• ATEM •

73

четверг, 29 мая

            Небо застилала тонкая простынь облаков, но солнце всё равно безжалостно палило, раскаляя душный воздух. Открытые в машине окна не помогали, а кондиционер я не решился включить. На носу фестиваль, а это значит — я становлюсь похожим на Эли, пугающуюся любого сквозняка. Прошлым летом я именно так и простудился — поставив на кондиционере в студии минимальную отметку и проработав в холоде несколько часов напролёт.             Не попав ни в одну пробку, в аэропорт мы приехали с приличным запасом времени, поэтому первым делом решили выпить по чашке кофе. Пока ожидали заказ, Жюльет заговорила с Эли на французском, а я, не желая им мешать, хотел кинуть парням смс с напоминанием о сегодняшней репетиции. Но, роясь в рюкзаке в поисках телефона, наткнулся на Библию, которую всё забывал выложить. Память тут же любезно напомнила, при каких обстоятельствах я открывал его в последний раз — на борту самолёта в Монреаль. Стало любопытно и сейчас. Время вылета Жюльет — 10:35, значит, по Матфею, стих тридцать пятый: «…ибо Я пришёл разделить человека с отцом его, дочь с матерью её, и невестку со свекровью её». Перечитал ещё раз. На миг сделалось дурно. Это просто совпадение. Закон Де Моргана.             — Ты чего? — спросила Эли.             Я лишь мотнул головой и стал вчитываться в другие строки, окружающие тридцать пятую, надеясь понять, о чём здесь вообще шла речь.             Я не считал себя вконец эгоистичным человеком и в один ряд с Богом никогда не ставил. Однако когда взгляд упал на местоимение «я», мозг машинально спроецировал его на моё «я». Оттого я и почувствовал себя виноватым, потому как никоим образом не желал разделять Жюльет с дочерью.             Нет, я точно не эгоистичней Спасителя нашего. Подумать только:             10:34: «Не думайте, что Я пришёл принести мир на землю; не мир пришёл Я принести, но меч…»             10:35: «…ибо Я пришёл разделить человека с отцом его, и дочь с матерью её, и невестку со свекровью её».             10:36: «И враги человеку — домашние его».             10:37: «Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто любит сына или дочь более, нежели Меня, не достоин Меня…»;             10:37: «…и кто не берёт креста своего и следует за Мною, тот не достоин Меня».             Если у самого Бога «комплекс Бога», то как он может требовать от своих учеников чистоты и безгрешности?             — Штэф, — опять позвала меня Эли, когда я по-идиотски усмехнулся.             Жюльет извинилась за их уединённый разговор на французском, пояснив, что так было проще обсудить терапию и предстоящие анализы, которые необходимо сдать в июне в клинике Парижа.             — Дата должна быть фиксированная?             Я помнил, что проверять вирусную нагрузку нужно каждые три месяца, но когда именно не был уверен.             — Нет, в двадцатых числах, — ответила Жюльет, а затем завела речь о новой схеме психотерапии.             У нас было пять сеансов, но Эли до сих пор не начала относиться к ним должным образом. Когда мы возвращались с предпоследнего, я вскользь спросил её, какие темы они обсуждают с доктором Хентшель. Эли рассмеялась и ответила «суицид», и тут же добавила, засмеявшись ещё звонче: «Мой суицид». Потом посмотрела на меня и серьёзно произнесла, что не собиралась убивать себя в Гамбурге, несмотря на то что доктор Хентшель иного мнения. Она стала рассказывать о работе отца, о том, что если жизнь сыграла с ней злую шутку, то, может, на то была особая причина; возможно, не такая шутка уж и «злая». Раз она не стала медиком, значит, у неё другое предназначение: быть не «снаружи» медицины, а «внутри». Я тогда не сдержался и гневно выпалил: «Ставя на себе опыты», а Эли промолчала.             В тот вечер, когда мы с Жюльет говорили о суициде и о том, как выглядит типичный самоубийца, она сказала, что, вопреки бытующему мнению, к суициду склонны люди как раз таки с энергетическим зарядом бодрости и жизнерадостным настроем. Их довольно легко отличить от остальных — они постоянно пребывают в состоянии беспокойства; а излишняя импульсивность является их «визитной карточкой» во всех психиатрических лечебницах. Да, у Эли случались истерики, но я не считал, что она в самом деле способна убить себя. Или со мной она была другой?..             — Вы только не сидите всё время дома, — обратилась Жюльет то ли ко мне, то ли к Эли. И мы оба кивнули.             Жюльет почему-то свято верила, что корень всего зла — социум, и в то же время называла его панацеей от многих психологических проблем.             — В моём кабинете висит цитата из романа Стани́слава Лема, знаешь такого? — вдруг спросила она меня, на что я пожал плечами. — Муж очень любил ту книгу, — опустившиеся уголки её губ вмиг стёрли улыбку с лица. — «Человек, не воспитанный среди людей, не может стать человеком». Человек — существо социальное и без других людей гармонично жить не может, мы так устроены, — теперь перевела она взгляд на Эли.             Не вдаваясь в детали, Жюльет как-то рассказала, что до переезда в Германию Эли постоянно коротала дни в одиночестве: никуда не ходила, ни с кем не знакомилась. Мне тогда запомнились её слова: «Когда Лэли перестала общаться со своими друзьями, всё стало только хуже». Но я побоялся уточнить, что скрывалось за этим «хуже».             Вероятно, потому что рядом со мной всегда был кто-то, готовый поддержать, мои мозги пребывали в относительном порядке. Все эти люди казались неизменной константой моей жизни: парни, коллеги по цеху, в дальнейшем ставшие хорошими приятелями, позже — Ксавьер и шумные музыканты, ежедневно репетирующие в студии. Оттого я и не имел ни малейшего представления, как социальная изоляция травмирует психику человека. Мне нравилось «уходить» в одиночество, но лишь потому, что мне было от кого «уходить». Сейчас Жюльет займёт своё место в самолёте и, кроме меня, у Эли тут толком не останется никого.             Мы обсудили планы на ближайшее будущее, договорились всё время быть на связи и несколько раз сердечно попрощались. Но когда Жюльет замешкалась перед лентой досмотра багажа, роясь в сумке, Эли вдруг взорвалась горестным плачем и повисла на шее матери, прося прощения.             — Увидимся в июне, — всё успокаивала её Жюльет, стирая не останавливающиеся ручейки слёз. Женщина-досмотрщик громко и недовольно попросила поторопиться. — Лэли, дочка… — поцеловала Жюльет ту.             Эли протяжно шмыгнула носом и, шагнув назад, взяла мою руку.

