• ATEM •

17

            В крайне вежливой манере, сопровождая свои слова изящными жестами, подобно дирижёру оркестра, Дэниэль объясняла какой-то студентке, как той найти нужную книгу. А я стоял у окна и зачарованно наблюдал за утончённым языком её тела, ловя каждое движение.             Наконец наши взгляды встретились, и она, подняв ладошку, стала перебирать кончиками пальцев в воздухе, точно играя на воображаемом фортепиано. Клянусь — я слышал музыку! Будто Берлиоз и Дебюсси встретились в небесах над Парижем лишь ради этого одного события — написать для неё ноты mélodie d'accueil — мелодии приветствия. Несомненно, немецкая строгая прямота лишена той лёгкой грации, присущей аристократичным французам.             — Rebonjour, — поздоровался я по всем правилам французского этикета, обязывающим добавлять приставку «re», если ты встречаешь человека второй раз за день.             Лучезарная улыбка озарила лицо Дэни.             — Как ты здесь оказался? — смутившись собственных эмоций, задала она наиболее очевидный вопрос.             — В общем-то, всему виной профессор Краус со своей иронией, — слукавил я и красочно описал свой путь до библиотеки.             — Получается, тебя вынудили лекция и самовнушение? — насмешливо хмыкнула она, явно дразня меня.             — Дэни! Еда! — застал нас обоих врасплох звучный девичий голос. — Добрый вечер. Катя, — представилась подошедшая девушка.             — Штэфан.             — Очень приятно, — кивнула она и указала на длинный ряд то ли парт, то ли столов, протянувшихся вдоль окна: — Пойдём.             Видя, как Дэни снова спряталась в своём ледяном панцире, я попытался разрядить обстановку:             — Разве сюда можно проносить еду?             — Ну, знаешь, — улыбнулась Катя, — к любому правилу ведь всегда есть поправка.             — Держи. — Дэни придвинула мне свой кофе. — Иначе опять не усну.             Избегая зрительного контакта со мной, она старательно строила вид чрезвычайно увлечённой салатом. А я терялся в догадках, не понимая её резкой перемены настроения. Чтобы хоть чем-то заполнить повисшее молчание, я заговорил о профессоре Краусе и его лекциях.             — О, он здесь один из лучших преподавателей, — живо подхватила Катя и начала делиться своими наблюдениями о нём.             Так для меня открылись интересные подробности о его неповторимом стиле — стиле, позволяющем удерживать любого слушателя в священном благоговении. В университете профессор славился тем, что не позволял своему разуму затвердевать под коркой полученных знаний. Перечитывая одни и те же произведения из раза в раз, он обнаруживал в них новые истины, которыми позже с восторженной радостью первооткрывателя делился на своих занятиях.             — Если вы придёте на лекцию о Шекспире в следующем году, то точно услышите много чего такого, что не было произнесено сегодня, — сказала Катя. — Поэтому его лекции посещают студенты с разных курсов.             Разве не это является доказательством гения человека: приобретая опыт, подвергать сомнению любую истину, произнесённую или услышанную ранее?             Замигавшая над информационной стойкой индикаторная лампочка в виде вопросительного знака оповестила о новом посетителе, и Катя, извинившись, удалилась.             — А что за книгу искал субботний студент? — вспомнился мне недавний случай, и я решил заговорить с Дэни о чём-то нейтральном.             — Из частной коллекции какого-то Голдастуса о Генрихе Третьем. Понятия не имею, кто это, — пробубнила она, не отрываясь от своего ужина.             — Ты о Генрихе? — рассмешила меня её откровенная невежественность.             — О Голдастусе. А этот Генрих с этими важными цифрами после имени, — её маленький нос вмиг сморщился, — наверняка был одним из королей.             — Императоров, — поправил я её. — Священной Римской империи.             — Штэф, — и опять гласная прозвучала дольше, чем ей следовало бы, — эти священные императоры со своими священными войнами занимательны только для мужских умов.

