотал и посмотрел по сторонам. Больше никто не засмеялся. — Остальные отряды, — проигнорировала Дюран шутку, — должны осмотреть закрытые туннели до стены Мария. На новых картах не помечают старые входы в трущобы, поэтому всё, что мы нашли в архивах, — это двенадцать подобных мест. Людям запрещено уходить дальше километра вглубь. Если будут найдены признаки того, что одним из туннелей пользуются, отправляйте нарочного в столицу, этот сектор будем осматривать более досконально. Ивона тяжело вздохнула. Женщина почувствовала, как горло неприятно запершило, и потянулась к стакану с водой. Пока пила, посмотрела на свои ногти. «Кошмар какой». Красный лак бессовестно слезал, кутикула выросла. Присутствующие молчали и внимательно следили за Ивоной, ненароком также опустили глаза на красивую женскую кисть. Полные предубеждения и интереса, мужчины слушали мадам детектива с любопытством, а созерцание столь шикарного существа как-то отвлекало от того хаоса, что творился в военных подразделениях. — А собственно, — Ивона поставила стакан и костяшкой указательного пальца вытерла уголки губ, — почему Дариус Закклай всё ещё не здесь? — Мисс Дюран, — мужчина в очках снова подал голос, — в армии, которая, как мы все знаем, находится в его непосредственной компетенции, случился невиданный произвол. Как и час назад, когда вы задали аналогичный вопрос, я думаю, он на собрании командоров обсуждает первостепенную задачу: установка былого по… — Не распыляйтесь, я задала риторический вопрос, — Ивона задумчиво постучала ногтем по стеклу стакана. — Вот сюда, — ткнула пальцем в центр карты, — отправится отряд под руководством Агаты Сол. — Разве этот район под Митрой уже не был проверен? — Был, но, скорее всего, мы упустили важные зацепки из-за спешки. К тому же нашему малочисленному отряду местная знать красноречиво указала на дверь. Стоит взять больше людей, оцепить периметр около церкви, лучше допросить людей. — И каким-то образом избежать стычек с местными, — бородатый майор Гарнизона в летах подал голос. — Полиция никогда не держала тамошний сброд под контролем, а вы уже успели позлить здешние мафиозные кланы. Думаете, вас примут с распростёртыми объятиями? Умнее поступать надо, умнее. Ивона почесала ногтем висок. — Сначала стоит встретиться с верхами трущоб. — Правильно, — кивнул бородатый. — Они уже в курсе дел. Тут главное не показать, что мы зависим от них. Они всё ещё грязь из-под ногтей, не больше. Встретимся на нейтральной территории для виду, а потом уже как дело пойдёт, всё от них будет зависеть: захотят сотрудничать и играть на наших условиях или будут выпендриваться. Ивона кивнула и повернула голову к окну. Солнце не грело, безликий, холодный шар завис в небе.***
Морган трясло от холода. Она ногтями впилась в свои предплечья, чтобы сдержать мерзкую дрожь. Сидеть было больно, ведь кто-то в той давке хорошенько зарядил ей ногой по заднице, а молельные скамейки были неподатливо твёрдые. На руках и ногах кандалы, удобную позу не принять. Одна отрада: Леви тёплый. Жались к друг другу, а лица оставались бесстрастные, спокойные, глаза неустанно следили за происходящем, уши ловили каждое слово псалмов. Леви нагнулся сильно вперёд и сплюнул слюну с вкраплениями крови. Этот жест в храме, кощунство для верующих и бунт для них, унесённых подземными призраками, Морган воодушевил, и она улыбнулась, насколько смогла: губа рассечена, кровяная корка неприятно стягивала губы. — Мы не в церкви, — внезапно прошептал Леви. — Это важная деталь? — Да. Скамейки из столовой поставили в той огромной зале, напротив статуи Митры. Сидели всей их небольшой голытьбой, и те милые верующие, что час назад, истошно вопя, колотили Морган и Леви в столовой, сейчас серьёзно, но одновременно и с тупой отстранённостью на лице внимали речам Николаса. Леви, не поворачиваясь к Морган, продолжил: — Мы выходили наверх, в Подземный город, в храм. Он прямо над нами, но дорогу я не знаю. — Как и в первый раз надели мешок на голову? — Да. Леви, прикрыв скованными руками лицо, делал вид, что чесал глаза: — Там сеть туннелей, мы каждый раз чуть ли не час бродили, прежде чем выйти. Дольше, чем, когда нас с тобой вели сюда. — Интересно, нашу карту они уничтожили сразу или чуть погодя? — Я её запомнил. Морган тихо прочистила горло. В этом действии Леви услышал удивление. — Так в чём проблема? — На карте не было ни храма, ни тоннелей, выходящих отсюда. — Дерьмово. — И не говори. Они синхронно угрюмо вздохнули. В ушах у Леви звенело, голова раскалывалась, сушило глаза, веки неприятно чесались, а Морган не чувствовала пальцев на ногах от холода, шатался зуб. В общем, поводов для беспокойств было множество, но, будь то коллективное бессознательное отупение или состояние побитой, в прямом смысле, собаки, оба прибывали в одеревенелом, остывшем, онемевшем состоянии покоя. Только покоя не комфортного, а истощённого и безнадёжного. — Туннели как живые. — А? Морган смотрела, как Николас