74

            Едва мы вышли из аэропорта, как Эли охватила очередная паника: с севера ползла стена из устрашающе чёрных туч.             — Угрожай вылету шторм, рейс бы задержали, — сказал я.             Эли рассудительно повторила и вроде бы успокоилась. А после этого на слёзы времени уже и не было: сперва мы поехали в тренажёрный зал, а оттуда в студию. В первой репетиционной горланили джазисты, во второй — Крис и Михаэль включали аппаратуру. Позже подтянулся Густав с комплектом палочек из магазина Ксавьера и рассказом о новинках музыкальной техники. Парни принялись настраивать гитары, Густав раскручивал болты на стуле, регулируя его до нужной высоты, а мы с Эли распевались.             — Ты тоже будешь петь? — обратился к ней Михаэль и вопросительно посмотрел на меня. Я кивнул, а он насмешливо скривился: — Петь с ним в дуэте — это всё равно что пытаться переорать реактивный самолёт. Он и приглашает каких-нибудь певичек лишь для того, чтобы по сцене было с кем пощеголять.             — Почему ты никогда не знаешь, в какой момент нужно заткнуться?             — Эй! — проорал Густав, ударив по тарелкам. — Не обращай внимания. Они так постоянно, — сказал он Эли, махнув палочкой на нас. — Так что вы там сочинили? Может, уже покажете?             Мы спели под мой акустический аккомпанемент.             — Ну, что я говорил! — снова язвительно кинул Михаэль.             Но вот сейчас он был прав — Эли без конца фальшивила. Возможно, из-за сковавшего её дискомфорта или стеснения в присутствии парней. Только сыграв песню со всеми инструментами, наверное, раз семь, она наконец распелась. А три часа спустя, в вокальные партии и текст больше не вносилось никаких изменений. Вопросы оставались только к музыке, собственно, из-за того, что всё это время мы больше разглагольствовали о грядущем праздновании, нежели занимались делом. Крис хотел добавить клавиш, но нам некого было поставить за синтезатором.             — Можно позвать Райнера. Он же всё равно будет, — предложил Густав.             Закрыв ради нас магазин пораньше, Райнер приехал через час и присоседился к нашей «деньрожденьевской» группе.             — Давай ещё раз, — сказал Крис, а я ощутил, как меня затошнило от этих строк, уже звучащих в голове зацикленным эхо.

