• ATEM •

64

            Этот переезд не занял и часа, потому что все вещи Эли до сих пор находились в чемодане, лежащем у её кровати. И пока она опустошала ящик с расчёсками, заколками и тому подобным барахлом, во мне зародилась неприятная мысль, что, возможно, она не разобрала чемодан лишь по той простой причине, что, несмотря на наши доводы, не отбросила свою «благородную» идею, а держала её в качестве запасного плана. Мне вдруг вспомнилась её небрежно произнесённая фраза на последнем сеансе психотерапии. Доктор Хентшель рассказывала о «естественных антидепрессантах», стимулирующих выработку «гормона хорошего настроения», а именно — о спорте. Она отмечала его положительное влияние на состояние Эли. Говорила, что если у неё хватает сил на регулярные занятия, очевидно, — депрессия не усугубляется. «При клинической депрессии человек с кровати едва подняться может. И тут, чтобы повысить уровень серотонина, необходимы лекарственные средства».             После сеансов психотерапии я стал подмечать не только «мелкие детали», но и цепляться за любую информацию, которую мог трактовать двояко. Возможно, в ответе Эли не крылось ничего страшного, как мне подумалось тогда, — ведь ни доктор Хентшель, ни доктор Нойберт не заострили на её словах особого внимания. Или мне лишь показалось? А они просто не подали виду, на самом же деле с лёгкостью прочли зашифрованное послание Эли. «Моё тело станет совершенно бесполезным, если я брошу тренировки», — отмахнулась она, когда доктор Хентшель спросила её о мотивации. В ту секунду мне захотелось задать Эли уточняющий вопрос: «Бесполезным для чего?» Но раз этого не сделали врачи, то и я решил промолчать. Может быть, зря. А может, из-за того, что последние дни мы провели с ней вне дома, у неё не хватило времени на возню с вещами.             Я также начал ловить себя на том, что уже рефлекторно слежу за каждым своим движением: когда беру её за руку — делаю это мягко, но настойчиво, когда касаюсь лица — не отдёргиваю пальцы, даже если она вздрагивает. Знаю, что в её голове всё ещё вспыхивает это «а вдруг через кожу», и каждый раз стараюсь доказать без слов: я здесь, я не боюсь, ничего не произойдёт.             Когда мы вернулись обратно, наткнулись на Тома и музыкантов. Они стояли у двери в студию, курили, о чём-то бурно спорили и хохотали во все глотки. Заметив меня, вытаскивающего из багажника чемоданы, прокричали, нужна ли помощь. Я отрицательно мотнул головой. Парни продолжили гоготать, а мои недавние тревоги будто растворились в их приподнятом настроении.             — Вы можете разложить свои вещи здесь, — указал я Жюльет на комод рядом с диваном. — Три верхних ящика пусты, специально на тот случай, если приезжает погостить родня. — А шкафом в спальне займусь сейчас, — обратился я уже к Эли и направился в комнату.             Она остановила меня на полпути, обняв и сказав, что «это не к спеху». Глядя на её чемодан, стоящий у двери, я почему-то снова вспомнил роман Кундеры. Но на сей раз не строчку о спасении брошенного ребёнка, с которым он сравнил свою героиню, а её чемодан — «большой и невероятно тяжёлый», являющийся «всей её жизнью», оттого главный герой и боялся привезти его в свой дом.             