• ATEM •

84

понедельник, 9 марта

            Утром Жюльет и Жаклин улетели в Париж до четверга — читать лекции в Сорбонне. Я взял короткий перерыв от репетиций, а Эли впервые сходила в больницу одна, мотивировав это тем, что, дистанцируясь от вынужденной опеки, научится контролировать панические атаки. Каким-то образом она уговорила Жюльет позволить ей прекратить приём антидепрессантов. Однако для полной отмены требовалось не только время, но и психологическая готовность. Я считал её желание поспешным, верил, что от антидепрессантов была польза.             — Я так не думаю, — категорично заявила она. — Когда ты произносишь: «Это временно», это и то лучше помогает.             Я улыбнулся и промолчал. Полагал, эта заезженная фраза действует на Эли с тем же назойливым раздражением, что и на меня. Оказалось, ошибался.             После обеда пришла врач спортивной физкультуры, а я занялся аранжировкой «Solace in the Night». Экспериментировал с разными инструментами, эффектами… Ничего толкового не выходило. Любые изменения лишь портили песню. Я не мог найти баланс и понять, чего не хватает.             — Тебе просто нужно отвлечься, — сказала Эли, пока я помогал ей с душем. — Расскажи о церковном хоре. Твоя мама о нём вспоминала с теплом. Говорила, ты мог бы получить музыкальное образование в Швейцарии, если бы не бросил хор.

85

            За окном собирался дождь. Мы сидели в гостиной на диванах, пили чай с мёдом. Я рассказывал Эли о «пытках», которые над нами проводили в церковном хоре. По крайней мере тогда я воспринимал это именно как пытки, сейчас подобную педагогическую методику находил, скорее, занятной. Большинство упражнений обучали контролю над дыханием. Мы пели, то лёжа на церковных лавках с Библиями на диафрагмах, то стоя перед зажжёнными свечами. Библии не должны были упасть, свечи — погаснуть.             — Почему ты не захотел учиться в Швейцарии?             — Потому что меня туда никто не звал. Думаю, у матери давно в голове смешалась реальность с её фантазиями. Вот уже и не отличает. В хоре у меня был друг, хотя чаще соперник — Йонас. Нас мало интересовал Бог и молитвы, а вот возможность лишний раз попеть под руководством грамотного педагога — да. В тринадцать лет, когда у нас наступила ломка голоса, мы должны были покинуть хор на год. Это… что-то вроде каникул для голоса. Йонас не хотел уходить, да и я тоже. Хотя в то время меня уже увлекала совершенно иная музыка, хор оставался чем-то вроде дополнительной практики. После долгих уговоров наш руководитель сдался и позволил нам продолжить петь. Сказал: «Пока это не вредит вашим голосам — пытайтесь петь высоко». Возможно, это в последствии и сохранило мою способность петь как низко, так и высоко. Но не настолько высоко, как Йонас. Он стал контратенором. Это… самый высокий из мужских оперных голосов.             — Ты с ним больше не общаешься?             — Нет. Он уже много лет живёт в Швейцарии. Его родители были музыкантами и позже отправили его в Базель в Schola Cantorum. Мать уверена, что и меня могли бы принять, но я никогда не хотел быть оперным певцом.             Эли удивлённо посмотрела:             — Почему ты об этом никогда не рассказывал в интервью?             — Разве ты все их знаешь?             — Нет. Но многие читала в больнице. Нигде не было и слова про хор. В следующий раз я возьму у тебя интервью и буду задавать нормальные вопросы, — прозвучало серьёзно.             Я улыбнулся и кивнул.             — А что ещё интересного было? — спросила она и, поставив чашку на кофейный столик, легла, накрывшись пледом.             — Интересного…             Я и про Библии со свечами до сегодняшнего вечера не вспоминал. Попытался припомнить, чем ещё занимался в церковном и школьном хорах — всё было довольно скучно. И тогда я переключился на воспоминания о наших первых репетициях и неуклюжих выступлениях.             