18

            Но даже выйдя из библиотеки, мы продолжили горячо спорить о том, какие вещи занимают мужские и женские умы, о причинах, почему мы находим эти вещи занимательными. Слово за словом, и вот мы уже оказались внутри всё того же кольцевого трамвайчика №17, привёзшего меня сюда. «С этим числом явно связано нечто большее, чем простая ирония», — зародилось в мыслях сомнение.             В который раз убеждаюсь, что спор с женщиной похож на жалкие попытки потушить пожар стогами сена. Дэни неустанно и весьма эмоционально всё что-то доказывала, давно отступив от изначального тезиса, уверен, даже не осознав того. Впрочем, я и не стремился затушить пылающий в ней костёр, обжигающий жар которого добавлял адреналина и в мою кровь.             — Это была моя остановка! — вдруг вскрикнула она, когда мы поехали по Грюнштрассе вниз к парку.             — Выйдешь на следующей. Я провожу.             Следующая остановка также пронеслась размытыми силуэтами в окне. И следующая за следующей. Наши умы были слишком увлечены обсуждением лекции, чтобы заметить это. В этом маленьком замкнутом мире из нас двоих я ощущал необычайный покой.             — …Да, Яков, безусловно, прав. Люди всегда будут искать способ облачить горькую правду в сладкую скорлупу… — рассуждала Дэни.             — Écale, — вспыхнувшее в сознании слово вырвалось наружу.             Дэни свела брови и озадаченно посмотрела исподлобья.             — Ещё помню что-то, чему учили на уроках французского в школе, — отшутился я и опять вернулся к старой теме: — Это в природе людей — искать блестящие фантики для своих пороков.             — Фраза «это в природе людей» уже похожа на один из этих фантиков, — верно подметила Дэни. — Моя остановка, я…             — Да, конечно. Поговорим о самоиронии в другой раз, — улыбнулся я, удерживая себя от проявлений более неформального прощания. — Завтра я буду неподалёку, могу заскочить.             И появившиеся на её щеках кокетливые ямочки стали для меня свидетельством одобрения.

19

вторник, 16 октября

            Закончив все дела в магазине ещё к обеду, Райнер, я и продавец Маркус в ожидании приезда Ксавьера маялись от безделья. Посетителей не было вот уже как пару часов.             — А не сыграть ли нам, господа? — в свойственной англичанам галантной манере светского джентльмена обратился к нам Маркус, а затем протянул мне барабанные палочки.             Ксавьер заявился в самый кульминационный момент нашей перкуссионной импровизации и, пытаясь заглушить музыку, прокричал, что именно подобного приёма и ожидал.             Он проверил документы, и, когда удостоверился, что за время его отсутствия никаких накладок с намеченной поставкой не возникло, мы наконец направились в ближайшее кафе, где можно было спокойно поговорить о его «хороших новостях».             — Ну, выкладывай уже, — не выдержал я, но Ксавьер молча продолжал изучать меню, пытаясь сохранить интригу и, очевидно, подогреть моё любопытство. — Ты будешь работать на Sony в Мюнхене?             — Тогда бы ты смог навещать свою матушку чаще двух раз в год, — усмехнулся он. — Почему сразу Мюнхен? В Берлине тоже офис есть. Но пока я остаюсь в Бохуме с GUN Records, теперь без возможности так часто мотаться из города в город. Это означает, что здесь мне понадобится человек, которому я всецело мог бы доверить управление магазином.             — Ты знаешь — у меня нет на это времени, — решив, будто это и есть хорошая для меня новость, отказался я, попутно указав официантке на выбранное блюдо в меню.             — Знаю, поэтому и не предлагаю. Суть в другом, так или иначе студия и магазин находятся во взаимовыгодном сотрудничестве, поэтому твоё мнение касаемо нового директора для меня важно.             — Если ты собираешься предложить должность Райнеру — ничего не имею против.             — В таком случае, первый вопрос решён.             Второй вопрос, собственно, вопросом-то и не был. Ксавьер описал новые возможности, открывающиеся передо мной, как следствие его повышения.             — Нужно выпустить альбом до следующего сентября, — категорично заявил он.             — Не уверен, что парней переполняет такое же вдохновение, что и меня. Мы ведь планировали взять перерыв на год… Если наметить релиз на август, запись должна начаться уже весной…             — Закрытие GUN может произойти в конце следующего года или начале девятого. Сейчас, — подчеркнул он интонацией значимость слова, — я могу гарантировать должное промо, а что будет потом… Спасибо, — кивнул он официантке, которая принесла десерт.             — Что будет потом? Sony предложили тебе повышение, сообщив о неминуемом закрытии одного из своих бесчисленных лейблов, не упомянув о страховке? Майер, что-то ты не договариваешь.             — Не «неминуемом», а пока ещё только возможном. Потом? Потом я буду работать на Sony в Берлине. Но ты сам прекрасно понимаешь, как устроен этот бизнес: даже бумага не является гарантом безупречного соблюдения прописанных условий, что уж говорить о неформальной встрече со Шмидтом и только устной договорённости. Будем надеяться на лучший исход, — сказал он и, откинувшись на спинку стула, сцепил на затылке руки в замок. — Какие планы на вечер? — и за этой хитрой ухмылкой не скрывалось ничего хорошего.             — Прости, но вынужден отказать в свидании. Тебя опередил другой парнишка, — вырвавшийся из меня идиотский смешок сдал с потрохами истинные намерения. — Хотя… часов в девять буду свободен, наверное…             — Штэф, — прищурив один глаз, Ксавьер осуждающе покачал головой, — ещё не наигрался? Ладно, дело твоё. Я в магазин. Наберёшь, если твой парнишка окажется не таким сговорчивым, как я.