Я же испытывал противоположные чувства. Мне казалось, что если одежда Эли не заполнит ящики моего шкафа, если чемодан не будет разобран прямо сейчас, произойдёт что-то непоправимое, и утром он исчезнет. А с ним и вся моя жизнь. Поэтому я всё-таки настоял на том, чтобы мы сделали это сегодня.             — Я так виновата ещё и перед мамой, — вдруг тихо сказала Эли, перекладывая свои немногочисленные вещи в шкаф. — Из-за меня она всё бросила, приехала и теперь здесь…             — Она здесь, потому что любит тебя, — прервал я её и, подойдя ближе, обнял. — И я здесь, потому что люблю тебя. И поверь: когда человек летит через океан, бросая всё, или переворачивает свою жизнь ради кого-то — он это делает не из чувства долга и не из жалости. Он это делает, потому что без этого человека его собственная жизнь становится пустой.             Я поцеловал её в висок и почувствовал, как она чуть расслабилась в моих руках.             Какие-то часы и весь мой мир перевернулся с головы на ноги, стал организованным и наполнился новым смыслом. Давно я не чувствовал себя так спокойно, как в эту минуту. Время было около шести. Переодевшись в удобную домашнюю одежду, мы сидели на диване в гостиной. Я листал фотоальбом и рассказывал о людях и событиях, запечатлённых на фотографиях. Но делал это не с таким энтузиазмом, коим была наполнена Эли, вспоминая об отце и своих многочисленных родственниках. Когда же к беседе подключалась Жюльет, её вопросы звучали так, словно я сейчас находился на сеансе психотерапии. Это не вызывало неприязни, наоборот, ей получалось вывести меня на откровенный разговор. И пока я перечислял какие-нибудь «сухие» факты из своей биографии, Жюльет спрашивала о моём отношении к ним. А потом я вдруг неожиданно для себя понял, что уже давно не держу зла на родителей за своё испорченное скандалами детство. Я винил их за столько всего, что и не вспомнить. Спрятавшись за высокой горой обид и тупого упрямства, я намеренно избегал общения с ними. И только сейчас увидел, что гора оказалась-то барханом, а ветер со временем сдул весь песок. И что теперь? Вот он я, стою посреди этой пустыни своих развеянных обид. Один. Я так редко навещал родителей не из-за того, что злился на них, а потому, что не мог простить себя за то, что не простил их раньше. И это тягостное чувство вины обрушилось на меня лавиной самопрезрения. Жюльет, по всей видимости, подметив это, стала ободрять банальными словами, что все мы люди, и все мы неидеальны. «Главное, суметь исправить ошибку, пока ещё есть время».             — Когда я была моложе, голова была забита совсем иными мыслями. Я работала так много, что и не замечала, как работа с каждым годом отдаляла меня от семьи, — излишне виновато взглянула она на Эли, но та лишь поддержала мать, сказав, что медицина — благороднейшее занятие.             Вот в чём наше различие — родители Эли проводили с ней мало времени, но всегда были рядом. В моём же случае наоборот: родители всегда находились в соседней комнате, но их никогда не было со мной.       — Может, посмотрим какую-нибудь старую добрую комедию? — сказал я, потому как этот нескончаемый поток негатива уже порядком достал.             Эли согласилась, и я предложил ей самой выбрать кино, кивнув на три длинных полки под телевизором, заставленных DVD-дисками.

