Школа

Предупреждение: в этой главе много функциональных подробностей. Техники воздействия описываются не полно, чтобы — не дай бог — не спровоцировать кого-то на опыты в домашних условиях (шутка)) Я закрепляю последний фиксатор и оглядываю распростёртое передо мной тело. Сташевский растянут на столе, распят, как лабораторная лягушка. Мне нравится эта мысль, но убей бог, если я знаю, какую тайну мироздания смогу вытащить, препарируя смуглое тело. И даже немного завидую вивисекторам, уверенным в своей миссии облагодетельствовать человечество новыми открытиями. Моя миссия скромнее — научить питомца принимать боль, перерабатывая её в удовольствие. И первое, что следует сделать, это освободить сознание от страхов. Большие и маленькие, они заставляют тело страдать, а ведь стоит отключить сознание, и боль исчезает. Моя задача добиться этого эффекта без наркоза и обморока. Я не изобретаю велосипед, используя уже имеющиеся техники, но удовольствие от результата каждый раз, как в первый. Ведь каждый «элемент» моей таблицы в чём-то не похож на другой, сочетая набор разных качеств и фобий, и это придаёт системе волнующую подвижность. Оглаживаю Илью взглядом. Люблю такие моменты беззащитности питомцев, понимание своей власти. Их уверенность в собственной безопасности исчезает, в головёшках наступает хаос мыслей — «а вдруг он псих?», «а вдруг я ошибся, и меня сейчас разберут на органы?», «мама, забери меня отсюда, я буду хорошим мальчиком». Чем дольше ожидание в состоянии полной беспомощности, тем ближе молитва. И тут следует показать им, что я — мама и Бог. Единственный, кто способен им помочь. Илья вряд ли зовёт маму, которая вытолкнула его на панель. Сын эмигрантов, каким-то образом зацепившихся за пособие. Неудачников, неспособных на большее. Илья из графы «шлюха по обстоятельствам», но это совсем не значит, что он страдает от своей участи. На улице такие оказываются не добровольно, но быстро привыкают и не стремятся сменить «профессию». Отчасти от того, что геи, и сам факт секса с мужчиной им не претит. Отчасти, от того, что физическая неприязнь к малопривлекательным клиентам компенсируется быстро наживаемой способностью фиксироваться на чисто физиологических реакциях тела. И вот это последнее очень поможет мне сейчас. Я собираюсь сыграть роль асфальта, по которому проехался малыш, и роль мамочки, подувшей на ободранную коленку. Один из главных страхов Сташевского — боязнь депривации. Стоит ограничить его в движении, как сердце начинает биться так, что слышно за метр, а тело покрывается липким потом. Вторая стадия — дрожь. Мелкая, рефлекторная, забивающая мышцы и нервные окончания. Часа через три, если Илья не отключается, его скручивает так, что желудок начинает спазмировать, выталкивая содержимое. И не только через рот. Это грязно, поэтому я перед занятием заставляю его основательно прочиститься с обеих концов. Когда я протягиваю ему рвотное, он смотрит на меня волком, уже понимая, что его ждёт. В первый месяц он пытался избежать процедуры, но я сумел объяснить, зачем это нужно. Детально, с разбором всех реакций и их последствий. Он слушал внимательно, даже увлеченно. А я хвалил себя за то, что не ошибся — парень хотел знать, как всё это работает, чтобы в дальнейшем использовать с клиентами. В прошлой жизни он только подставлял задницу, Школа и я давали ему возможность проявить себя активом. Говорил ли я, что предпочитаю работать с универсалами? Кажется, да. На третий месяц я научил его достаточно расслабляться, чтобы не блевать, будучи скованным по рукам и ногам. Удостоверившись, что уровень стресса упал настолько, что не задевает гладкие мышцы [1], я сокращаю время урока и захожу к нему через два часа, успевая прогуляться до пляжа и обратно. Спазмы теперь поверхностные, те, что контролируются осознанными желаниями и волей. Вот этим мы