20

            Поднявшись на нужный этаж библиотеки, я обнаружил, что не только в магазине, но и здесь было весьма малолюдно: редкие студенты шныряли из зала в зал, несколько человек, расположившись за читальным столом у окна, тихо переговаривались.             Стойка информации пустовала. Странно, ведь время — лишь начало шестого. Я нажал на кнопку вызова персонала — над головой загорелась лампочка и через несколько секунд погасла. Спустя пару минут никто так и не подошёл. Я повторил действие. И вновь никого. Я обошёл зал несколько раз — пусто. Тогда я решил подняться на этаж выше, в медиацентр, и поискать там, но, заметив белый воротничок и знакомый силуэт, остановился на полпути. Дэни сидела на полу меж стеллажей в дальнем углу зала, который я не осмотрел и который сейчас было прекрасно видно с высоты лестницы.             Услышав звуки приближающихся шагов у себя за спиной, она испуганно обернулась. А в следующую секунду был напуган уже я. Из её глаз по щекам стекали нескончаемые потоки слёз, смывая тушь с ресниц и оставляя на коже чёрные дорожки.             — Что случилось? — посмотрел я на неё, опустившись рядом.             Дэни задержала на мне взгляд, будто собираясь с ответом, но, ничего не сказав, лишь горестнее разрыдалась, выронив из рук книгу: «Так говорил Заратустра. Фридрих Ницше» — сияли строгие золотые буквы на тёмно-зелёной обложке.             — Не нужно было тебе это вообще открывать. Ницше бывает… излишне категоричным, — попытался я её успокоить, обняв.             — Дело не в нём… Это… — пробормотала она, отстраняясь. — Это… задание Якова к предстоящей лекции по Гёте.             Пряча от меня заплаканное лицо и стирая с глаз слёзы, Дэни отвернулась к возвышавшемуся во всю стену тёмному окну. Но из-за яркого света внутри зала и темноты снаружи сквозь него ничего не было видно. Окно превратилось в мутное зеркало, из которого на нас смотрели наши же блёклые отражения.             — Я могу пойти на неё с тобой, чтобы… ну… в качестве поддержки, если всё настолько страшно.             Мне показалось, отражение Дэни в окне едва заметно улыбнулось.             — Профессор Краус пригласил меня и на следующую лекцию, — продолжил я, наблюдая за её реакцией.             Дэни хмыкнула, а лицо не проявило никаких эмоций. Было непонятно, что именно она выразила этим звуком, поэтому я осмелился уточнить, добавив: «Но если ты против…»             — Я не хочу, чтобы ты потом жалел о потраченном времени, — холодно прозвучали слова.             — Ты сейчас говоришь не о лекции? — предположил я, и она согласно опустила глаза. — Но мы все теряем время, главное — выбрать то, на что не жалко было бы его потратить. Ты ведь тоже не раз тратила своё время на общение со мной…             Я осёкся, чуть не сболтнув лишнего. Хотя, верится мне, она давно осознала свой проигрыш, но отчего-то всё оттягивала день капитуляции.             — Хочешь, я принесу тебе воды? — спросил я, машинально листая книгу, на каждой странице которой были выделены маркером, вероятно, наиболее значимые места.             — Хочу пойти домой. Прости, что тебе пришлось застать меня в таком виде.             Поднявшись с пола, Дэни направилась к служебной двери напротив. А я так и остался сидеть на месте с раскрытой книгой в руках и взглядом, прикованным к подчёркнутому предложению: «Моё счастье должно было бы оправдать само существование!»