65

            — Я уже привык к тому, что фильмы она никогда не досматривает, — усмехнулся я, когда Жюльет посмотрела на Эли, заснувшую на моих ногах, как на подушке.             — Она не спала до самого утра. Тебе тоже нужно отдохнуть, — прошептала Жюльет, хотя я на удивление не чувствовал утомлённости.             Я отнёс Эли в постель и позвонил Ксавьеру — узнать, как у них дела. Тот коротко ответил: «Всё хорошо». Сказал, что запихнул Тони в кабинет психолога, а сам ждёт его в приёмной, и у него «всё под контролем».             — Я буду в студии… — заглянул я в гостиную к Жюльет. — Там пол нужно отмыть. Может, поработаю, отвлекусь. Жюльет, вы не стесняйте себя ни в чём.             Когда я вернулся, Эли спала, зарывшись в одеяло. Я осторожно коснулся её плеча, и она открыла глаза.             — Нужно принять лекарства, — прошептал я и протянул ей таблетки со стаканом воды. — Как ты себя чувствуешь?             — Жарко, — выдохнула она и сняла кофту. — Я заснула, да? — скорее утвердительно прозвучал вопрос. — Я могу принять душ?             Не знаю, с чего она вдруг спросила разрешения, но я кивнул, сказав, что все полотенца в шкафу в ванной.             Я скинул одежду и упал на кровать. На секунду закрыл глаза, а потом будильник прервал мой сон в половине восьмого утра. Очевидно, я вырубился до того, как Эли вернулась из душа обратно в постель. Сейчас она спала рядом — прячась в одеяле так, что только одна голова торчала. Я хотел было разбудить её, но едва потянувшись, тотчас отдёрнул руку, решив насладиться гармонией момента. Минуты спустя, словно из-за давящей тяжести моего пристального взгляда, она открыла глаза, улыбнулась и, придвинувшись ближе, закинула на себя мою руку, как если бы это было одеяло.             — Доброе утро, — сказал я, зарывшись носом в её взъерошенные волосы, пахнущие чем-то невероятным, опьяняющим и сладким.             — Доброе утро? Ты же говорил, нельзя показывать утру понедельника, что ты счастлив, — повторила она некогда произнесённые мной слова.             Правда утро, о котором тогда говорил я, было туманным, дождливым и хмурым, в точности, как моё настроение — из-за того, что я не выспался. Но сейчас солнечные зайчики, проскакивая сквозь щёлки жалюзи, бегали по стене, играли с тенью листвы и наполняли день счастьем, несмотря ни на понедельник, ни на события последних дней. Я смотрел на сонную Эли и пытался убедить себя в том, что мы и завтра проснёмся вместе и сегодня вечером ляжем спать вместе, в мою кровать. И это «вместе» будет теперь всегда. Почему только рядом с ней я чувствовал себя дома, как дома?             — Почему ты меня останавливаешь? — сорвался голос на хрип, когда она перехватила мою руку, не позволив пробраться под шёлк её пижамы.             — Мама услышит, — прошептала она, тихо простонав, когда мои пальцы коснулись её живота.             Но в эту секунду мне было плевать на всё, что существовало по другую сторону стен комнаты.

66

            Жюльет, по всей видимости, проснулась ещё раньше нас, потому как, выйдя из душа, мы унюхали запах еды и, кажется, убежавшего молока. Сама Жюльет сидела в кухне за столом перед раскрытым ноутбуком, с серьёзным выражением лица разговаривала с кем-то по веб-камере и что-то записывала в блокнот.             На сегодняшнем сеансе психотерапии мы я рассказал доктору Нойберт, что всё же настоял на переезде Эли ко мне. Расспрашивал, как правильно себя сейчас вести, раз её паранойя, касаемо моего нечаянного инфицирования, не отступает. Говорил, что совершенно не понимаю её опасений, ведь Эли лучше меня знала, что заражение невозможно. Доктор Нойберт повторяла вслед за Жюльет: «Не нужно торопить события», потому что, в отличие от меня, у Эли не было даже опыта «совместного проживания». И всё, что мне оставалось — кивать в знак понимания и согласия.             Выйдя из клиники, мы поехали в тренажёрный зал. После двухчасовой изнурительной тренировки у меня едва хватило сил открыть дверь машины. Мышцы рук и ног то и дело потрясывало. Сейчас я бы с удовольствием выпил один из тех белковых коктейлей, что готовит Ксавьер.             Завернув по пути домой на рынок, мы купили свежей клубники. Вспомнили прошлогодние тыквы. Эли всё ещё виновато опускает глаза. Вот о чём мне следует поговорить на нашем следующем общем сеансе — как прекратить эти её самобичевания.