и займёмся. Я подхожу и провожу рукой от шеи до паха, собирая пот ладонью. Илья напрягается, не желая прерывать контакт, но фиксаторы не дают ему возможности потянуться вслед за лаской. — Расслабься. От тебя сейчас ничего не зависит. Ты не можешь меня контролировать. Но себя — попробуй. Начинай с дыхания. Моё присутствие снимает первый блок зажатости, Илья начинает дышать, как я его учил. Он старается, и я решаю его поощрить. Немного помочь, переключая внимание на что-то другое. На ощущение в яйцах, которые беру в гость и мну, перекатывая как китайские шары баодинга. Илья стонет, напрягает живот и руки, то это совсем другое напряжение — не от страха. Ну что же, первую функцию мамочки я выполнил — дал почувствовать своё присутствие и немного отвлечь. Наступает время жёсткости. Надеваю латексные перчатки и чувствую себя немного тем самым вивисектором, готовым препарировать несчастную болотную тварь. Перемена роли приятно массирует мозг, давая ощутить контраст эмоций. Конечно, я не Гальвани и не Маттеуччи [2], но азарт исследователя мне не чужд. Я увеличиваю силу тока, пока стоны не переходят в крик, а тело не начинает пляску святого Витта. Крик отдаётся от стен и, многократно усилившись, впивается в мой мозг наркотическими иглами, заставляя резонировать с конвульсиями Ильи. Теперь он и думать забыл о неподвижности, о своих страхах; единственное, о чём вопит его организм, — окончание пытки. Но она всё не кончается, длится, боль ослабевает и нарастает волнами, стоп слова нет, и я единственный Бог, способный остановить движение океана. Когда я, наконец, отключаю электроды, его грудь опадает, мышцы рук и ног расслабляются настолько, что тяжи кажутся плохо затянутыми. Я оттягиваю его веко, проверяю, способен ли он меня услышать. Взгляд мутный, почти бессмысленный, но пытаюсь пробиться, вернуть его в реальность. — Тебе сейчас хорошо. Зафиксируй это состояние расслабленности, так, чтобы мог его вспомнить. Похлопываю ладонью по щеке. — Ну же, сосредоточься. Поймай это ощущение и не отпускай. Ты молодец. Электричество не враг, ты же знаешь, оно может быть приятным. Илья знает. Но не грех напомнить. Я поддрачиваю его член и ловко ввожу буж в уретру. Стимулирую нежно, вызывая лишь удовольствие и возбуждение. Член — красивый, крупный, необрезанный, начинает оживать. Наливается упругостью и цветом. Мне хочется прикоснуться, но я себя сдерживаю. Раз уж решил быть добрым Богом, то нужно идти до конца. Расстёгиваю фиксаторы на его лодыжках и коленях, запрокидываю ноги себе на плечи. Вхожу без сопротивления, довольно отмечая, что результат достигнут — дырка расслаблена и впускает меня охотно, словно это второй или третий заход. Кончаю быстро, едва увидев, как по бужу бежит мутная капля, потом другая и вот уже струйка. Вытаскиваю стержень, и сперма бьёт в мою руку фонтанчиком. — А теперь тебе стоит помыться. Сам справишься, или помочь? Илья разлепляет искусанные губы, взгляд блуждающий — теперь уже не из-за боли. Я освобождаю его руки, грудь и шею, слегка массирую запястья. — Я сам. — И что нужно сказать? Не забываем о манерах. Он усмехается, и по этой кривой ухмылке вижу — пришёл в себя. — Спасибо. — Пожалуйста. Мне было… интересно. Пока я убираю комнату и игрушки, он успевает смыть с себя пот и сперму, и даже одеться. Слышу, как он подходит и дышит почти в ухо за моей спиной. — А вы дадите мне на выпускном? — Не думаю. Но можешь фантазировать, если хочешь. Отвечаю, не поворачиваясь, продолжая упаковывать электроды. Илье есть кого трахать, и я не сомневаюсь, что оклемавшись от наших игр, он завалит Стрельцова. Которого с первого дня обучения недолюбливает, и от которого не в силах отказаться. А я думаю о том, что ему еще многое предстоит испытать — в том числе и полную, с головой, упаковку в латекс. Но это всё впереди, а сейчас мне тоже нужно в душ.