В какой-то момент моего рассказа, Эли заснула. Я снова взял ноутбук, решив поработать над музыкой. Убил час, но так ничего и не написал. Без конца переслушивал «Solace in the Night», пытаясь понять, как связать бридж и инструментальное outro. Звучание уходило в минор, становилось тише, превращаясь в эхо и возвращаясь в мажор. Одни ноты растворялись в других. Одни звучали ближе, другие дальше. А потом, как мне показалось, за окном прогремел гром. И в то же мгновение в моей голове эхом пронеслась «си», упавшая до контроктавы, а вместе с нотой и сердце с силой толкнулось о рёбра.             Вечерние сумерки озарились белым светом и секундами погодя над крышей прокатился раскат грома. Не знаю, что больше меня напугало — божественное провидение или осознание той самой божественности. Я уже не верил в совпадение и то, что ноту-связку придумал сам. «С неба упала», — в мыслях усмехнулся я, подумав, что бы ответил на вопрос журналистов, спроси они меня о процессе создания.             Третий удар грома и хруст электричества разбудили Эли.             — Гроза, — пояснил я, когда она потерянно посмотрела. — Как себя чувствуешь?             — Пить хочу, — ответила она, и я принёс стакан воды вместе с вечерними лекарствами.             — Через час нужно поесть. Не тошнит?             Она отрицательно мотнула головой, а небо опять озарила вспышка молнии.             — Там правда гроза?             Эли посмотрела на окно и, не дожидаясь ответа, сказала, что я ей снился. А я ощутил недавнее чувство, после которого сердце вновь с напором ударилось о рёбра.             — Видимо, из-за того, что ты рассказывал о музыке, — не сразу продолжила она, — мне и приснился твой рассказ про воздушного змея.             — Какого воздушного змея?             — Который у тебя был в детстве. Ну… ты же сам говорил… — в замешательстве посмотрела она, и я усомнился в здравости собственной памяти. — Ну-у… или мне просто приснилось под впечатлением. Последнее время мне часто снится что-то странное. У тебя в детстве не было воздушного змея?             — Был, конечно. Мне кажется, он у всех был.             — Во сне ты показывал, как управляешь им… как голосом. Приближаешь, отдаляешь… Мы сидели в каком-то поле. И как будто нам было… не знаю… лет по семь, — улыбнулась она, а по моей коже прокатилась волна озноба.             Я давно забыл про этот эпизод и, если бы Эли не рассказала, вряд ли бы вспомнил.             — Мне было пять, когда это произошло. На лугу за церковью. Я лежал в траве и пел. Держал в руке воздушного змея и представлял, что он и есть мой голос, высоту которого я контролирую притягивая или отдаляя нитку.             В комнате повисло молчание, нарушаемое раскатами грома уходящей грозы.             — Может, ты об этом говорил раньше? — тихо спросила Эли.             — Уверен, что нет. Но уже ни в чём не уверен.             — Думаешь, это из-за трансплантации? Что, если… — тряхнула она головой, так и не договорив.             — Мои клетки в тебе воспроизводят мои воспоминания? — закончил я за неё мысль.             — Может, об этом рассказать Геро? Он говорил, у нескольких пациентов ДНК изменилась не только в крови, но и в других тканях.             — Это звучит ещё более фантастично, чем капнувшая кровь. Они посчитали ошибкой ДНК-тест крови, решив, что мы что-то напутали. А в этот раз поверят в крепость твоей памяти? Наверняка подумают, что мы с тобой об этом говорили раньше, вот тебе и приснилось. Но мы не говорили. Я сам об этом не помнил до сегодняшнего дня. Чертовщина какая-то…             — Ну… сон ведь не был плохим. Значит, точно не чертовщина. Это… странно, но не плохо, да? — выжидающе посмотрела она, но у меня не было ответа, поэтому я просто пожал плечами. — Ещё и эта странная гроза. Ты когда-нибудь видел грозу в марте?             — Только в Мюнхене.             — А я в Кассисе. Знаешь, — вдруг бодро произнесла она и придвинулась ближе, — единственное, чего я боюсь, это не твоих воспоминаний в своей голове… а того, что из-за твоей нелюбви к корице тоже её разлюблю.             Она засмеялась и обняла меня.