«И снова жизнь тасует карты, в твоих глазах огни азарта».

            — Может, вам поменяться куплетами? — прервал он меня. — Больше агрессии нужно во втором куплете. Там недостаёт… эмоций, что ли. Не знаю.             — То есть, по-твоему, в этом вся загвоздка? — усмехнулся я и тем не менее по его настоянию пропел партию Эли.

«Здесь короли и королевы играют чёрным, ходят белым».

            Крис довольно кивнул и продолжил играть куплет.             К девяти часам мы наконец выползли из душной студии и, пребывая в состоянии надвигающегося голодного обморока, заказали еды. И пока ожидали доставку, разговорились о подарке ко дню рождения и нашем небольшом шоу.             Том и Ксавьер были уверены, что прекрасно осведомлены, где состоится вечеринка. В действительности же ресторан неподалёку от Телебашни был «муляжом». Организацией праздника выступили наши берлинские друзья, предложив снять отель на берегу реки Хафель и там же арендовать катер или теплоход. В детали я не сильно вдавался, лишь перевёл необходимую сумму. Однако я был солидарен с Крисом — нам нужен «наш» подарок. В прошлом году мы поехали в горы кататься на сноубордах, в позапрошлом играли в пейнтбол. В принципе, подойдёт что угодно, если мы выберемся «своей» компанией ради активного времяпрепровождения. Ксавьер точно будет доволен. В конечном итоге, изучив на карте местность рядом с отелем, мы остановились на гольф-клубе. Даже Тому наверняка понравится. Вот и одной заботой меньше. Осталось перенести совместный воскресный сеанс психотерапии на субботу.