67

            Жара усилилась к обеду. Солнце пекло нещадно. Когда мы оказались в кухне в спасительной прохладе кондиционера, и на меня, и на Эли накатила волна усталости. Жюльет дотошно расспрашивала про утренние сеансы терапии: нравится ли нам отношение врачей, как мы себя чувствуем в их присутствии и тому подобное. А мы только сонно угукали, поочерёдно зевая и потягивая молочные коктейли с клубникой.             — Пойдите вздремните, — не выдержала Жюльет, после того как мы проигнорировали её очередной вопрос. Однако советом пренебрегать не стали и отправились в спальню.             Я спал настолько крепко, что не помнил, ни как звонил будильник, ни как я его отключал. Меня разбудил оглушительный грохот, будто где-то упало что-то тяжёлое. На часах — 17:07, за окном — пасмурно. Ещё мгновение — и небо озарила белая вспышка света, а следом за ней раздался треск, разбудивший Эли. Меж устрашающе грузных туч пронеслись стрелы молний — и опять громыхнуло. Казалось, эти чёрные глыбы вот-вот готовились обрушиться на землю. Но здесь, внизу, всё было спокойно: ни ветра, ни движений листвы. Как если бы мы проснулись раньше, чем это сделал мир.             Я спустился в студию. Взял арендную плату с музыкантов и вернулся обратно. Эли сидела с матерью в кухне, та что-то печатала, изредка посматривая на экран ноутбука.             — Ты голодный? — спросила Эли.             Я утвердительно кивнул и, сев у окна, поинтересовался, чем занимается Жюльет.             — У неё скоро сессия, — ответила Эли, достав из холодильника контейнеры с едой.             Над крышей прокатился раскат грома, и в тот же миг хлынул дождь. Я выключил кондиционер и открыл окно. Однако вместо приятной свежести внутрь ворвался пока ещё раскалённый воздух и пыль.             — И много в вашей армии «светлых умов»? — обратился я к Жюльет, но Эли опередила её с ответом, сказав, что Жюльет и является одним из «умов».             — Да ну?! — удивился я.             — И вот докажи, что учиться никогда не поздно.             Жюльет улыбнулась и кивнула на Эли.             — Это другое, — возразила та. — Я давно…             Щёлкнув таймером микроволновки, она замолчала, а в небе раздался очередной хлопок. И тогда я переключил внимание с неясного будущего Эли на настоящее Жюльет. Стал расспрашивать её об учёбе, занятиях. Оказалось, когда я в первый раз встретил Жюльет в госпитале Нотр-Дам в окружении интернов, посчитав, что она курирует над ними, ошибся. Жюльет просто проходила там медпрактику. А сейчас с таким невероятным самозабвением и сосредоточенностью писала научную работу по неврологии, что и я решил не сидеть без дела.

68

            Эли маршировала по кабинету от двери к окну и обратно.             — Штэф, я не понимаю! Не понимаю, что ты от меня хочешь! Легато, стаккато, глиссандо! Это какие-то названия кофе! — засмеялась она. — Я тебе говорила — из этой затеи ничего хорошего не выйдет.             — Хорошо, давай вместе. До-ре-ми-фа-соль-фа-ми-ре-до, — нажав на клавиши синтезатора, пропел я один. — Ну что не так?             — Я так не могу. Не могу! — вскинула она руки. — У меня не получается. Я не понимаю, что делать.             — До этого же получалось. Стой ровно, следи за дыханием и не бегай из угла в угол.             — Хорошо, — протянула она, остановившись напротив меня. — Мы попробуем ещё раз, если ты перестанешь умничать.             — Я умничаю?!             Эли улыбнулась и изогнула бровь.             Однако следующие два часа прошли весьма продуктивно. Мой учитель по вокалу в своё время любил повторять: «Голос есть у каждого, но не каждый умеет им управлять». Я придерживался того же мнения. Всегда и во всём главное — практика. При желании Эли научилась бы петь довольно неплохо. То, что я слышал на видео со школьным спектаклем, мне понравилось. Но, очевидно, при постановке их цыганского полумюзикла работе над вокалом «актёров» уделялось недостаточно внимания.