86

            Эли сидела за барной стойкой и, шелестя страницами и посматривая на экран ноутбука, что-то писала в блокноте, параллельно рассказывая, как правильно готовить печенье. Следуя её указаниям, я взбивал сливочное масло с белком и сахаром.             — Теперь добавь второй белок. И снова взбей.             — А сразу два нельзя было? — спросил я и влил в смесь ещё один белок. — Что ты там пишешь?             — Хронологию странностей. Пытаюсь найти хоть какую-то связь…             — В интернете?             — Смотри, — сказала она и повернула ко мне ноутбук. Во вкладке был открыт календарь лунных фаз. — Послезавтра полнолуние.             — Боже, Эли… Что дальше? — кивнул я на миску.             — Теперь можно муку. Но… я сейчас не про сегодняшний сон. Я… — выдохнула она. — Как кровь из прошлого могла оказаться в будущем? Получается, времени не существует? Или оно не линейно? Может… — очередной тяжёлый вздох, — может, дело не в Боге? Может, в полнолуние произошла какая-то… временная деформация?             — Обладающая самосознанием? Иначе как ты объяснишь, что именно твоя кровь стала своеобразным ответом на мой вопрос?             — Просто совпадение? — пожала она плечами. — Теперь возьми кондитерский мешок и можешь выдавливать на пергамент трубочками. Они потом расплюснутся. Я выписала все полнолуния за прошлый и этот год. В дни некоторых полнолуний даже нашла отметки в своём медицинском дневнике. Двадцатого мая, например, мы впервые пошли к психологам.             — Действительно странное совпадение, — усмехнулся я.             — Ты помнишь, о чём мы говорили на первом сеансе?             — Помню, что рисовали картины в комнате арт-терапии, потом поехали ко мне. Твоя мама впервые увидела мой дом и студию. Ей тогда понравилась кухня с маком. Потом мы говорили о Гипнозе и Морфее. А потом вы ушли к Краусам.             — Точно, — щёлкнула она пальцами. — А потом, когда они стали вспоминать прошлое, я их оставила и вернулась к тебе… И мы… мы пошли на пробежку. А потом ты отвёз меня домой.             — А перед этим мы долго занимались сексом.             — Думаешь, это имеет значение для полнолуния? — улыбнулась она.             — Не знаю, как насчёт полнолуния, но для меня имеет. Теперь что? — кивнул я на противень.             — Теперь посыпь их корицей и в духовку на двенадцать минут. Помнишь, в тот вечер ты подарил мне плеер? Я тогда всю ночь слушала «Осколки». Включала её снова и снова, пока не села батарейка. «И разбиться на части, и снова стать целым», — процитировала она строчку из песни.             — Ты прислала это в смс. Эли, я думаю, ты ищешь связь там, где её нет.             — А я и не говорю, что там есть какая-то связь. Пока просто анализирую и собираю факты. У тебя не сохранилось то смс?             — Ты хочешь посмотреть время?.. Нет, не сохранилось.             — И у меня тоже, — раздосадовано произнесла она. — А ты что думаешь про тот день? Для тебя было что-то странное? Или особенно запоминающееся?             — Разве что рисунок. Когда я впервые приехал в Кассис и мы с тобой сидели у моря, я вспомнил о нём, потому что был похожий закат. И пока я смотрел на него, придумал мелодию.             Эли хмыкнула и зашуршала страницами блокнота.             — Ты приезжал двадцатого ноября. Но тогда не было полнолуния, — заключила она, прокрутив страницу лунного календаря. — Оно было тринадцатого.             — Ну вот. Это никак не связано с луной.             — Зато и там и там двадцатое число. Двадцатого мая ты нарисовал рисунок, а двадцатого ноября приехал и…             Предложение оборвалось на полуслове, и Эли быстро застучала по клавиатуре.             — «В ангельской нумерологии число 20…»             — Эли…             — Тебе не интересно? — улыбнулась она и продолжила: — «В ангельской нумерологии число 20 часто интерпретируется как сообщение от ангелов о поддержке и ободрении. Оно сообщает вам, что вы на правильном пути. Ангелы направляют вас к тому, чтобы вы сохраняли веру в божественный план для вашей жизни. Кроме того, число 20 может указывать на то, что пришло время работать в команде или партнёрстве, так как совместные усилия могут привести к большему успеху и удовлетворению». Ну вот, видишь, и теперь вы пишете альбом, — снова довольно улыбнулась она.             Я считал, что в найденной ей связи и интерпретации нет ничего мистического. Но раз игра в детектива её забавляла, не стал выражать своё мнение.             — Ты будешь чай или кофе?             — Кофе. С корицей. «Отдельно число 2 в ангельской нумерологии символизирует веру и жизненную миссию. А число 0 обозначает божественную силу. Также оно усиливает потенциал чисел, с которыми появляется и говорит о бесконечных возможностях». Ладно… а что ты делал тринадцатого ноября?             — Пф-ф… Открой файл с расписанием тура.             Как оказалось, тринадцатого ноября состоялся домашний концерт. И, к счастью, больше ничего из того дня я не помнил.             — А если посмотреть, что говорится в Библии? — спросила она и, прежде чем я нашёл правильные для ответа слова, стала зачитывать библейский стих: — «Не сам ли он сказал мне: она сестра моя? И она сама сказала: он брат мой. Я сделал это в простоте сердца моего и в чистоте рук моих».             — Что это?             — Генезис. Двадцатая глава, пятый стих. Ну, если смотреть по дате — двадцатое мая: двадцать-пять. А это двадцать-одиннадцать, если искать по ноябрю: «Авраам сказал: я подумал, что нет на месте сем страха Божия, и убьют меня за жену мою».             Горящий в её глазах азарт и любопытство вмиг потухли, и Эли перевела на меня помрачневший взгляд.             — Никто никого не убьёт, — попытался я развеять её страхи, — потому что для поиска «пророчеств» я использовал Евангелие от Матфея, а не Генезис.             — Несколько раз ты смотрел и в Генезисе, — сказала она, но я не помнил, чтобы говорил ей об этом. Или говорил?..             — Май и ноябрь были до трансплантации. Тогда я смотрел только в Матфее. Эли, я брал исходными координатами время, а не день с месяцем…             — Разве всегда?             Я собирался ответить: «Да», но вспомнил, что за неимением других чисел несколько раз тоже ориентировался по дню с месяцем и даже по температуре на градуснике. И тем не менее свою маниакальную одержимость я научился контролировать и не позволять ей прогрессировать до помешательства или сумасшествия.             — Не хочу, чтобы и ты забивала себе этим голову. Ты…             — Мне просто уже интересно, что там у Матфея. Обещаю, что после этого больше не притронусь к Библии, — скрестила она пальцы в клятвенном жесте. — Итак… глава двадцатая, стих пятый: «Опять выйдя около шестого и девятого часа, сделал то́ же», и одиннадцатый: «…и, получив, стали роптать на хозяина дома…» Бессмыслица какая-то…             — А в смертях и убийстве для тебя больше смысла? — рассмеялся я. — Эта история — про хозяина дома — о том, как один человек нанял работников в свой виноградник. Одних нанял утром, других днём, третьих вечером. Всем заплатил одинаково — по динарию, как они и договаривались. Но работники, начавшие работу утром, посчитали это несправедливым… Ты мне только недавно читала про нумерологию и командную работу. Вот тебе и связь — Ксавьер подготовил контракты для всех музыкантов с равными условиями. Правда, получат они далеко не по динарию, поэтому, не думаю, что их что-то расстроит.             Взгляд Эли по-прежнему оставался хмурым и недовольным, несмотря на мою попытку обернуть всё в шутку.             — Ну, может быть… — выдохнула она.             Я думал, на этом её поиски связей прекратятся, но Эли вернулась к полнолуниям, продолжая пытливо вспоминать, чем мы занимались в те дни.             — Только сентябрь есть. Летом никаких записей. В сентябре полнолуние было пятнадцатого числа, и в этот же день мы приехали в Шарите и меня положили в больницу. В октябре тоже пусто… В ноябре у тебя был концерт… В декабре полнолуние было двенадцатого. Утром мы были в больнице. Есть запись. Сдавали кровь. Всё было в норме. А твоё расписание за декабрь не сохранилось? — вопросительно посмотрела она.             — Проверь в папке.             — Последняя репетиция с Синди, — недолго кликая, сказала она и вдруг охнула так, словно на неё снизошло очередное мистическое откровение. — В тот день приезжал Ксавьер с Гасом!             — И что по этому поводу говорит гороскоп? — улыбнулся я, достав из духовки печенье, уже вовсю пахнущее корицей.             — Нет, это ты мне скажи. Чем вы занимались, когда ушли в студию и не взяли меня с собой?             — Говорили о музыке. Слушали подростковую метал-гру…             Я сам не понял, почему осёкся. В мыслях пронёсся водоворот из образов и фраз. Я всё ещё не верил в связь между остальными полнолуниями, числами и происходящими в моей жизни событиями. Возможно, в рождественскую ночь и ночь, которую я провёл в отеле «La Fontaine», и в самом деле произошла какая-то аномалия из-за лунного притяжения, искажения пространства-времени и… божественного вмешательства.             — Сейчас все эти события-совпадения притянуты за уши. Я обращался к Библии, когда у меня был конкретный вопрос.             — Прямо-таки всегда обращался с конкретным вопросом? — вскинула она брови, уже зная, что права. — Библия предсказала верно как минимум два пророчества. Может… — Эли замолчала, держа печенье перед собой и глядя куда-то сквозь меня. — Может, Бог… эта сила… или энергия… отвечает через то, что ты используешь в качестве… ну… как телефон. Или компьютер. Или пейджер. Или простое письмо. Может, поэтому существует столько священных писаний, в которые верующие так верят? Они все работают. И… и… у чисел необязательно должна быть связь с настоящим. Им достаточно быть значимыми для тебя в данный момент времени?..             — Не знаю, — ответил я, только сейчас заметив, что съел уже второе печенье. — Видишь, — кивнул я на тарелку, — со временем полюблю. И ваш страшный семейный рецепт останется с нами.             — Не заставляй себя, если не вкусно, — улыбнулась она.             — Вкусно, — сказал я и в подтверждение взял ещё одно печенье.             — Так и не скажешь, что понял? Что произошло двенадцатого декабря?             Но мне самому себе было стыдно признаться, что музыка Remnant не была бы такой техничной, если бы не подростки. В тот день они сыграли много песен для нас с Ксавьером. Их стиль, их игра, их видение откликнулись во мне, вдохновили и побудили бросить вызов всему тому, что я писал раньше. Они плевали на правила, стандартные схемы и избитые ходы, играли с музыкой, как с пластилином, лепили новые жанры.             — И что же в этом предосудительного? — хмыкнула Эли, когда я всё же признался ей. — Разве талант или новаторство приходят с возрастом? Все вдохновляются всеми, для того и существует творчество. Оно никому не принадлежит. Это один общий энергетический поток… Говорю, как просветлённый монах, — рассмеялась она.             — Говори, если это отвлекает от больничных тем.             — Сегодня даже инфузия перенеслась на удивление легче обычного. Но совсем не думать об осложнениях не получается. Сегодня был мужчина с РТПХ… — Она поморщилась и мотнула головой. — Не могу не думать, что и у меня начнётся.             — Не начнётся. Я каждый день посылаю мысленные сигналы своим клеткам в тебе, чтобы они приживались на новом месте и не смели обижать другие клетки. И… и, как ты думаешь, что все эти лунно-музыкальные совпадения значат? — тогда попытался я вернуть её мысли в прежнее мистическо-детективное русло.             — Что, хоть ты и не рассказываешь мне, что за предложение получил в феврале, ты сделал правильный выбор. Значит, твой альбом сделает тебя счастливым, — улыбнулась она.             — Я расскажу. Но позже. Боюсь спугнуть вдохновение. Хотя оно в последние дни и так куда-то ушло…