75

пятница, 30 мая

            Новое утро разбудило палящим солнцем, заполняющим спальню горячими лучами. Включи я на ночь кондиционер, не проснулся бы так рано от невыносимой духоты. Эли будить не стал. Решил сделать перестановку в столовой, но успел лишь снять боксёрский мешок и вынести его во двор — подъехали парни.             Вчера мы пришли к единогласному решению дать небольшое традиционное кавер-шоу, с которым мы выступаем на каждом семейном торжестве. Правда, в этот раз для песен Элвиса я подключил и Эли. Когда мы были ещё мальчишками, заслушивали его пластинки до дыр. В моей семье ни одно празднование не проходило без голоса Элвиса. Потому сейчас, пока мы наигрывали старые мелодии, от накатывающих воспоминаний на душе щемило приятной грустью. Мы выбрали «Kiss Me Quick» и «Don’t Be Cruel» за их живые ритмы.             — Эй! — вдруг щёлкнул пальцами Михаэль. — А может, девочек, там, ещё вызовем? Они станцуют, — предложил он и растёкся в недвусмысленной улыбке.             — Под Элвиса? — усмехнулся Крис, но от идеи не отказался.             — Думаю, они со своей музыкой приедут. Я возьму это на себя, — решительно произнёс Михаэль, хоть никто из нас и не порывался браться за организацию стриптиз-шоу.             К трём часам выступление было готово и мы отправили сет-лист нашему неизменному тур-менеджеру Дэвиду — именно он распределял очерёдность выхода музыкантов на сцену. Парни разъехались по своим делам, Эли поднялась в дом позвонить Жюльет, а я решил поработать в студии. Но то ли жара на всех так обездвиживающе действовала, то ли из-за пятницы наши «студийные» музыканты разбрелись по открытым кафе с живой музыкой — на сегодня ни записей, ни репетиций. Хотел предложить Эли поехать к морю, но обнаружил её на полу в столовой, плачущей перед раскрытым ноутбуком. Неужели с отъездом Жюльет истерики на пустом месте возобновятся? Заметив меня, она быстро смахнула слёзы и отчего-то стала просить прощения.             — Всё хорошо? — спросил я и, сев рядом, обнял её.             — Не знаю. Ты скажи, — и снова этот вороватый взгляд.             — Всё хорошо, — улыбнулся я. — Тебя что-то беспокоит?             — Ты с ними другой.             — С кем? — почему-то вырвалось у меня, хоть я и понял, что она имела в виду парней. — Другой?             — Живой, — опять украдкой взглянула она и стала говорить, что ей кажется, будто она тянет меня на дно.             Я даже не понимал, о каком «дне» шла речь. Сказал, что, возможно, выходка Тони сказалась на моём настроении, а в студии я наконец смог отвлечься от негативных мыслей, обуревавших последние дни. Более того, «живым» я чувствовал себя лишь потому, что она была рядом и мы вместе погружались в музыку.             Странно, когда Эли только вернулась в Германию, события завертелись так быстро, что у меня сложилось впечатление, будто что-то идёт неправильно. Мы вели себя так, как если бы и не расставались. А сейчас то ощущение пустоты, нехватки чего-то, без чего сердце не могло возобновить привычный ритм, вдруг снова возникло во мне. Сейчас наше расставание ощущалось острее.             — Наверное, теперь ты подгоняешь события. Вдобавок мама уехала, вот ты и расстроена.             — Наверное, жить проще, когда ты знаешь ответы на все вопросы, — грустно улыбнулась она.             — Ну… не на все. До пастушка из твоей сказки мне всё же далеко, — сказал я, увлекая её в поцелуй.             А потом мы поругались. По моей вине. Хоть я клятвенно и обещал не пренебрегать средствами защиты. Однако последнее «средство» закончилось вчера, а хотел я её сейчас.             Эли закрылась в ванной, а я сидел и думал, что так больше не может продолжаться: и уже скорее рано, чем поздно, я положу конец подобному бессмысленному сексу, вдобавок ещё и лишённому полноты ощущений.             — Я тебя не трону, — войдя в ванную, произнёс я и поднял ладони, точно преступник, показывающий, что безоружен. — Эли, я не хочу с тобой ругаться… — вовремя осёкся, чуть было не ляпнув «из-за подобного пустяка».             Она сурово посмотрела. В глазах по-прежнему поблёскивали огоньки гнева.             — Ты этого хочешь? — быстрым рывком спустила она свои штаны.             По коже её живота протянулась цепочка красных пятнышек. И вот тогда меня охватила настоящая паника, потому как ещё вчера их не было.             — Это… — голос предательски пропал.             — Только что заметила, — сказала она, перепугано посмотрев на меня.             — Поедем в больницу?             Она всё так же испуганно кивнула, а я рванул за документами и ключами от машины.             — Такое раньше уже случалось? — спросил я, нажав на педаль газа и пытаясь собраться с мыслями.             — Да, но сыпь была по всему телу. Если это от лекарств, тогда придётся поменять схему.             — А схему составляет этот Дидье?             Опять кивок.             Мы приехали в ту же самую частную клинику, где я сдавал анализ на ВИЧ. Записались на экстренный приём к дерматологу и стали ждать.             — Останься здесь, — сказала Эли, отпустив мою руку, когда подошла наша очередь, — пожалуйста, — одновременно жалобно и в то же время настойчиво прозвучало слово.             Пока я сидел в зале ожидания, мысленно паковал чемодан и покупал билет на ближайший рейс до Парижа. Полагал, нам не обойтись без вмешательства лечащего врача Эли. Думал, вот сейчас она выйдет и я услышу какое-нибудь неизвестное мне название болезни. Но, как оказалось, причин для паники не было. Высыпания на её коже — обычная потница, вероятнее всего, вызванная синтетической одеждой вдобавок к долгому пребыванию на жаре.             Не могу сказать, что после слов врача тревога отступила окончательно. Но, мы сели в машину, я, как и в прошлый раз, испытал сильное чувство облегчения.             — Что нужно купить? — спросил я.             Но Эли ничего не ответила. Кажется, даже и вопроса не услышала — всячески избегала зрительного контакта, опустив голову и сжимая листок с предписаниями.             — Эли…             Я взял её за руку, чтобы хоть как-то вырвать из собственных мыслей. Она продолжала молчать, глядя на этот кусок бумаги с таким выражением лица, будто бы там было написано нечто ужасное.             — Это всё по моей вине, — тогда сказал я, заводя мотор. — Давно нужно было почистить кондиционеры в студии и дома. Ещё в прошлом году. Там совершенно невыносимо работать в жару.             — Прекрати, — наконец тихо произнесла она. — Как ты можешь винить себя за то, в чём не виноват?             — Так же, как и ты, — улыбнулся я, а Эли мотнула головой, явно не соглашаясь с моими словами.

