• ATEM •

9

воскресенье, 14 октября

            — Штэфан, твой телефон! — с этими словами из-за двери спальни показалась заспанная физиономия Яна Шефера.             Вчера я всё же вернулся в кафе к парням, откуда позже мы направились ко мне — праздновать подписание контракта. Засев в студии, устроили небольшой импровизированный джем-сейшен. А после — пили пиво, слушали старые пластинки, обсуждали аранжировки… В какой-то момент кто-то притащил виски — и дальше всё размывалось, как изображение старого VHS. Очнулся я, не имея ни малейшего представления, как добрался до кровати. Миновал тот возраст, когда похмелье становилось причиной лишь поганого настроения. Теперь, помимо этого, наутро меня всё чаще ждали головная боль, самопрезрение и самоотвращение.             — Штэф, телефон! — повторил Ян, и трезвонящая трубка приземлилась рядом с подушкой.             — Да, — прохрипел собственный голос, отчего я невольно закашлялся.             — Доброе утро! Прости, если разбудила. Хотела сказать спасибо и извиниться, что так вышло.             Да, это была Дэниэль. Несмотря на то что я допускал возможность её звонка, он и в самом деле меня удивил. После месяца молчания был уверен, что она наверняка удалила мой номер.             — Как ты себя чувствуешь? — спросил я.             — Лучше, спасибо. Прости, что тебе пришлось таскать меня с больной ступнёй. Как она?             — Тоже лучше, — усмехнулся я. — Но в следующий раз постарайся не засыпать прямо с чашкой в руках и почти незнакомым мужчиной рядом. Это ведь звучит как начало какой-нибудь плохой истории.             — Ну… если бы это был кто-то «почти незнакомый», я бы, наверное, и не заснула.             Повисла короткая пауза. Я колебался между тревогой за её беспечность и странной радостью от того, что её доверие досталось именно мне.              — Давно проснулась? — решив и вовсе сменить тему, тогда спросил я, взглянув на настенные часы — время приближалось к обеденному.             — Да, — в её голосе послышалась улыбка. — Только вернулась с пробежки. На улице льёт как из ведра!             Но это я уже успел заметить по бесчисленному множеству ручейков, стекающих по запотевшим окнам, и барабанящим каплям дождя. В комнате, где две стены — сплошное стекло, от дождя не спрячешься, даже лёжа в постели.             — Что ж, осень наконец вступает в свои законные права.

10

            Дождь, временами усиливаясь, а порой лишь морося, так и не прекращался. Ещё и самочувствие наипаршивейшее: то ли от выпитого накануне алкоголя, то ли от засевших занозой слов из дневника Дэниэль. «Что она имела в виду?» — не оставлял меня в покое всё тот же вопрос.             Поработать над новым материалом не получалось. Только я ударял по струнам гитары, как головная боль отзывалась протяжным звоном в ушах, а если нажимал на клавиши синтезатора — звуки и вовсе противно били по вискам. Так я бесцельно слонялся из комнаты в комнату: брался за книгу — не находил ничего увлекательного и закрывал, брался за написание новых текстов — слова не складывались в звучную рифму.             Нужно было проветрить мозги. И я растянулся на кушетке в столовой, распахнув настежь окно. Врывающийся ветер то и дело подбрасывал занавески под самый потолок, словно они были преградой, мешающей воздуху проникнуть внутрь. А вслед за вечерней прохладой, заполняющей комнату, ко мне незаметно вернулась трезвость мыслей. Утренний разговор с Дэниэль вышел каким-то скомканным, и я решил поговорить с ней вновь, о чём — сам толком не знал, просто хотел услышать её голос. Но только я поднялся, чтобы дойти до телефона, как вдруг краем глаза уловил чью-то фигуру на соседском пороге. Через миг тишину разорвал быстрый стук.             — Простите, — обратился человек, увидев в окне мою голову, — вы не знаете, дома ли Эберты?             — Должно быть, уехали, раз машины нет.             Я попытался разглядеть лицо говорящего, но его скрывал громоздкий капюшон мешковатой куртки.             — Проклятье! — выругался он и, быстро сбежав по ступеням, направился прочь.             — Вам нужна помощь? — выкрикнул я. Человек остановился. — Я могу позвонить им. Может, подниметесь пока на чашку кофе?             — Это вам нужна помощь, раз зовёте первого встречного в дом, — деловито махнул он рукой на прощанье.             «Что за люди пошли!» — кольнула в сознании мысль. Поправив подушку, я снова улёгся у окна. Эта язвительная насмешка не на шутку меня взбесила. Он точно желчь впрыснул мне в вены своей издёвкой.             Прошёл, верно, час, прежде чем мои возбуждённые нервы успокоились. Никогда не задавался вопросом, как называются те погремушки, которые вешают над детскими колыбелями, но, очевидно, в них есть прок. Пока я зачарованно наблюдал за игрой ветра и ткани над головой, наступало приятное умиротворение, очень может быть, подобное тому, что испытывает младенец, разглядывая эти крутящиеся фигурки и что-то там себе воображая.             Раздуваемые занавески сейчас походили на два белых паруса, а из-за мелких капель дождя, хлещущих по лицу, казалось, что за окном шумит океан. Но стоило только задуматься о собственной роли на мнимой шхуне, как в мыслях вспыхнуло мимолётное озарение. Моя интерпретация скрытого значения слов человека пугала гораздо больше, чем возможный смысл, вложенный в них изначально. Здесь, на палубе, я был один. Не хватало экипажа судна. Потому ли я пригласил парней к себе? Потому ли пригласил незнакомца на кофе? Составить мне компанию и скрасить одиночество? Я был одинок?             Удивительно, как одно незначительное событие может заставить взглянуть на собственную жизнь с иного ракурса. «Écale», — вспомнилось мне слово из дневника Дэниэль, которое я позже нашёл в словаре — «скорлупа».