69

вторник, 27 мая

            После прошедшего дождя температура значительно упала. Даже в доме стало как-то слишком холодно, поэтому, надев толстовки, мы вернулись в гостиную к Жюльет, где проговорили о музыке и всякой разной ерунде до полуночи. Завтра первый день, когда не нужно никуда ехать, спешить, ни о чём заботиться, можно бессовестно проваляться в постели до самого обеда.             Но, как назло, мой организм проснулся на автопилоте ровно в восемь. За окном было пасмурно, но сухо: ни луж на дороге, ни мокрой листвы. Как ни старался, заснуть не получалось. Эли же спала так крепко, что даже и не шевельнулась, когда я переложил её голову со своей груди на подушку. Нехотя всё же поднялся. Позвонил Тому и Ксавьеру, поздравил их с рождением.             Жюльет тоже проснулась — сидела перед распахнутым окном за кухонным столом и клацала по клавиатуре ноутбука. Мы вместе позавтракали, и я пошёл в студию. Думал сочинить какую-нибудь незамысловатую песню для вечеринки, но едва спустился с порога, как длинные травинки защекотали щиколотки. И вместо гитары я взялся за газонокосилку. Убил целый час, но наконец придал лужайке вокруг дома подобающий вид. Пока работал, в голове вдруг зазвучали мелодии и обрывки фраз песни, поэтому, когда я таки добрался до репетиционной, умудрился за пару часов материализовать все идеи. Давно у меня не получалось сочинять музыку так быстро. А возможно, тому причина — заурядность мелодии и текста.             Когда я поднялся на обед, Эли только завтракала. Не помню, чтобы она вообще спала так долго. По всей видимости, после вчерашнего «короткого замыкания» успело восстановиться лишь моё тело.             — Я написал песню ко дню рождения, позже попробуем разучить? — посмотрел я на неё.             Она коротко кивнула и продолжила помешивать кофе.

70

            Сегодняшний урок вокала, в стенах репетиционной, проходил спокойнее. Признаю, возможно, вчера я и вправду изъяснялся слишком мудрёно, отчего Эли было сложно меня понять. Но я никогда и не ставил голос кому-то, не знающему основ теории музыки. Как правило, даже репетирующие в студии недалёкие подростки всегда всё схватывали на лету.             — Давай эту же строчку сначала.             — Ты это повторяешь в десятый раз, — нахмурилась она. — Может, это не моя тональность.             — Это твоя тональность.             Но только я ударил по струнам гитары, Эли протяжно выдохнула, села на стул рядом и, кажется, совсем сдалась.             — Я же вижу, на вдохе у тебя сильно поднимаются плечи. А работать нужно не грудью, а вот этим местом.             Я положил ладонь туда, где должен был чувствоваться толчок диафрагмы.             — Не получается, — вздохнула она, и я отложил гитару.             — Расскажу тебе одну историю… как одна моя учительница музыки учила меня петь. Но это секрет. Только между нами, договорились?             — Может, с этого ещё вчера стоило начать? — усмехнулась Эли.             — Это было в школе. Мне было десять, и тогда я ещё носил крестик. Как-то… когда у меня в очередной раз не получилось выдать нужную ноту, моя учительница подошла ко мне и, приложив указательный палец к крестику, сказала, что именно отсюда должен выходить звук. Вот здесь, — нажал я и Эли на точку между рёбрами.             — Чуть выше сердца? Почему же не из сердца? — улыбнулась она.             — Наверное, потому что душа выше, — передразнил я её. — Давай попробуем ещё раз. И следи за тем, чтобы звук не уходил в нос.             Так пролетели ещё несколько часов — незаметно и весьма продуктивно. Когда Эли поверила в себя, у неё действительно стало получаться лучше.             — Что это? — кивнул мне Крис, вошедший в репетиционную. — Не говори, что ты это ко дню рождения написал.             — Не нравится? — рассмеялся я, так как понимал, текст песни до безобразия банален.             — Да нет, прикольно, — улыбнулся он и, облокотившись о колонку, задумчиво потеребил дреды.             В глубине души я и сам думал, что из этой затеи ничего не выйдет. Мне навсегда запомнились слова Эли, произнесённые ею в тот самый день моего крайне бесцеремонного появления на её пороге с телефоном в руке и «железным» поводом в голове. Позже, когда мы гуляли с ней по парку, и я всё выпытывал, как же так получилось, что она даже краем глаза нигде не натыкалась на имя нашей группы, она обмолвилась, что в какой-то момент перестала слушать музыку, следить за новостями, обращать внимание на афиши и ходить на концерты. Мне это виделось таким же противоестественным, как отказ от кислорода или воды. В периоды своей депрессии я искал спасения именно в музыке. На какое же дно ты должен был упасть, чтобы до тебя не доносилось ни звука?             Не знаю, что в действительности так сильно повлияло на Эли за эти дни: сеансы психотерапии или то, что она постоянно находилась в окружении любящих людей. Хотя зачем я себя обманываю? Ни один психолог со своей «дипломированной помощью» не сравнится с поддержкой близких. Сейчас я верил, что не только совместные занятия вокалом, но и сама музыка оказывала на неё терапевтический эффект.