76

            Было шесть часов, а солнце продолжало палить по полуденному. Эли поднялась в свою квартиру за летними вещами, а я отправился в аптеку за назначенными антисептиками. В голове крутилась одна-единственная мысль: действительно ли нет повода для волнений, как сказала врач?             Прошла ещё четверть часа, а Эли всё не спускалась. Я же измучил сознание до такой степени, что уже начало подташнивать.             — Не понимаю, почему ты не собрала всё сразу? — кивнул я на пакет на её коленях, когда она наконец вернулась.             — Сразу всё и не нужно было, — ответила она, потянувшись за ремнём безопасности.             Тоже верно.             Дальше ехали, не проронив ни слова. В воздухе витал неприятный осадок. И я не знал, как наполнить день той лёгкостью, с которой он начался.             — Было бы неплохо поужинать. Я проголодался, — солгал я. Аппетит так и не появился. — Заедем куда-нибудь?             Она поддержала мою инициативу.             Сразу же как мы вернулись домой, Эли ушла в ванную — обработать сыпь и принять душ с каким-то травяным гелем, что порекомендовала врач. Вызвав на завтра, мастера по чистке кондиционеров, я сидел за кухонным столом, пил газировку и просматривал метеосводки на ближайшие дни. Согласно прогнозу погоды, у нас вот уже как со вторника идут дожди с грозами. Хоть тучи периодически и мелькали со всех сторон, нас они упорно обходили.             — Ты мне поможешь?             Я перевёл взгляд с экрана ноутбука на Эли, стоящую передо мной в одном лишь полотенце и с пучком волос, небрежно собранным на макушке. Даже не услышал, как она вошла в кухню.             — Можешь проверить, есть ли там сыпь?             Она повернулась ко мне спиной, прежде чем я вообще понял вопрос.       Нет, никакой сыпи там не было, были только созвездия крошечных родинок, редко разбросанные по нежно-кремовой коже, от которой я был не в силах оторвать ни взгляда, ни пальцев, ни губ. Эли первой прервала эту тактильную пытку, отшагнув от меня и обмотавшись полотенцем по самые плечи.             — Не будет никаких безрассудств. Я всё купил, — шепнул я, притянув её ближе.