11

            Из-за хмурых октябрьских облаков, затянувших небо, на улице быстро смеркалось. Вдобавок к депрессивным пейзажам за окном примкнул ещё один — сломанная ветвь яблони у дома через дорогу.             Я ходил от окна к окну, сжимая в руке трубку телефона. От былой уверенности позвонить Дэниэль не осталось и следа.             «Так, ладно, по ходу разберёмся», — вздохнув, всё же нажал я на вызов.             Пошли гудки, тягучие, длинные, лишающие надежды, что она вообще ответит.             — Алло! — наконец прозвучал на другом конце голос, который из-за взволнованной интонации показался мне чужим.             — Дэни? — уточнил я.             — Да, — не сразу ответила она, отчего-то тяжело дыша.             — Я не вовремя?             — Пожалуй. О боже, нет-нет-нет!             В трубке раздался оглушительный грохот.             — Всё. Теперь вовремя, — залилась она звонким смехом.             — Что там происходит? — засмеялся я следом.             — Старая полка не выдержала бремени знаний, — выдохнула она; и я точно знал — на её лице сейчас всё та же очаровательная улыбка.             — А у нас дерево ветром сломало, — с излишком радости преподнёс я невесёлую новость. И раскатистый смех Дэни вновь зазвучал в трубке.             Никогда не думал, что способен обсуждать погоду дольше минуты. Для меня эта тема всегда являлась «аперитивом» перед самой беседой. Однако мы проговорили добрых полчаса только о сегодняшнем дне.             — А что за полку ты мастерила? Для той кипы книг на подоконнике? — предпринял я попытку повернуть разговор в интересующее меня русло.             — Штэфан Холмс, вы и это успели заприметить! — усмехнулась она, а меня одолело странное чувство — будто я впервые услышал своё полное имя из её уст. — Принесла книги из библиотеки, расставляла их. А та кипа — мои старые тетради. Собрала, чтобы выбросить.             — Ты была сегодня в библиотеке?             — Нет, только у герра Крауса… как обычно, — сделав паузу, тяжело вздохнула она. — Яков хочет, чтобы я посещала его лекции, вот и передал эту «пищу для мозгов».             — Напомни, кто такой Яков.             Услышав, насколько требовательно это могло прозвучать, я наигранно раскашлялся.             — Сын герра Крауса, — спокойно ответила Дэни.             — А что за лекции?             — Литература.             — И зачем они тебе?              Включив электрочайник, я взял кружку.             — Всё лучше, чем бесцельно проводить дни.             — Почему бесцельно?             Увлёкшись процессом приготовления кофе, я не обратил внимания, что уже давно пересёк черту, за которую раньше Дэни меня не пускала.             — Потому что я не знаю цели. Где же ваша логика, Холмс?             После этого разговор совсем не клеился. Дэниэль вела себя так, словно была не рада моему звонку, а я раздражался из-за её непонятного отношения ко мне.