87

вторник, 10 марта

            На дорогах блестели редкие лужи. Солнце то выглядывало, то скрывалось за низкими облаками. После завтрака мы выбрались на прогулку, а затем я снова работал над музыкой. Эли лежала рядом и чертила в своём блокноте таблицы, структурируя даты, время, числа, полнолуния… Увлеклась процессом настолько, что за три часа ни разу не пожаловалась на усталость или зудящую кожу. Нашу работу прерывал только будильник, который напоминал о необходимости принять лекарства, выпить воды или поесть.             Когда телефон зазвонил вновь, не прошло и десяти минут. На экране светился входящий вызов от Ксавьера. Без лишних предисловий он сказал, что сейчас находится в Мюнхене в офисе журнала BRAVO.             — Только что встречался с заместителем главного редактора. В общем… — Ксавьер протяжно выдохнул, и фоновую тишину сменил шум улицы. — Следующие два номера у них уже готовы, но… Уф-ф, — снова выдох, — я дал ему послушать твой сингл. Мы говорили о проекте… Много говорили. Его впечатлила «Hypnotized». Они подвинут расписание. Ты хотел релиз семнадцатого? Это вторник. По средам у них выходят новые номера. То есть на следующий же день выйдет интервью с вами. Ты будешь на обложке… один, — после короткой паузы добавил он. — Штэф, интервью и фотосессия завтра. Без вариантов. У них нет другого времени. Пройдёт в Берлине. Фотосессию тоже организуют они, отснимем на Sony. Сейчас переговорю с Арне, подключим его стилистов. Я через два часа буду в Берлине. Подъеду к вам, и все вместе ещё поговорим.             Зная Ксавьера, я надеялся, что разговор выйдет коротким, потому не стал брать Эли с собой, хоть она и просилась. Как правило, после окончания репетиций я лично убирал комнаты и протирал всё антисептиком. Сейчас же не был уверен, насколько там чисто и не накурено.             В четыре часа, когда я пришёл на базу, застал всех, кроме Дэна.             — Ушёл в аптеку за пластырем, — сказал Джо и показал кровавую мозоль на пальце. — А ты, собственно, чего?             Я пожал всем руки и рассказал о запланированном на завтра интервью и фотосессии для BRAVO.             — Слушай, — присвистнул Микко, — ну… с синглом проблем нет. Хоть завтра можем писаться. Но остальное… всё сырое. Не рано такие громкие анонсы делать?             — Ксавьер и слова мне не сказал, зачем опять полетел в Мюнхен. Просто поставил перед фактом. Значит, другой возможности не будет, — дёрнул я плечом.             — Ты за эти дни что-нибудь доработал? — посмотрел на меня Андрей, и я мотнул головой.             — Ничего, — засмеялся Микко. — Сейчас вернётся сэр Вибратор и предложит свои гениальные идеи.             — Что я пропустил? — посмотрел я на довольно лыбящихся парней.             — Скоро узнаешь, — ответил Микко, и в ту же секунду послышался хлопок входной двери. А ещё через мгновение в комнату вошёл Дэн и, пожав мне руку, кинул коробку с пластырем Джо.             — Дэн-chik, скажи, что ты там придумал для «Ad Astra»? И для «Solace» c «Sans Frontières».             Андрей похлопал его по плечу.             — Мы пытаемся объяснить, за какие такие заслуги ты получил свой новый титул, — снова засмеялся Микко.             — Ты задрал со своей курицей, а ты с вибратором. Pack yer codswallop in, — бросил Дэн что-то на британском слэнге и, показав обоим по среднему пальцу, взял бас.             — Да-а… даже неплохо… — озвучил я первую мысль, когда он сыграл часть вступления «Ad Astra» с вибрато.             — Возможно, здесь. Но не на всех трёх песнях, — парировал Микко. — На «Solace» вибрато — вообще никакое — вообще не к месту.             — О, как я вовремя! Отлично, что все тут, — услышал я за спиной голос Ксавьера. — У меня пятнадцать минут, поэтому давайте в темпе.             Мы расположись на диванах комнаты отдыха. Ксавьер рассказывал о расписании и нюансах интервью, а я протирал ладони антисептиком после бесчисленных рукопожатий и думал, как быть завтра. Сейчас оставить Эли без присмотра на полчаса оказалось не критичным только потому, что я находился в пяти минутах от дома, но бросить её почти на целый день — уже не получится. До полной выписки и удаления катетера всё ещё необходима круглосуточная опека, так как в любой момент может произойти что-то, требующее посторонней помощи. Поэтому, вернувшись домой, я убедил Эли вызвать сиделку из реабилитационного центра.

88

среда, 11 марта

            Утром я съездил в тренажёрный зал, а в девять часов мы полным составом группы прибыли на студию Sony, где нас уже ожидала съёмочная команда BRAVO и стилисты Rebel United. Интервью главным образом должен был дать я, но фотографии требовались всей группы, в том числе и для постеров журнала.             Я думал, на фотосессию уйдёт по меньшей мере пара часов, но она не заняла и получаса. Нам дольше подбирали одежду и делали макияж с укладками. А вот с фотографией для обложки пришлось повозиться — потребовалось много дублей, прежде чем мы остановились на нескольких удачных снимках.             Ещё час продлилось интервью. Я рассказал об истории создания проекта, о парнях, о первом сингле, грядущем альбоме и источниках вдохновения. И уже после обеда был дома. Эли вместе с сиделкой смотрели телевизор в гостиной. Я поздоровался с обеими и отпустил сиделку.             — Спортивный врач приходила? — спросил я Эли.             — Недавно ушла. Как всё прошло? Ты рассказал про хор и воздушного змея? — улыбнулась она.             Я лишь рассмеялся и направился в ванную — принять душ и обработать кожу антисептиком.             Пока стоял под струями прохладной воды, только в этот момент короткого спокойствия в полной мере осознал всю сюрреалистичность происходящего. Ещё месяц назад я полагал, что работать над музыкой буду один и неспешно. А сейчас, третий раз в жизни, оказываюсь на обложке самого популярного молодёжного журнала страны. О лучшем промоушене я и мечтать не мог. Но, чтобы группе после релиза сингла и выхода журнала оставаться на слуху, нужны интервью, публичные появления и хотя бы несколько сетов на радио, а после — неизбежно выступления.