21

среда, 17 октября

            — Ты неважно выглядишь, — поприветствовала меня Дэни, когда я наконец добрался до аудитории на удивление раньше самого профессора.             Моих сил хватило лишь на то, чтобы безмолвно согласиться. Я пытался отдышаться после «пробежки» от площади до университета. Из-за непробиваемой пробки, собравшейся на главной улице, я был вынужден оставить машину на одной из парковок в центре. И именно из-за этой пробежки ступеньки амфитеатра стали сейчас для меня настоящим Эверестом.             Когда я был студентом, редкий предмет мог заставить меня вот так, в два счёта, выскочить из тёплой постели и, сломя голову, ёжась от утренней прохладной сырости, нестись по неприветливым улицам на занятие. Впрочем, и теперь дело было вовсе не в лекции. По пути сюда я всё размышлял, почему это так важно для меня — быть здесь, быть вовремя.             Во-первых, вчера, когда мы прощались с Дэни, она замешкалась в дверях трамвая, добавив ко всему прочему: «До завтра». Не знаю, было ли то проявлением её неосознанного французского этикета или же вполне осознанным желанием встретиться вновь. Если всё же последним, то это накладывало на меня обязательства, ведь до этого момента я сам лично изъявлял желание прийти, ссылаясь на приглашение профессора.             Во-вторых, с возрастом я приобрёл черту характера, которую не без основания так любят приписывать всем немцам в целом — пунктуальность. Пунктуальность, сила воли, обязательность, ответственность — эти четыре понятия со временем вошли в негласный кодекс моих принципов, став настоящим проклятием — распятием сознания. «Своего врага вы ищите, свою войну ведёте вы» — как нельзя более кстати вспомнились слова Ницше из «Заратустры». «И всё, что вы любите, вы должны сперва приказать себе». Пока тело умоляло оставить его в сонном покое спальни, сознание уже проводило над ним обряд экзорцизма, тряся крестом из принципов. Тело поднялось позже положенного, поэтому пришлось восстанавливать баланс вот таким незамысловатым способом, как бег. Однако опаздывал я вовсе не из-за заторов на дороге, а потому что проспал. Оставив свой телефон в вещах Ксавьера, я напрочь забыл о необходимости завести будильник иным способом.             — Я проспал, — честно ответил я на её честное приветствие и принялся рассказывать о причинах, предшествующих этому, хотел было сказать: «О причинах, ставших виной», но опять засветился этот крест из принципов. Вина всё же моя.             Я рассказал ей, что едва переступил порог дома, как позвонил приятель.             — Тот самый, который вытащил нас из парка несколько дней назад, — уточнил я.             Он предложил встретиться; а встречи, подобные этой, всегда заканчиваются одинаково — на одной из городских спортплощадок. Конечно же я выкинул из описаний событий дословное цитирование заманчивой формулировки предложения Ксавьера: «Я привёз мяч нового сезона NBA, упругий, словно задница латиноамериканки: так и жаждет, чтобы его отшлёпали, даже площадка в нетерпении покрылась влажной похотливой испариной, ожидая услышать звонкий стук резины». Резонно заметив, что никакая это не испарина, а моросящий дождь, кажется, только начинающий набирать обороты, я отказался. Сказал, что уже десять, и я хочу выспаться, ведь завтра предстоит ранний подъём, а после мне придётся провести весь день в студии, сводя треки. Естественно, данный довод не возымел силы над Ксавьером.             Более одержимого спортом человека, чем Ксавьер, я ещё не встречал в своей жизни. После музыки это стало нашим вторым общим занятием. Каждый раз, когда он был в городе, мы непременно куда-то выбирались вместе: на баскетбольную площадку, футбольное поле или же на пробежку. Причём для него не существовало ни временных рамок, ни плохой погоды, ни «подходящих» ситуаций. На одной вечеринке рекорд-лейблов в Штутгарте он устроил соревнование под названием «Попади оливкой в декольте». Публика живо подхватила идею, а затем всё закончилось отжиманиями… с девушками, лежащими у нас на спинах. Ксавьер насквозь был пронизан духом соперничества, что, безусловно, благотворно отражалось и на его карьере.             Мы встретились около одиннадцати часов. К тому времени дождь закончился, толком-то и не успев начаться. Несколько таких же полуночников, как и мы, бегали по площадке. Мы предложили им разделиться на команды и сыграть пару игр. Через час парни разошлись, а мы задержались, начав соревноваться в том, кто больше забросит трёхочковых. Домой я вернулся в два ночи. Сил хватило только на душ. Про будильник я успешно забыл, обессилено свалившись в кровать и заснув без задних ног.             — Невероятно, — улыбнулась Дэни.             — Что именно?             — Ко мне судьба не столь благосклонна и куда более скупа на чудеса. Я бы точно непростительно опоздала! — грустно усмехнулась она и достала из рюкзака две коробочки апельсинового сока: — Угощайся. — Опустив пластмассовую столешницу парты, она поставила одну упаковку передо мной. — А я всё же пробежала вокруг парка вчера. Освещение вдоль дорог лучше, чем внизу.             — Нужно было забежать на площадку к нам.             — Будто бы я могла знать…             Дэни, вероятно, поняла мои слова по-своему — не углядев в них шутливого контекста.             — Может, сегодня там встретимся? — тогда спросил я, решив, что за сослагательным наклонением скрывалась готовность принять предложение.             Обхватив губами пластмассовую соломинку и неторопливо потягивая сок, она свела брови и хмуро посмотрела, не спеша с ответом. А затем, уже который раз подряд, её тело и сознание приняли разные решения: тело пожало плечами, разум же заставил произнести, что это «не самая хорошая идея».             Задумавшись над её странной реакцией, я упустил из виду момент появления профессора. А тот уже стоял за кафедрой и открывал лекцию очередным афоризмом.             — Гёте однажды изрёк: «Публика любит, чтобы с нею обходились как с женщинами, которым говори лишь то, что им приятно слышать».             — Штэф! — укоризненно толкнула меня Дэни из-за слишком громкого смешка, вырвавшегося из меня после произнесённых профессором слов.             Открыв свой сок и засунув трубочку в рот, я попытался сохранить серьёзность лица, как хотела того Дэни. А профессор, как и в прошлый раз, ожидал услышать предположения, о чём именно сегодня пойдёт разговор, от своих «светлых умов». Когда же кто-то из студентов выкрикнул верный ответ, профессор раскрыл книгу и принялся зачитывать «Фауста»:

      «Мне угождать толпе, хоть и не новый труд,

      Но всё ж меня берёт невольное сомненье:

      Прекрасного они, конечно, не поймут…»

            — А теперь Фридрих Ницше, — открыл он другую книгу. — «Заратустра снова посмотрел на народ и умолк. «Вот стоят они, говорил он в сердце своём, — вот смеются они: они не понимают меня, мои речи не для этих ушей…» И Гёте, и Ницше начинают свои произведения с главного вопроса: готов ли читатель услышать их? Именно это, дорогие мои, и является камнем преткновения всей литературы. Именно об этом мы побеседуем с вами сегодня.             А потом я словно провалился, выпав из прозаичной реальности на липкую паутину собственных мыслей, сотканную из новоявленных проблем. Нет, на самом деле нет никаких проблем. Я сам их выдумал, чтобы занять себя. И сам же придумал эту игру. И сам же попался на собственный крючок.             — «Какой-нибудь Гёте, какой-нибудь Шекспир ни минуты не могли бы дышать в этой атмосфере чудовищной страсти и высоты, Данте в сравнении с Заратустрой есть только верующий, а не тот, кто создаёт впервые истину…» — опять цитируя Ницше, профессор подытоживал то ли какую-то определённую часть своего рассказа, то ли всю лекцию целиком.             Впрочем, я успешно прослушал и одно, и другое, прямо как в былые времена.