12

понедельник, 15 октября

            Понедельник. Второй день город утопает в серой меланхолии и густом тумане. А через усеянное мелкими дождевыми каплями тонированное стекло автомобиля улица видится в десятки раз более унылой, чем есть на самом деле. Я не спал всю ночь, поэтому не рискнул сесть за руль в состоянии, когда напрочь отсутствует элементарная концентрация, — пришлось взять такси. Ворочаясь с бока на бок, я всё размышлял о назойливом «écale», со вчерашнего дня ставшим прекрасным описанием, по всей видимости, и моей жизни тоже. И вот он, результат, — очередной загаженный день. Впрочем, понедельники никогда не славились своей гуманностью.             — Кажется, это надолго, — смотря на меня через зеркало заднего вида, резюмировал водитель.             Впереди нас до самого конца улицы выстроился неподвижный поток автомобилей и общественного транспорта. Словно рой тарахтящих насекомых, сплочённых общей целью, все ожидали одного — когда откроются дверки улья и будет можно рвануть на свободу. И каждый считал своим священным долгом хоть раз да подать оповестительный сигнал о том, что именно он сгорает от нетерпения. А пока светофоры игриво жонглировали цветами, нам ничего не оставалось, как стоять, послушно ждать и наблюдать за дворниками, смахивающими накрапывающий на ветровые стёкла дождь.             — Дэни?! — вырвалось у меня вслух, когда я заметил её, шагающую под прозрачным куполом зонта по тротуару.             — Вы что-то спросили? — обратился ко мне водитель.             — Пожалуй, я дальше пешком. — Вытащив из бумажника купюру, я протянул ему деньги и выскочил из машины. — Дэниэль!             — Доброе утро! — широко улыбнулась она, увидев меня.             — Это неправильно, — ответил я такой же улыбкой.             — Ты о чём?             — Нельзя показывать утру понедельника, что ты счастлив.             — Но я не счастлива! — пылко возразила она с невероятно серьёзным выражением лица, отчего меня в ту же секунду охватил приступ безудержного смеха.             И вот под недоумёнными взглядами прохожих мы оба уже захлёбывались смехом. Выронив зонтик, Дэниэль схватилась одной рукой за живот, а другой — за мою руку. Не спорю, выглядели мы действительно нелепо, точно два злых гения, задумавших что-то нехорошее. Финальным штрихом стало малиновое пальто Дэни, кинув взгляд на которое, я вдруг ляпнул: «Ну что, Пинки, ты готов захватить мир?»             Это вот так всё происходит? Фонтан эмоций бьёт ключом, и ты лишаешься рассудка, превращаясь в копию того, над кем обычно глумишься во время просмотра слащавой мелодрамы. Но, вероятно, крупицы разума ещё остались где-то в закромах, раз мне стало так стыдно.             — Прости, не знаю, что на меня нашло. Твоя мимика, это пальто…             — Шинель, — поправила она меня.             — Ты идёшь на работу? Но сейчас лишь половина восьмого.             Я потянулся за лежащим на тротуаре зонтом.             — Меня даже не удивляет, что ты знаешь, во сколько начинается моя смена, — кокетливо вскинула она бровь.             — На самом деле это вышло случайно. Слышал, как твоя коллега говорила об этом с посетителем.             — А где твой зонтик? — спросила она, когда я подошёл ближе, укрывая нас обоих от усиливающегося дождя.             — Я на такси, не взял с собой.             — Ясно. Ну, мне пора. Можно получить его обратно? — протянула она руку.             — Я могу проводить тебя. Мне по пути, — откровенно солгал я, и Дэни скептически нахмурилась.             — Но ты ведь куда-то ехал. Зачем…             — Стоял, — перебив её, теперь уточнил я. — Сомневаюсь, что поток продвинется едва дальше перекрёстка даже к моему возвращению.                    Поразительно, но она даже не обратила внимания на то, что пробка собралась в направлении, которое было-таки совсем «не по пути».             — Такси? Прости, забыла… как твоя нога?             — Дело не в ноге. К слову, с ней всё в порядке, — усмехнулся я. — Что-то коробка передач барахлит, — пустил я в ход очередную выдумку. — И всё же, почему ты так рано идёшь на работу?             — Сегодня лекция Якова. Помнишь, я говорила?             Ничего не ответив, я подтвердил здравость памяти утвердительным кивком. Вспоминать телефонный разговор не было никакого желания: скрыть вчера от Дэни моё раздражение не получилось, из-за чего мы попрощались не на самой позитивной ноте. Задумавшись, о чём бы таком поговорить, лишь бы не выпускать отголоски минорного эха прошлого дня, я и не заметил, как мы вывернули к широкой площади перед главным корпусом университета.             Во времена моего студенчества стены здания были ржаво-красными — отвратный цвет. Сейчас же дело обстояло иначе: оттенок стал темнее, благороднее. В сочетании с новой белой облицовкой окон он и вовсе превратил университет в эдакого консервативного старожилу района, наотрез отказывающегося прогибаться под гнётом современных архитектурных веяний.             — Ты смотришь так, будто бы никогда не бывал здесь раньше, — подметила Дэниэль моё воодушевление. — Штэф… мне правда нужно идти. Лекция вот-вот начнётся, а я даже не…             — Позволь мне пойти с тобой, — из-за нахлынувших воспоминаний вдруг захотел я увидеть, каким университет стал не только снаружи, но и внутри.