89

            Вечер был тёплым и даже по-весеннему жарким. Солнце припекало, а небо светилось бледной синевой. Из-под жухлой опавшей листвы пробивалась первая зелёная трава. Мы гуляли вдоль канала, я делился с Эли своими мыслями и переживаниями. Боялся — не столько объёма работы, сколько обязательств, которые не смог бы вытянуть.             — Геро говорит, если всё будет хорошо, катетер удалят через месяц. Или раньше. Вы всё равно всё это время будете здесь, — махнула она рукой в сторону базы. — А потом, когда его удалят и меня выпишут, со мной не нужно будет сидеть. И мама наконец продолжит свои исследования…             Я улыбнулся и кивнул, надеясь, что всё так и будет. Но в то же время за дни, проведённые в больнице, насмотрелся всякого, потому и не питал иллюзий, и морально готовился к тому, что может понадобиться повторная госпитализация.             — Всё хорошо, — почти нараспев произнесла Эли и, остановившись, обняла меня. — Всё хорошо, — повторила она, и её глаза улыбнулись. — Ты можешь сделать так, как я попрошу? Просто скажи «да».             — Вот так сразу? — рассмеялся я.             — Поедем в отель? Тот, где на тебя капнула кровь. Сегодня тоже полнолуние, вдруг…             Её глаза снова улыбнулись, и она пожала плечами, продолжая выжидающе смотреть.

90

            На каждый мой аргумент «против» у Эли имелся контраргумент «за». Мы проспорили всю дорогу до дома, и в итоге я сдался, пообещав поехать в «La Fontaine», но только без ночёвки. До отеля больше часа езды, два с лишним — туда-обратно. Я не хотел находиться так долго и так далеко от Шарите. Вообще, втайне надеялся, что тот самый полулюкс будет занят и мы никуда не поедем, но он оказался свободным. И, собрав в дорогу аптечку, антисептики, одноразовые маски, перчатки и прочие нужные вещи, в семь вечера мы выехали. Солнце уже зашло, и улицу окутали синие сумерки.             — Ещё не поздно передумать, — сказал я. — Ты давно не ездила на такие расстояния, тебя уже через полчаса укачает. Эли…             — Всё будет хорошо, — улыбнулась она и пристегнула ремень. — И ничего не случится с катетером. Ничего его не пережмёт, видишь, — кивнула на подложенную под ремень крошечную декоративную подушку.             — Ехать час…             — Ты это уже раз десять повторил! — перебила она. — Ничего по пути не произойдёт, потому что я знаю, что ничего не произойдёт.             — А я знаю, что в отеле ничего не произой…             — Вот и посмотрим.             — Может, сядешь сзади?             — Там меня точно укачает.             В половине девятого мы добрались до отеля. Администратор сильно удивилась, услышав, что остановимся мы лишь на час, и предложила номер поменьше. Я не придумал ничего лучше, чем сослаться на женский каприз. Сказал, что мы провели в дороге много часов, моя жена плохо себя чувствует и хочет отдохнуть именно в этом номере.             — Наверное, ей ещё хочется насладиться видом на озеро, — сказала администратор и даже как-то понимающе кивнула. — Из стандартных номеров не открывается такой умиротворяющий вид.

91

            Я зашёл в ванную — умыться и обработать руки с лицом антисептиком, а когда вернулся к Эли, обнаружил её лежащей на кровати. Поверх покрывала была постелена простынь, которую мы привезли с собой. Одноразовую маску и перчатки Эли сбросила на пол.             Я думал, что почувствую хоть что-то, оказавшись в этом номере. Но сердце билось размеренно, а сознание говорило, что мы попусту теряем время. Может, такой должна быть финальная точка? Ничего не произойдёт, мы вернёмся домой и вся эта мистика навсегда останется в прошлом.             — Сейчас, — сказала Эли.             — Что сейчас? — пожал я плечами.             — Посмотри, сколько времени.             — Двадцать сорок две. Эли, это не… — хотел сказать: «Не так работает», но осёкся. Чем быстрее она наиграется в детектива, тем быстрее мы вернёмся домой.             Я взял телефон и открыл Библию.             — Нет такого стиха. Ни в Матфее, ни в Генезисе.             — А если посмотреть по дате. Одиннадцатое марта — это одиннадцатая глава, третий стих. Посмотри в Матфее.             — Мы могли это сделать и дома… Ладно… «Ты ли Тот, Который должен прийти, или ожидать нам другого?»             — А поменяй цифры местами. И потом ещё в Генезисе проверь.              Эта игра её явно забавляла.             — Эли, хватит. — Я отложил телефон и лёг с ней рядом. — Если, как ты недавно мне говорила, Бог общается с людьми через тот «язык» или инструмент, который они выбирают в качестве рации: Библию, Коран, Танах, Талмуд, Веды или поваренную книгу, то… у тебя нет вопроса. Ты ни о чём не спрашиваешь. Что ты хочешь услышать, не спрашивая ничего?..             — Хочу своими глазами увидеть что-то. Хочу, чтобы что-то сказало, что это скоро закончится. Что это действительно было для чего-то нужно… Я устала притворяться быть сильной.             — Эли, зачем…             Я собирался спросить, зачем она это делает и кому от этого притворства легче, но так и не закончил вопрос, она прервала:             — Потому что, если смогу убедить всех, в том числе и себя, так оно и будет.             — Почему ты вообще думаешь, что будет иначе? — посмотрел я на неё. — Как ты себя чувствуешь?             — Тошнит. Укачало. Сейчас ты скажешь: «Ну я же говорил… Не надо было никуда ехать».             Я не стал ничего говорить, просто молча достал из дорожной сумки бутылку воды и противорвотное.             — Пойдём, — протянул ей руку, как только Эли проглотила таблетку. — Подышишь воздухом, тебе станет легче.