22

            Когда твой мозг занят мнимыми проблемами, довольно сложно сконцентрироваться на фактических. «Убавить басы, добавить клавиши — нет, снова не то»… Уже несколько часов подряд ломал я голову над элементарной задачей, решение которой сейчас давалось с неимоверным трудом. Отдельно трек звучал гармонично, но совместно с остальными композициями — как бельмо на глазу. Дожил… не получается свести альбом гаражной группы.             — По-моему, ты засиделся, — похлопал меня по плечу подкравшийся откуда ни возьмись Ксавьер и положил рядом с пультом мой телефон. — Ты время видел? Девять, — не дожидаясь ответа, сказал он. — Мы договаривались на восемь, а ты всё ещё торчишь тут.             — Ни черта не получается, — сдался я и откатился на стуле от кучи кнопок и мониторов, уже расплывающихся в глазах. — Попробуй ты.             Ксавьер выдохнул с недовольным хрипом и уселся за пульт.             — Знаешь, — спустя двадцать минут наконец произнёс он хоть что-то, — если полируешь алмаз — получаешь бриллиант. Это же… Это лучше оставить так, как ты сделал. Выключай всё и поехали.             — Да, ты прав. Что-то ничего не клеится… И, очевидно, звуки шлепков резины в добавление к этому, отымевшему мои уши, музыкальному шлаку станут максимумом интима, на который я сегодня могу рассчитывать.             — Заодно и об этом поговорим. Иди за вещами, я закрою студию.             Проиграв в баскетбол часа три подряд, я вновь словно вырвался из гнетущей реальности на этот раз во что-то до безобразия беззаботное, не обременённое тягостными думами.             — Расскажешь, что там у тебя происходит? — тяжело дыша, обратился ко мне Ксавьер, возвращая обратно на землю.             Мы шли по окольцовывающей площадку беговой дорожке, пытаясь восстановить дыхание после небольшого скоростного спринта.             — Не знаю, с чего начать… — почесал я затылок, уже пожалев о решении излить свои проблемы на него. — У тебя бывает такое, что ситуация доходит до точки, когда ты начинаешь неустанно твердить себе, бубня под нос: «Это неправильно, это неправильно, это неправильно». И всё равно продолжаешь поступать так, что фраза «это неправильно» перестаёт монотонно звучать в голове, а начинает визжать сиреной?             Ксавьер усмехнулся и, сбегав за валявшимся под кольцом мячом и скептически посмотрев на меня, принялся набивать мяч о влажную, искрившуюся в свете фонарей дорожку.             — Да, периодически бывает. Тогда моё второе Я, чтобы успокоить моё первое Я, говорит ему какую-нибудь банальную чушь вроде: «А что вообще в этом мире нормально?» Или: «Кто определяет границы нормальности?» Моё первое Я довольно быстро соглашается с приведёнными доводами, а затем они на пару смеются. Слушай, я так понимаю, речь сейчас о той девчонке?             Я кивнул и описал события с самого начала, с дождливого вечера седьмого сентября.             — Ты занимаешься онанизмом, — заключил Ксавьер, продолжая набивать мяч и ведя его следом, — онанизмом, во всех смыслах этого слова. Я давно руководствуюсь иными принципами. Ты же загнал себя в клетку смиренной строгости. Пользы от этого ноль, зато минусов хоть отбавляй. Не вижу смысла заниматься тем, что не приносит счастья. А счастье, оно… ну, знаешь… — рассмеялся он, — счастье должно окрылять. Счастье должно делать из тебя парящего над горами орла, а не гадящего на припаркованные автомобили голубя.             — Так значит, ты орёл? — усмехнулся я и, выбив из его рук мяч, принялся набивать сам.             — Гордый и беспечный, — иронично уточнил он, улыбнувшись. — В субботу вечером у GUN вечеринка. Тебе не помешает развеяться…             — Вечеринка в честь повышения? — перебил я, догадываясь о её причинах.             — И закрытия подразделения здесь.             — Не самый «праздничный» повод.             — Штэф, что ты докопался?! Я хотел предложить сыграть вместе что-нибудь. Я постучу, а ты пой. А в воскресенье махнём в Бохум. Время браться за дело и начинать планировать выход альбома.