77

суббота, 31 мая

            Вчерашний день напоминал американские горки, отчего сегодня я даже ощущал эмоциональное истощение и на сеансе психотерапии общался без должного энтузиазма, и на сей раз чаще поддерживал Эли, а не доктора Хентшель с её хоть и разумными доводами, но кажущимися хорошо вызубренными параграфами учебника по психологии. Мы говорили о навязчивых страхах, о том, как перестать видеть в любом прыще смертельную угрозу. Доктор Хентшель в свойственной ей крайне рассудительной манере пыталась помочь нам научиться реагировать «адекватно».             — Мне тоже было бы проще давать советы, будь больны вы. И я также понимаю, что моя реакция излишне «гиперболизирована», как вы говорите. Но я могу «сохранять спокойствие» лишь до тех пор, пока ничего не нарушает его, — прервав её поучительную лекцию, с безразличием произнесла Эли.             Я, в принципе, был с ней солидарен. Но доктор Хентшель сказала, что это и есть самое важное — пребывать в состоянии покоя, когда нет никаких поводов для беспокойства и паники.             Когда мы вышли из клиники, небо затягивали облака. Но температура по-прежнему держалась у отметки 30°. Финальная репетиция в полдень, а до неё я обещал Эли съездить в магазин — ей за платьем, а мне за пиджаком в стиле Элвиса. Белое платье в чёрный горошек оказалось найти проще, чем белый диско-пиджак. Время поджимало, поэтому я решил, что, возможно, смогу обойтись каким-нибудь старым сценическим костюмом.             Пока мы ждали своей очереди у кассы, Крис позвонил трижды. В первый раз сказал, что он, Густав и Михаэль уже в студии. Во второй спрашивал, как скоро мы будем дома. А в третий сообщил, что подъехал Райнер. Однако мы пока ещё не опаздывали, это они все собрались раньше оговорённого. И только я повернул ключ в замке зажигания, телефон снова затрещал. Я как-то машинально ответил «пять минут», но это был не Крис. Парень по имени Роб интересовался, есть ли сегодня в студии время. Говорил, что хочет именно у меня записаться, так как сделать всё нужно быстро, чтобы уже на следующей неделе он смог разослать по ресторанам и кафе хоть какие-то демо своей группы. Признаться, я был рад небольшому перерыву в работе, и свободное время планировал провести с Эли. Но запись песен — приличный доход, поэтому, недолго думая, я согласился.             Репетиция песен ко дню рождения прошла быстро. Мы просто прогнали всё по четыре круга. Затем поднялись на обед и, пока кондиционерами в студии и в доме занимались двое парней из сервисного центра, обсудили план действий на завтра.             Время подползало к пяти. Я собирался пойти в студию, подготовить оборудование до приезда музыкантов, но всё слонялся из комнаты в комнату, не решаясь переступить порог и оставить Эли одну. Не знаю, с чего вдруг во мне взыграло это паническое чувство тревоги. Реального повода для волнения не было. Эли разговаривала с матерью, и тон её был спокойным. Кажется, она даже и не рассказала о вчерашнем инциденте.             — Я в студию, ты… — начал было я, как только она закрыла ноутбук, но так и не закончил мысль, потому как Эли тотчас перебила:             — А я в парк. Бегать.             Я напомнил ей, что врач настоятельно рекомендовала в ближайшие пару дней избегать любых физических нагрузок в душных помещениях и особенно под прямыми солнечными лучами. Тогда Эли сказала, что пойдёт в тренажёрный зал. Но я всё равно не хотел (боялся?) отпускать её одну.             — У меня где-то был коврик для йоги и пара гантелей. Давай ты позанимаешься сегодня дома?             Уже спустив лестницу на чердак, я приготовился услышать категоричный отказ. Думал, Эли расценит этот жест как посягательство на её свободу или моё желание ограничить её в чём-то, но она лишь удивлённо спросила:             — Ты занимался йогой?             — Не совсем. Одной китайской медитацией для дыхания.             Я протянул ей свёрнутый в трубку синий коврик.             — Но сначала покажи, что сыпь действительно уменьшилась.             — Ты мне не веришь? — скептически свела она брови.             — Верю. Но я ведь тоже параноик, — наигранно улыбнулся я и развёл руками.