71

среда, 28 мая

            Утро следующего дня мы начали с психотерапии. На своём сеансе я решил обсудить с доктором Нойберт психофизиологическое воздействие музыки. Но сколько бы ни спрашивал её о том «моменте», в который Эли перестала воспринимать музыку, развёрнутого объяснения так и не получил. В ответ только слышал: «Это вполне нормально — находясь в угнетённом состоянии, терять интерес к удовольствиям». Я из раза в раз возвращался к теме прошлого, а доктор Нойберт всё переводила разговор на то, чем мы занимаемся сейчас. Говорила, что пение или, как она выразилась, «вокалотерапия», является эффективным антистрессовым средством.             Признаться, покинув её кабинет сегодня, я всерьёз задумался, нужно ли мне выбрасывать по несколько сотен евро каждую неделю, обсуждая то, что я и сам уже знал. Вот на совместных сеансах мы поднимали действительно важные вопросы и добивались видимых результатов. Моим же индивидуальным «занятиям», полагаю, пора положить конец.             И пока Эли принимала душ после пробежки, я спросил мнения Жюльет, как правильно поступить: прекратить ли моё «лечение» или повременить.             — Мы так часто ездим в клинику, что у меня вопросы не успевают накапливаться. Меня лишь одно тревожит, если я всё же брошу терапию, стоит ли об этом говорить Эли или…             — Стоит, — коротко ответила Жюльет. — Я тоже думаю, что вам можно попробовать изменить схему. Лэли чувствует себя лучше, — прозвучало то ли утверждение, то ли вопрос. — Но панические атаки, страх, что она заразит тебя, не ушёл. И ты… — так и не договорила она. — Со следующей недели возьмите по два совместных сеанса. Индивидуальный для Лэли поставьте раз в две недели, а для тебя — раз в месяц.             — Можно попробовать, — пожал я плечами.             — Что попробовать? — вытирая мокрые волосы полотенцем, спросила Эли и, пройдя в столовую, села на кушетку перед распахнутым окном.             — Увеличить совместные сеансы с психотерапевтами до двух раз в неделю, — сказала Жюльет, на что Эли кивнула, никак не выразив своего отношения к корректировке схемы.             — В ванной есть фен…             — На улице печёт так, что я лучше тут посижу, — улыбнулась она, изогнув брови и многозначительно посмотрев на меня.             Подобный взгляд я видел лишь тогда, когда Жюльет отправила Эли к Гансу Краусу с пирожками, желая остаться со мной наедине. Однако сейчас я не имел в виду ничего такого. Мне не о чем было секретничать с Жюльет. Более того, раз она сама предложила сделать акцент на совместной терапии, то, возможно, теперь считала, что у моих отношений с её дочерью есть будущее. По крайней мере, мне хотелось в это верить.