13

            — Здесь всё другое… Оно и неудивительно, столько времени прошло…             Интерьер не был таким, каким я его помнил. Он изменился до неузнаваемости, и походил на тот, что в библиотеке.             — Ты тут учился?! — громкий вопрос нарушил тишину коридора.             — Учился-учился, да не доучился, — рассмеялся я, вспомнив последние годы, проведённые в этих стенах, и мои бесчисленные прогулы.             — Как давно это было? — спросила Дэниэль, едва не врезавшись в сонно бредущего студента.             — Чуть больше десяти лет назад.             — И ты бросил учёбу из-за музыки?             — Да, когда был на четвёртом курсе, группа получила несколько приглашений выступить на крупных фестивалях. После чего…             — Доброе утро! — поприветствовал нас заразительно улыбающийся мужчина с кипой книг в руках. Видимо, это и был сын герра Крауса. — Вы вместе? Очень хорошо, проходите-проходите, — бесцеремонно затолкал он нас в аудиторию, а сам отвлёкся на обратившегося к нему человека — никак иначе, очередного важного профессора.             Помещение аудитории представляло собой амфитеатр. Но первым бросилось в глаза не это, а то, что все ряды были плотно заполнены студентами. На моём последнем выступлении в Потсдаме народу собралось и то вдвое меньше.             — Что не так с этими детьми? — прошептал я на ухо Дэниэль, пока мы поднимались вверх по лестнице.             — Потом расскажу, — вполголоса ответила она, явно боясь нарушить царившую здесь тишину.             Не обронив больше ни слова, мы поднялись вверх по лестнице и заняли свободные места.             — Какие все серьёзные, — окинул я взглядом кислые физиономии студентов. — Сонные, но серьёзные. Забавно.             — Штэф! — Дэни ткнула локтем мне в бок. — Или будь таким же и не вынуждай меня краснеть, или не таким же и не вынуждай себя здесь оставаться.             — Хорошо-хорошо. Только хочу кое-что проверить — поприветствует ли профессор аудиторию какой-нибудь фразой из «Игр Разума» или чем-то подобным, обязательно произнеся слово «умы».             — Готова поспорить, он даже не смотрел этот фильм, — скептически фыркнула Дэни, но лишь подлила масла в огонь — мне понравилась роль студента-бунтаря.             — Лучше не надо. Мы уже убедились, что заключать пари — это не твоё. Одно ведь ты уже проиграла, — усмехнулся я.             — Что за…              «…вздор», — верится мне, именно так хотела было возразить Дэниэль, но захлопнувшаяся за профессором дверь оповестила о начале занятия.             — Да не затмит туман этого утра ваших светлых умов, — не поднимая глаз, обратился тот к смиренно сидящим зрителям. А я не смог сдержать смех.             — Я лучше сама уйду, — прошептала Дэниэль и принялась засовывать тетради обратно в рюкзак.             — Прости меня, больше не повторится. Обещаю, — тогда жестом показал я, что замкнул рот на воображаемый замок.             — На прошлой неделе, — начал профессор, заняв место за кафедрой, — мы познакомились с вами с наиболее значимым трудом Данте Алигьери. Трудом, не только внесшим вклад в мировую литературу, но и философию. А сегодня мы побеседуем с вами о поэзии шестнадцатых-семнадцатых веков. «Весь мир — театр!»             Его грациозно вскинутая рука застыла в воздухе, ознаменовав тем самым, что он ожидает услышать окончание изречения от «светлых умов».             — А люди в нём — актёры! — дружно отозвалась аудитория.             — Всё верно. Так сказал великий английский драматург Уильям Шекспир. А теперь я хочу услышать иное продолжение.              «А мы забыли текст своих ролей», «а мы — в буфете», «а сценарист давно умер», — посыпались отовсюду альтернативные окончания цитаты.             — Спасибо! — прервал профессор нескончаемый поток ответов. — Мне кажется, я даже слышал голос Ницше, — рассмеялся он. — Может, кто-нибудь из вас уже догадался, о чём сегодня мы с вами будем говорить?             И вновь гул голосов заполнил аудиторию. И только когда кто-то выкрикнул: «Об иронии», профессор одобрительно кивнул и, улыбнувшись, произнёс:             — Весь мир — ирония! А мы в нём — сарказм!             Самозабвенно слушая о Шекспире, я не на шутку увлёкся лекцией. Даже не ожидал, что задержусь на столько. Когда же профессор включил проектор и, выведя на экран страницы «Гамлета», попросил студентов отыскать там иронию и объяснить имплицитное, скрытое, значение фраз — я обнаружил, что забыл очки дома.             — Там всё слишком очевидно, тебе было бы неинтересно, — с искренним сожалением прошептала Дэни.             — Очень увлекательная лекция, — озвучил я свои мысли. — Теперь понимаю, почему такой ажиотаж.             — Яков единственный преподаватель, который начинает свои занятия в восемь утра — на час раньше обычного. Он разрешает всем желающим посещать их, конечно, речь только о студентах университета. Мы здесь немножко незаконно, — объяснила она, улыбнувшись. — А что ты изучал? — вновь обратилась она, пока все были заняты обсуждением «Гамлета».             — Психологию.             — Хотел помогать людям?             — Ты как-то обмолвилась, говоря о своей специальности, что это лишь звучит интересно. Вот и тут так же — на самом деле ты идёшь за помощью себе.             Дэни глубокомысленно хмыкнула и продолжила слушать лекцию. Профессор Краус, по всей видимости, не только превосходно знал свой предмет, но и был блистательным оратором. Порой он рассуждал о действительно сложных вещах, но подбирал слова столь искусно, что делал любое объяснение доступным для понимания.             — Что ж, время неумолимо летит вперёд, — подытоживая длинный монолог, окинул он взглядом ряды своих учеников, — на ваших практических занятиях по стилистической интерпретации текста вы ещё познакомитесь с иронией как формой юмора. А пока… запишите задание на дом.