92

            Завернувшись в одеяло, мы сидели в кресле на балконе. Большая оранжевая луна висела над зубчатыми кронами хвойного леса, протянувшегося вдоль противоположного берега озера. Я говорил Эли, что не злюсь на неё и в какой-то степени даже рад тому, что мы сюда приехали. Осенью она долго отказывалась покидать стены дома, проводя часы в апатичном заточении. Сейчас, казалось, в ней было больше сил и жизненной энергии, потому я и думал, что восстановление идёт хорошо, потому её страхи и не были мне понятны.             — Почему тебе так нужен это знак? Почему обязательно нужно кого-то в чём-то убеждать, чтобы стало именно так? Анализы показывают хорошую динамику. А побочные эффекты… сейчас они навевают плохие мысли, но со временем они уйдут. И эффекты… и мысли…             — Дело не в побочных эффектах, — сказала она и положила голову мне на плечо. — Не только в них. Мне всё чаще снятся странные сны. Они… странные и тёмные. И, кажется, что дальше будет только хуже. И я не понимаю, откуда они берутся. Помнишь тот сон, где у тебя были кровоточащие стигматы?.. Ну… хорошо, допустим, это из-за того, что мы много говорили о Библии. Но другие… они… Последний сон, который я запомнила, он был… был похож на ад…             — Расскажешь?             Если бы Эли сейчас пересказала очередной эпизод из моего детства, о котором мы никогда с ней не говорили, я бы поверил, что трансплантация и в самом деле «пересадила» в неё и мою память.             — Представь пустыню, — после секунд молчания произнесла она, — но не из песка. Всю, покрытую чёрными острыми камнями. Такими… как уголь. Мне нужно было пройти эту пустыню. Добраться до моря или океана… какой-то воды. Но сколько я ни шла, пустыня оставалась бесконечной. Как и царящая там ночь. Почему-то я шла босиком. И в один момент мне стало так невыносимо больно идти по этим камням. Они рассекали кожу… Знаешь, — подняла она взгляд, — когда человек во сне испытывает боль, он просыпается. И я помню эту боль. Невыносимая, жгучая. Но я не проснулась. Просто упала на камни и обхватила ступни. Лежала и думала, что больше не могу, больше не справлюсь, сдамся. А потом рядом с моим плечом раздался шорох. И прямо из-под этих чёрный камней вырос хрустальный цветок. Только стебель и соцветие. И он был похож на лотос…             — Ну… — крепче обнял я её, — в аду не растут лотосы. Мы с тобой много говорили об Индии и Патале, скорее всего, потому тебе и приснился этот сон.             — Давай посмотрим, что всё это значит.             Я взял телефон и загуглил «уголь», надеясь найти что-то хорошее, что он может символизировать.             — Пишут, уголь поглощает и удаляет негативную энергию из пространства или ауры человека, защищая его от негативного влияния. Вот видишь, — попытался я ободрить её и продолжил зачитывать статью: — Уголь является результатом преобразования, он также символизирует процесс возрождения и новые начинания после периода трудностей… А лотос всегда был символом просветления, потому что он растёт из грязи, но остается чистым и красивым. Эли, этот сон — не ад, просто отражение происходящих в тебе трансформаций… Потом ты проснулась?             — Нет, — мотнула она головой. — Этот цветок… Он был такой нереальный, стеклянный, что мне захотелось его потрогать. Но когда я коснулась его лепестка, оставила на нём кровь. Потому что у меня все руки были в крови, пока я пыталась остановить кровотечения на ступнях. А потом соцветие лотоса стало розовым. Только стебель так и остался прозрачно-хрустальным. Как ты объяснишь всё это?             Вооружившись гуглом, я вновь стал искать символические интерпретации всех ключевых моментов. Начал с крови: «В некоторых поверьях говорится, что кровь может передавать энергию от одного существа к другому. Также во многих древних религиях кровь использовалась в ритуалах и жертвоприношениях как способ общения с богами или духами».             Затем я нашёл интерпретацию кровоточащих ступней: «Кровоточащие ступни символизируют страдания, жертвенность и тяжёлый путь, а также очищение и трансформацию, поскольку человек проходит через болезненный опыт, который в конечном итоге приводит к духовному пробуждению или возрождению».             Потом я загуглил, что значит не просто лотос, а именно розовый: «Считается, что розовый лотос представляет собой божественное рождение и высшее состояния духа».             Последним был хрусталь: «Хрусталь часто используется в практиках целительства для гармонизации всех чакр и приведения в баланс физического и духовного тела. Прозрачность хрусталя символизирует чистоту, истинность и просветление».             — Вот видишь, — сказал я, взяв Эли за руку. — Это хороший сон. Он тёмный, не потому что будет хуже. Весь этот мрак скоро останется в прошлом.             Эли вяло улыбнулась и кивнула.             — На этом сон закончился? — спросил я.             — Нет, — снова улыбнулась она. — Потом они стали повсюду появляться.             — Кто?             — Ну, хрустальные лотосы. — Эли тихо усмехнулась и продолжила: — И я не знаю откуда, но я знала, что их все нужно сделать розовыми. И только я оставляла на них немного крови, они меняли цвет. Но их было так много. Целое поле. Я не смогла его обойти. Было больно очень. Все ноги в крови были. И я снова села. Стала рвать одежду. А на мне было какое-то странное платье… как… Просто странное. И я оторвала лоскуты и перевязала ими ступни. А потом эти лотосы — все до единого — вдруг зашевелились, как будто на ветру. Только ветра не было. И… всё вокруг наполнилось этим звуком. Он был такой… красивый?             Эли пожала плечами и отвела взгляд в сторону озера. Лунный свет искрился на смоляной глади. Я смотрел на него и невольно вспоминал «Лунную сонату».             — Знаешь, я думаю, место, в котором рождается красивая музыка не может быть плохим. Или этот звук был… нёс с собой боль?             — Нет, — мотнула она головой, поправив шапку. — Он был как… шорох ветра, тихий перезвон хрусталя и… когда он касался груди, по телу растекались вибрации. А потом все эти чёрные камни поднялись в воздух и тоже задрожали от вибраций. А потом стали крошиться, пока не превратились в песок. И вся эта пустыня из чёрных камней стала пустыней из чёрного песка.             — А лотосы? — улыбнулся я.             — Розовые остались стоять. А прозрачные превратились в воду. В такие крошечные лужицы сверкающей воды.             — А что было дальше?             — Не знаю. Я проснулась.             — Действительно — очень необычный сон. Но точно не плохой…             — Думаешь?             Уголки её губ едва заметно поднялись, и я кивнул в ответ, не в состоянии произнести что-либо — в мыслях буйствовал водоворот из образов и звуков.             — Ты ведь знала, что «Лунной» сонату назвал не сам Бетховен?             Эли улыбнулась и помотала головой.             — Это был один музыкальный критик. Слушая адажио — первую и самую известную часть сонаты, он сравнил музыку с озером Люцерн, которое покоится в сумеречном лунном блеске.             — Мы там были, да?             На миг я растерялся, решив, что затуманенный химией мозг подкинул Эли ложное воспоминание. Но чуть погодя понял, что это мои воспоминания как раз таки покрылись туманом. Мы и в самом деле были в Люцерне, когда приезжали в Интерлакен на рок-фестиваль. И самым ярким воспоминанием той экскурсии остался горельеф с умирающим львом.             — Были, — не сразу ответил я.             Из недр Памяти стали всплывать призрачные слова то ли с времён церковного хора, то ли со школьных уроков музыки: «И эолова арфа посылает из руин таинственные звуки тоски по любви». Именно этого звука и не хватало песне «Sans Frontières».             — Возможно, тебе это покажется недостаточно мистическим проявлением мистики, но… может, хоть сколько-то обрадует и докажет, что мы не зря сюда ехали.             Эли улыбнулась и вопросительно кивнула. Я стал рассказывать ей, что уже несколько дней подряд бьюсь над аранжировками песен, но ничего толкового не выходит. А из-за сегодняшнего полнолуния и озера, залитого мерцающим светом, я вспомнил о «Лунной сонате», о словах критика… и это всё слилось с её рассказом о хрустальных лотосах, звенящих на ветру…             — Есть такая арфа, которая звучит благодаря колеблющему её струны ветру. Она называется «воздушной» или «эоловой», в честь древнегреческого персонажа Эола. Он повелевал ветром… Когда мы с тобой гуляли в Кассисе по мысу, впервые обрывки мелодии для «Sans Frontières» родились там и тогда. Помнишь, мы стояли у камня Экзюпери? Ты рассказывала про луну и магию на закате. Тогда в шуме ветра и шорохе волн я услышал звуки калимбы. Небольшой проигрыш звучит в начале… на фоне основной мелодии, но… как бы за ней. А вот «наполнитель» для связки куплета и припева я никак не мог прочувствовать, чтобы передать настроение того дня: пламенеющий закат, красные скалы, первые звёзды… руины, пепел и обещание найти друг друга сквозь время и расстояние. И вот сейчас я понимаю, что это оно…             — Воздушная арфа?             — Именно. И мы запишем её в Кассисе, у того самого камня или где-то рядом. На краю мыса. В ветренный день. Когда там у вас дуют мистрали?             Эли засмеялась и отвела взгляд. Скорее всего, это была не та «мистика», за которой она везла нас сюда. И, скорее всего, во всех этих звуках, рождающихся во время столкновений случайно связанных между собой событий фатума, для неё не было ничего фаталистического. Я же ощущал, как нечто незримое возвращало меня на прежний путь, где опять открывало доступ к творческому потоку энергии.             — В марте и апреле, — чуть погодя произнесла она. — Всё ещё дуют.