72

            Несмотря на изнурительно жаркий день, вечер был приятно тёплым. Мы сидели на заднем дворе с огромной миской клубники, говорили о том, что с возрастом дни рождения приносят всё больше огорчений. Если в детстве ты с волнением ждал подарков, то сейчас в состоянии купить себе всё сам. Твои запросы растут — но, даже удовлетворяя их, особой радости не испытываешь.             — А что ещё, кроме песни, вы собираетесь подарить? — спросила Жюльет, закинув ягоду в рот.             — Мы обсуждали это всю дорогу из клиники, но пока никаких идей.             — Может, билеты на какой-нибудь футбол? — предложила Эли.             — Какой-нибудь… — рассмеялся я. — Сезон закончился. Мы были с тобой на последнем матче.             С Томом-то просто — ящик виски, и он будет счастлив до Нового года, но вот Ксавьер тот ещё ценитель воспоминаний. Впрочем, я и сам такой же.             Кажется, с текстом песни для праздника я прогадал. Было бы точнее написать, что наша жизнь — не игра, а воспоминание. И как бы красиво и призывно ни звучали слова Горация, жить моментом невозможно, во всяком случае, тут, на Земле. Быть может, где-то существует какое-нибудь иное измерение, в котором момент не так мимолётен, как здесь. Здесь же миг, разграничивающий прошлое и будущее, длится час. Ровно столько нужно, чтобы ощутить, как твои совсем ещё недавние мысли и действия запечатлелись в сознании рисунками близорукого художника. Ровно столько нужно мне, на моём вот уже четвёртом десятке лет, чтобы почувствовать прожитый час каким-то далёким прошлым.             Да уж, время поразительно. Эли вернулась всего лишь тринадцать дней назад, но, кажется, будто прошёл целый месяц. Возможно, я зря сейчас ляпнул про время. Жюльет заговорила о завтрашнем дне, и настроение Эли заметно переменилось. Тогда я попытался увести разговор, вращающийся вокруг скорого отъезда Жюльет, к размышлениям о психологическом восприятии времени. Для любых явлений я, как правило, старался найти научное объяснение. Но вот этот феномен был для меня настоящей загадкой.             — Так и есть, — дослушав мою философскую тираду, согласилась Жюльет и стала рассказывать, почему нам кажется, будто время течёт с разной скоростью. — Когда мы счастливы и заняты делом, время летит. Когда скучаем или боимся — тянется бесконечно. Это старо как мир.             Жюльет улыбнулась и откинулась на спинку стула.             — Мозг измеряет время не часами, а количеством новых впечатлений. Когда всё серо и одинаково — дни сливаются в одну сплошную полосу. А когда каждый день — как взрыв: чувства, страх, радость, надежда — мозг записывает всё это огромными кусками воспоминаний. Вот и кажется, что прошло гораздо больше. Это называется «эффект новизны». У детей он всегда включён, поэтому детство кажется бесконечным. А у взрослых включается только в такие периоды… когда жизнь бьёт через край.             — Он это любит — занудствовать о бренности бытия, — прозвучал голос за моей спиной так неожиданно и громко, что я едва не подпрыгнул со стула.             Появившийся Крис похлопал меня по плечу и засмеялся.             — Мне студию закрыть? — вопросительно посмотрел он.             — Да. Посидишь с нами? — кивнул я на миску с клубникой.             — Я бы с удовольствием, будь я Майером. Ты потом заговоришь о Боге, а это не моя трава, — вновь закатился он смехом и, махнув на прощанье связкой ключей, прокричал: — Репетиция завтра в два!             