23

четверг, 18 октября

            И следующим утром я таки взялся за дело: засев в студии, полностью потерял и счёт времени, и способность что-либо чувствовать — будь то голод или жажда.             — Привет, — появился какой-то чрезмерно жизнерадостный Тони и, подобрав несколько подушек, разбросанных по углам комнаты, уселся на полу возле меня, в унисон насвистывая под нос играющую из колонок незамысловатую мелодию. — Штэф, а что там с оборудованием? — спросил он как бы между прочим.             — С оборудованием? — в недоумении посмотрел я на него, оторвавшись от монитора.             — Да не парься, я сам могу заехать забрать, раз ты забыл. Первая репетиция только через час, — расплылся он в довольной ухмылке, отчего у меня закралось невольное подозрение — ограничивается ли его наркомания лишь кофе с сигаретами.             — Я съезжу сам. — Сохранив демоверсию трека, я выключил компьютер. — Мне всё равно нужно сделать перерыв. А ты чего такой счастливый-то?             — Не знаю, — пожал он плечами, хихикнув по-идиотски. — Наверное, всему виной погода.

24

            Только открыл я дверь студии, выходя наружу, как невесомая тёплая волна солнечного света навалилась на плечи, словно старый преданный пёс, приветливо встречающий своего хозяина. Тони не солгал, день и впрямь стоял чудесный, даже несмотря на низкие тяжёлые облака, то и дело шныряющие над головой. Казалось, сегодня они несли службу не дождевых поливал, а стражей гармонии цветов осеннего неба: то пряча за собой лучистый диск солнца, то открывая его вновь, они шутливо играли с тенями. Их задорное настроение живо подхватила заливисто хохочущая соседская ребятня, по всей видимости, возвращающаяся из школы. «И впрямь, чем не повод улыбнуться», — позавидовал я их беззаботному счастью. Пожалуй, детство — это единственное время, когда твоё счастье беззаботно. Вся первозданность ощущений остаётся навсегда запертой в нашем детстве, а мы превращаемся в эмоционально пустые оболочки, способные лишь воспроизводить жалкие копии этих эмоций. Я сам был близок к тому, чтобы стать идеальной «оболочкой», «скорлупой».             С возрастом мы начинаем страшиться счастья, бояться той мимолётной боли, которую придётся испытать, когда счастье, проткнув нам спины, вставит крылья. Такой незначительный пустяк, но именно он заставляет боязливую толпу вооружаться стальными доспехами. Те же, кто посмелее, кто получил свои крылья, наивно полагают, что перебрались через пик горы всех испытаний. Вот только это подножье. На крыльях нужно научиться летать.             Счастье должно быть способным вытащить тебя из твоей же бездны и поднять к небесам. Возможность увидеть, насколько глубока твоя жизнь, и есть «счастье». Бездна — это не ад, а небо — вовсе не рай, они равносильны. Жизнь — твой соавтор, заполняющий страницы твоей автобиографии незначительными деталями, придающими глубину произведению. Похоже, камень преткновения литературы и человеческой судьбы — один и тот же. Здесь же, за всей ненужной собственной писаниной, мы должны научиться слышать послания нашего соавтора, куда более искусного и опытного во владении пером.             «Это иронично», — наблюдая за переходящей дорогу Дэниэль, в мыслях усмехнулся я, пока светофор удерживал меня красным светом.

25

            — Дэни! — наконец догнал я её, коснувшись плеча.             — Боже!             Она испуганно обернулась.             — Ты не на работе?             Пряча глаза за длинными локонами, она уверенно направляясь вверх по улице, показывая всем видом раздражение, вызванное моим внезапным появлением.             — Я ехал в магазин к другу, заметил тебя, решил поздороваться, но… ты явно не в духе… так что, я пожалуй…             — Но так и не поздоровался, — взглянула она, словно сделав одолжение, и снисходительно улыбнулась.             — И правда, — засмеялся я. — Привет.             Я же ответил извиняющейся улыбкой.             — Что ещё скрывается за этим ехидным оскалом?             — Ты не слишком-то приветлива.             — Прости, — выдохнула она, остановившись. — Я…             — Ты в библиотеку? Могу подбросить.             — Нет… У меня выходной.             — Тогда, может, выпьем по чашке кофе?             — Нет. Я… — очередное замешательство, впрочем, уже меня не удивляющее. — Мы договорились с Катей встретиться и взяли выходной в один день…             — После? — пожал я плечами. — До воскресенья я буду занят, а потом уеду в Бохум на пару дней. Лекцию в понедельник, к сожалению, придётся пропустить.             — Хорошо, — кивнула она. — Вернее, плохо. Нет, хорошо, в смысле…             — Дэни, — одёрнул я её, — так можно изобрести вечный двигатель. Я понял. Встреться с Катей, а мы увидимся чуть позже, заодно и я закончу дела. Договорились?