78

            С каждым часом, проведённым в студии, чувство тревоги только усиливалось. Я старался концентрироваться на работе, но, когда забыл нажать на кнопку записи, понял, что без короткого перерыва не обойтись. Парни вышли на перекур, а я поднялся в дом.             Коврик и две гантели лежали под кушеткой в столовой, а из гостиной доносились дикие крики, визг и свист обезумевшей толпы. Эли сидела перед телевизором и крайне увлечённо наблюдала за происходящим на экране. Я остановился у двери, ожидая, когда она меня заметит. Но тут из динамиков раздался мой собственный голос и теперь на экран уставился я.             — Где ты нашла этот диск?             Эли испуганно вскрикнула что-то на французском и, убавив звук, спросила, как давно это было.             — Три года назад. Фестиваль M'era Luna в Хильдесхайме.             — Ты уже закончил? — подняла она на меня глаза.             — Нет, в десять. Не забудь принять лекарства, — осторожно напомнил я.             Эли коротко посмотрела и опять перевела взгляд на телевизор.             Я вернулся в студию, и мы продолжили запись, но чувство тревоги меня так и не покинуло. Думаю, здесь оказались бы бесполезными даже советы докторов, потому как моё беспокойство не было вконец лишено оснований. Как бы я ни старался себя убедить, что Эли никуда не исчезнет и не загорится идеей вновь отыскать очередную лабораторию, тестирующую сомнительные препараты, сознание упрямо отказывалось верить в подобное гипнотическое самовнушение.             Пока я обговорил с музыкантами график записи альбома на неделю, пока выключил оборудование, время перевалило за десять. Солнце зашло, но небо ещё не окончательно почернело. В доме свет не горел, даже в гостиной не мерцал телевизор. Из памяти тотчас вырвались картины ноябрьской ночи: мой приезд из Бохума, такси, тёмные окна, пурга и пустой дом. Пару минут я так и простоял у порога — тупо пялясь в приоткрытое окно. Свет не загорался, и звуков слышно не было. Но чем дольше я так стоял, тем стремительней множились мои страхи.             — Эли? — позвал я её, открыв дверь и наполняя сумрак коридора тлеющим закатом улицы.             Ответа не последовало, только где-то рядом что-то тихо шаркнуло по паркету. А потом на своей шее я ощутил тёплую ладонь, зовущую за собой в столовую.             — Ты спала? — спросил я, потому что вид у неё был довольно странный: широкие штаны — мои, мешковатая футболка — моя, и растрёпанный пучок волос.             Эли продолжала молчать. Взяв меня за руку, потянула в столовую. Кивком указала на кушетку у окна. Я послушно сел, заинтересованный правилами её немой игры. Она загадочно улыбнулась и убежала в кухню, откуда донёсся шорох. И вдруг всё стихло. Я продолжал смиренно ждать, сидя в тяжёлой тишине полумрака. Тревогу сменило волнующее предвкушение, ещё секунду погодя вспыхнула острая паника, и снова вернулось предвкушение. Затем мне показалось, будто по полу поползли какие-то звуки, я даже тряхнул головой, сочтя, что это отголоски недавней записи, эхом гремящие где-то в ушах. Но звуки не стихали, и в этой мелодии было что-то до боли знакомое. Я всё никак не мог понять, где слышал её раньше. Может, она мне снилась? Может, вырвалась из памяти осязаемой галлюцинацией? Одно короткое мгновение, и комнату заполнил голос. Мой голос. Как если бы мысли покинули сознание и принялись пронзать пространство тонкими струнами, заставляя вибрировать даже воздух. Наверное, впервые в жизни собственный голос зазвучал как нечто, что мне не принадлежало. А потом по обе стороны арки, соединяющей кухню и столовую, я заметил напольные колонки. И лишь когда прозвучала вторая строчка куплета, ко мне вернулась способность соображать. Играла песня с моего сольного альбома! Четыре года назад я ударился в транс, дарквейв и дарксинт, записал небольшой альбом, который имел успех в своих кругах. Песню, что включила Эли, взяли саундтреком в низкобюджетный нео-нуарный триллер. В отличие от фильма, песню заметили. Диджеи заремиксили её по всем клубам Европы.             