Мы продолжили говорить о времени, и я почему-то вдруг вспомнил свой школьный кабинет физики. Каким-то странным, если не магическим образом сперва под моим носом возник такой настоящий и такой осязаемый запах, тот специфический спутанный клубок из запахов всевозможного «физического» барахла, заполнявшего полки шкафов нашего класса. Там были наборы для лабораторных экспериментов, катушки с проводами, коробки с электродами, какие-то металлические штуковины и даже небольшой полуразобранный кинескопный телевизор. И только после этого запаха, вырвавшегося из мрака памяти, в сознании вырисовалась сама комната: большая и светлая с тремя рядами парт, длинным учительским столом на деревянном возвышении и двумя тёмно-коричневыми досками позади. Над досками висел плакат с осью координат: прямой линией со стрелкой на правом конце и знаком «+», что обозначал будущее время. Вспомнив слова Криса, я даже тихо усмехнулся, подумав о христианском кресте и ВИЧ+.             — Это нормально, когда кажется, что время то летит, то тянется, — продолжила Жюльет. — У психически здоровых людей такие перепады бывают постоянно. А вот когда время течёт слишком ровно — тогда стоит насторожиться.             — Слишком ровно — это как? — спросил я.             Жюльет взяла ягоду и перевела взгляд на меня.             — Когда человек перестаёт замечать, что дни проходят. Когда вчера, сегодня и завтра становятся одним бесконечным «сейчас». Нет ни ожидания, ни воспоминаний. Это один из самых точных маркеров тяжёлой депрессии. Время не исчезает — просто человек перестаёт в нём жить.             — Последние пару ночей я просыпаюсь… и первые секунды… будто часы внутри сбились и я вываливаюсь из одного времени в другое… это нормально?             — Штэфан, — тепло рассмеялась она, — ты хочешь, чтобы я поставила тебе диагноз?             — А он есть?             — Есть, — наигранно улыбнулась Эли.             — Нет! — яро возразила Жюльет. — А вообще, красиво ты это придумал, — сменила она тему, кивнув на полутораметровую изгородь туи, опоясывающую территорию вокруг дома непроницаемой зелёной стеной. А что за песню вы там вчера весь день сочиняли? — уже обратилась Жюльет к Эли.             И пока та пересказывала ей текст, я отправился за гитарой.             Позже на звуки музыки подтянулись Эберты. Я то исполнял какую-нибудь из своих песен, то играл кавер, а в перерывах между «выступлениями» мы опять говорили о жизни.             С заходом солнца увеличилось число противно пищащих летающих кровопийц. Мы развели костёр, заказали пиццу и, пока ожидали доставщика, Эли отошла принять лекарства, а я вынес из студии пару подушек с пледами и переместился со своего пластмассового стула на скамейку к Эли.             — Почти как в турпоходе, осталось только начать рассказывать страшные истории, — усмехнулся Йенс, потягивая пиво.             — Да и ветер что-то поднимается, — сказала Эли, подняв голову с моего плеча и посмотрев на шумно покачивающиеся кроны клёнов.             — Кстати, о клёнах, — не успел я договорить, как ощутил под футболкой прокравшиеся пальцы, намеренно щекочущие мой живот. — Намекаешь, что это очередное занудство? — невольно улыбнулся я и поцеловал её в лоб. — Жюльет, вы должны знать. Как кленовый лист попал на флаг Канады?             — У меня приятель в Торонто. Странно, что никогда его не спрашивал, — в очередной раз звуком «э» усмехнулся Йенс.             — Там нет ничего интересного, — отмахнулась Жюльет. — Клёнов в стране много. Сначала какое-то баптистское сообщество выбрало его своим символом, позже он попал на герб, а с того на флаг.             — Сейчас он заговорит о Боге, — засмеялась Эли.             — Хе, — крякнул Йенс и потянулся за куском пиццы.             Хоть во мне и вспыхнуло чувство дежавю, вызванное воспоминаниями похожего дружеского вечера в ноябре, сейчас говорить о религии я не хотел. Говорить не хотелось в принципе. Хотелось наслаждаться покоем безлунной звёздной ночи, прохладным ветром, шелестящим в листве, и теплом наших рук, сплетённых под пледом, и с какой-то робкой украдкой, присущей школьникам, ласкающих друг друга.             Мы разошлись по домам глубоко за полночь, лишь когда тонкие струйки белого дыма перестали подниматься над дотлевшими угольками поленьев.