14

            — Здесь вы, безусловно, правы, — кивнул профессор. — «Бойня номер пять» — прекрасный пример использования иронии тогда, когда даже горькая правда не смогла бы столь эмоционально описать всего ужаса военного времени. Времени, лишившегося лица человечности… — тяжело выдохнул он на последних словах, и я вспомнил рассказ Дэниэль о горькой судьбе Якова — осиротевшего еврейского мальчишки, которого позже усыновили Ганс и Мари Краус.              «Вот идиот», — укоризненно прозвучал внутренний голос. Было же очевидно, что война затронула жизнь профессора Крауса в не меньшей степени, что и жизнь Воннегута, а я взял и завёл разговор об этом.             — А что вы думаете об иронии в современной музыке? — попытался я исправить свою оплошность.             — Иронии в музыке? — удивился он. — Ваш вопрос поставил меня в тупик.             — В современной музыке, — подчеркнул я.             — Знаете, я никогда не рассматривал эти слова во взаимосвязи. В современной музыке, — повторил он, усмехнувшись. — Признаться честно, я, как и многие в моём возрасте, далёк от современной музыки. У меня двое детей. Сын учится в университете Гамбурга, а вот дочь, — прервал он рассказ, для того чтобы замкнуть дверь аудитории, — дочь ещё в школе, — и направился вдоль по коридору, а я последовал за ним. — Ей четырнадцать, и она без умолку трещит об этой новой группе… Боже, дай памяти… какой-то там «отель».             — Должно быть, Tokio Hotel, — рассмеялся я.             Да… волна помешательства охватила всю Германию, да куда там — всю Европу.             — Обязательно ознакомлюсь с их творчеством на предмет иронии. Это будет весьма любопытно, — как-то слишком серьёзно подошёл профессор Краус к делу.             — Вот ваша дочь удивится-то…             — Может, я и её смогу увлечь анализом текстов песен любимой группы, — улыбнулся он. — Что ж, буду рад вновь видеть вас на следующей лекции в среду.             Остановившись у двери с табличкой «Кафедра теории литературы», мы пожали на прощание друг другу руки.             — Почту за честь, — принял я приглашение, хоть и знал наверняка, что в это время мне нужно быть в магазине Ксавьера (в случае, если он сам не вернётся до того) и уладить кое-какие дела. Впрочем, я и сегодня туда направлялся, но временем не ограничен.             Окинув взглядом совершенно пустой коридор, я только сейчас осознал, что, вероятно, в какой-то момент нашей с профессором полемики о Гамлете, Дэни незаметно покинула нас.             Библиотека находилась в новом здании неподалёку, но, проторчав на незапланированной лекции полтора часа, я посчитал верхом непрофессионализма, задержись я хоть ещё на десять минут дольше.

15

            — И здесь, пожалуйста, проверь.             Райнер — выполняющий обязанности управляющего магазином в отсутствие Ксавьера — подсунул мне очередную кипу бумаг.             — Это список на поставку для студии, — сказал он. — Если всё верно — подпиши, и я утверждаю заказ. И да, звонил Майер. Он будет завтра утром.             Его загадочная интонация заставила меня оторваться от изучения длинных таблиц с наименованиями товаров и бесконечных столбцов с цифрами.             — Тебя это так воодушевило?             Усталость, накопившаяся за долгий рабочий день, дала о себе знать, отчего вопрос прозвучал ненамеренно грубо.             — Нет, — категорично возразил Райнер. — Имя Рольф Шмидт-Хольтц тебе о чём-нибудь говорит?             Естественно. Два последних альбома группы были записаны на лейбле, которым владели Sony Music. А с прошлого года Шмидт занимал должность генерального директора Sony Music Entertainment — CEO, как принято нынче говорить. Главный офис Sony находился в Нью-Йорке, куда несколько дней назад и полетел Ксавьер, не сообщив о своих истинных намерениях ни слова. Два года он проработал на Supersonic Records, ещё два на GUN Records; его повышение выглядело вполне логичным.             — Sony открывают очередной лейбл?             — Не знаю. — Райнер пожал плечами. — Мы созванивались утром, он, как обычно, был немногословен. Сказал, если увижу тебя, передать, что у него «хорошие новости».             — Мастер интриги. Так, — похлопал я по папке, в которую уже успел сложить подписанные документы, — это тебе, а я пошёл.

16

            — Пошёл…             Роясь по карманам в поисках ключей от автомобиля, я остановился у двери магазина. Моя сегодняшняя невнимательность лишний раз подчёркивала правильность решения не садиться за руль.             Время только подбиралось к шести часам, а улица уже вовсю утопала во мраке сумерек. В рассеянном свете фонарей клубился туман. Целый город был скрыт в нём, словно только вокруг тебя существовал островок каменной суши, а дальше — безлюдный пустырь. Ни силуэтов зданий, ни даже света.             Откуда-то из-за угла донёсся мерный стук колёс о рельсы, и уже через мгновение сквозь густую пелену на меня таращились два жёлтых глаза приближающегося трамвая. Сверху на электронном табло светилось: «№17: Вокзал — Университет — Парк».             «Очевидно, этим днём правит ирония», — подумалось мне, и я подчинился воле самопровозглашённой императрицы.             Через три остановки и после сотни назойливых мыслей раздался металлический скрежет — мы остановились в нескольких метрах от ярко освещённого здания библиотеки.