Силуэт Эли тенью мелькнул на потолке кухни, освещённом бледно-голубым светом, вероятно, экрана ноутбука. Ещё секунда — и она вошла в комнату. Обошла её кругом, смерив меня холодным взглядом. Остановилась напротив и, выдернув заколку из волос, отбросила её в сторону. Локоны скатились по плечам упругими волнами, падая на грудь.             Всё происходящее здесь казалось каким-то нереальным, сюрреалистичным: синий бархат сумрака, окна с фиолетовым космосом, Эли, стоящая передо мной на коленях и смотрящая исподлобья глазами Люцифера. Я был готов поклясться — время неслось вперёд, точно локомотив с неисправными тормозами. На деле же минуты застыли, даже первый куплет песни не завершился. Мелодия тянулась неспешно.             Быстрым и коротким движением стянув с себя безразмерную футболку и швырнув её в угол, Эли осталась в чёрном спортивном топе, прикрывающим только грудь и чертовски соблазнительно оголяющим плоский живот. Когда штаны приземлились рядом с футболкой, я поймал себя на мысли, что моя нижняя челюсть опущена. Не знаю, как долго я сидел с этой идиотской гримасой. Сознание мерцало подобно тому белому свету в клубе, отчего я то и дело выпадал из реальности куда-то к границе собственных фантазий. Песня перетекла в мелодичный припев, а я и не заметил, как Эли умудрилась так ловко повиснуть на металлической цепи, протянувшейся от потолка к полу. Раньше цепь выполняла функцию крепежа боксёрского мешка, но я не успел снять кронштейн. В этих спортивных леггинсах ноги Эли были похожи на двух чёрных питонов, переплетённых между собой в мертвецки удушающей схватке. На мгновение она так и замерла, точно змея: висела на цепи, опустив голову, касаясь волосами пола.             Тягучей мелодией заиграл второй куплет. Я смотрел, как Эли то вскарабкивалась вверх, почти упираясь ступнями в потолок, то резко скользила вниз, то разводила ноги в широком шпагате, то с силой сжимала бёдрами кольца металла, откидывая голову вниз, разводя руки и принимая форму перевёрнутого креста, подобно тому, который присвоил себе земной легион Сатаны. Пожелай она моего отречения от веры в любого из богов, я тотчас бы преклонился перед ней. То, что она сейчас делала со мной… о, Бог! Я ощущал на коже шеи эту цепь, не позволяющую кислороду наполнить лёгкие. То, что она делала с моим голосом… о, Люцифер! Лишь он настолько изобретателен в своих пытках. Нет, это был не танец! Изощрённая, извращённая игра с моим рассудком! Движения были издевательски медленными, пластичными, откровенными. Она просто отняла мой голос. Варварски и вероломно. Цинично отымела его. Самым низменным, самым непотребным и грязным способом.             Музыка стихла, но в ушах ещё звенело. Монотонно, непрерывно, тягуче. Сердце лихорадочно барабанило. Поскрипывая металлическим креплением, цепь едва заметно покачивалась. Эли стояла рядом с таким невозмутимым спокойствием, как если бы вошла в комнату секунду назад. Лишь часто вздымающаяся грудь свидетельствовала о тяжести её дыхания. Наверное, с минуту мы неподвижно смотрели друг на друга.             — С днём рождения, — наконец чуть слышно произнесла она, улыбнувшись только одной половиной рта.             — Он уже прошёл, — вторя её шёпоту, повторил я. А она ответила то же, что я сказал ей в тот день, когда подарил семнадцать малиновых роз: «Это на Земле он прошёл».