положил отечески ладонь на голову старухи Марии и, повысив голос, громко сказал: «Да изыдет тьма из этих глаз, рта, из головы; пусть наполнятся члены светом и добродетелью!». — Туннели не могут находиться в стагнации. Они разрушаются, осыпаются. Их избегают. Эту информацию нужно где-то отмечать. Для безопасности, — детектив продолжала глазами следить за Ником. — А если этот цирк уродов постоянно пользуется ими, хоть какая-то информация о состоянии пещер должна быть у них. — Тогда нам нужно… — Морган! Капитан Леви! Прошу вас, подойдите ко мне. До двоих ещё не успел дойти смысл слов, как Палач, схватив обоих за вороты, словно котов помойных, повёл к Николасу. Он стоял за импровизированным аналоем , ветхой тумбой, дерево которой кое-где приобрело зеленоватый оттенок; книга на ней, старая, как сам мир, имела, однако, богатое оформление, позолоченные переплёт, форзац и обрез вносили неприличную, чуждую дороговизну в это место. Дивное произведение искусства сияло, обласканное светом свечей, заменяло собой солнце. Эта глубокая мысль понравилась бы прихожанам: святое писание, что греет сердца и облагораживает умы в царстве вечной тьмы и невежества. — На колени. Морган увидела или ощутила, как Леви весь напрягся, саму её передёрнуло. Когда обстоятельства оставляют безоружным и беспомощным, когда начинаешь завидовать ничтожным насекомым и их безграничной свободе, когда небеса и бог (есть ли он там есть) слишком далеки, а каменная адская утроба — твоя тюрьма, единственная задача, что стоит перед человеком, — сберечь одно, что осталось: себя. Себя, уважение к своему существованию, гордость. «На колени». Приказ и покушение, вероломное вторжение в храм души, намёк на убийство. Ты ли это уже будешь, если подчинишься? Не путь ли к потере себя? Бунт или смерть? Сможешь ли потом крепко держаться ногами на земле, раз единожды стоял на ней на коленях? Леви и Морган подчинились, послушные, но не сломленные, уверенные, что, если стоять на ногах после будет тяжело, всегда есть рука товарища. Не упадёшь больше. А потом был голос, и голос сказал: — Я благодарю тебя, брат мой Леви. Твой поступок, столь неожиданный и дикарский, был испытанием для всех нас. Словно искуситель, ты ворвался в нашу обитель и бросил вызов святому из святых. Твои уста, покрытые грязью и насилием, вопросили: «Митра, свет, пища, вода и знание этих смертных, так ли они любят тебя?» И сказал наш Бог: «Дети мои, плоть от плоти моя, смогут дать отпор тебе, если я воспитал их верно; проиграют тебе, Нечистый, если клетки их тел, поры их кожи, органы их, чувства и мысли всё ещё покрыты раком надземного мира». И в этом искушении, — Николас возвёл руки вверх, — мы, мои братья и сёстры, мои слабые, отчаянные союзники, мои слепые и ищущие, мы проиграли. И в эту же секунду вся зала заполнилась звуками неутомимых рыданий и могильных стенаний. Люди попадали на колени, кто-то истошно бил себя по лицу, кто-то, как младенец, ползал на четвереньках и вопил. Место, где безумие — это естественность, а нормальность — грех. Морган зажмурилась, отстранилась, мычала какой-то мотив. А потом увидела протянутую к ней руку и плеть в ней. И на каком-то неведомом, сонном инстинкте она её взяла. — Семья моя, время испытаний — это время практического учения, способ доказать, что наша вера не пустой звук, доказать самим себе, до каких вершин самопожертвования мы способны дойти, чтобы уверить Бога нашего в своей праведности. Боль очищает, боль учит, боль облагораживает. Возьмите же в руки орудия справедливости, станьте себе судьями и палачами, вынесите себе вердикт, сопоставимый проступку. А ты, Морган… Она рассматривала, заворожённая, плеть в своих руках. Лоскуты кожи, покрытые болью десятилетий, кровью и потом, твёрдая ручка, так хорошо ложившаяся в ладонь, словно влитая. — … навести на путь… От сжатия костяшки побелели. Чёрные ремешки рассыпались, словно локоны черновласой девы. На платье у колена дырка, рваная неаккуратная. — Морган. Страшная вещь в руке, уверенная в себя, высокомерная и опытная. Наказание — её смысл жизни. — Морган. Ладонь вся мокрая, ручка в ней скользит. Морган почти не дышала. За её спиной люди, нагие, обезображивали себя собственноручно сёстрами той, что мерзко ухмылялась в женской руке. Когда жестокость и слепота разума правят бал, когда вместо солнца — страшная книга безумных и преданных, когда твоя жизнь — податливая глина, из которой пытаются вылепить чудовищное изваяние, единственная задача, что стоит перед человеком, — сберечь одно, что осталось: себя. Леви звал её, тихо, далеко, спокойно. С Леви сорвали рубашку. Леви смотрел на неё уверенно. Леви кивнул и опустил голову. У Леви синяки на спине, старые шрамы разбегались по бледной коже. Леви не дрожал, не боялся, Леви был готов. Если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя. Кто это сказал? Человек, видно, смышлёный, подумала Морган. Морган занесла руку, и из бездны на неё посмотрела она сама.
