• ATEM •

144

            Спустившись вниз, я первым делом открыл контейнер для таблеток — прозрачный пластиковый органайзер с ячейками по дням недели, каждая из которых была разбита на часы приёма. Сегодняшние утренние и дневные ячейки были пусты, оставался последний приём — этот.             Я уже потянулся за телефоном, чтобы позвонить Эли, когда замок входной двери щёлкнул и она сама показалась в прихожей.             — Я помню, — заметив меня, улыбнулась она, снимая кепку. — Прости, мы заболтались.             — Ты в последнее время такая активная, — улыбнулся и я, переложив лекарства на блюдце и налив стакан воды. — Днём — занятия танцами, вечером — прогулка. И выглядишь замечательно. Дело даже не в парике или макияже, в тебе будто жизнь снова зажглась.             Эли ничего не ответила. Прошагав к раковине, помыла руки и опустилась в кресло за столом. Недавнюю улыбку в её глазах сменил в одночасье потухший взгляд.             — Не было днём никаких танцев, — вздохнув, сказала она. — Мне плохо было. Только к вечеру отпустило, и я выбралась с Талой подышать воздухом.             — Почему не позвонила? — осторожно спросил я, присаживаясь напротив. — Нужно было просто набрать меня. Я бы приехал раньше.             — И что бы ты сделал? — вяло отмахнулась она и, взяв таблетки, проглотила одну за одной, запивая маленькими глотками. — Какой смысл отвлекать тебя от работы, если я весь день спала?             — Ты ела что-нибудь?             Эли неопределённо кивнула, но по выражению её лица было ясно, что вся «еда», вероятнее всего, свелась к паре тостов с чаем. Или вовсе с водой.             — Так не пойдёт. Нам нельзя пропускать приёмы пищи. Давай иди переодевайся, а я пока приготовлю что-нибудь лёгкое.

145

            После ужина мы перебрались на диван второго этажа. В приоткрытую стеклянную дверь террасы теплом дышал ночной ветер, отчего тонкие занавески с шорохом елозили по полу. Эли полулежала, откинувшись на подушки, а я сидел в ногах, массируя её ступни и рассказывая о событиях дня: о том, что мы ещё даже не записали половину материала, а Петерс уже перекроил всё будущее — в одностороннем порядке перенёс грядущий концерт на арену «O₂ World», заставил Ксавьера утвердить запись полноценной бинауральной версии альбома… И судя по тому, какой безумный блеск горел в его глазах, стадионом в Берлине он ограничиваться не собирался.             В какой-то момент своего монотонного монолога я сказал, что, должно быть, Эли смертельно устала от моих непрекращающихся извинений, дни превратились в одно бесконечное: «Прости, что меня опять нет рядом». До критической отметки в сто дней после трансплантации остаётся неделя, а значит — ей как никогда нужна поддержка и психологически спокойная атмосфера, а вместо этого я сам нахожусь на грани какого-то форменного сумасшествия: хочу переделать альбом. Сейчас мне не просто казалось, я был убеждён — альбом недостаточно хорош, в том числе и для тех амбициозных целей, которые перед нами поставил Петерс.             — Хочу, чтобы для каждой песни мы использовали разное оборудование: разные гитары, разные барабанные установки, разные микрофоны…             Я стал объяснять Эли, что последние дни чувствую музыку совершенно иначе. Ощущение такое, будто я вышел из анабиоза и теперь вижу лучше, слышу чётче.             — Ты хочешь доработать каждую деталь до какого-то извращённого совершенства. Это же…             Эли хмыкнула и развела руками.             — Кошмар для любого звукоинженера и прямой путь к срыву всех сроков, — закончил я мысль за неё и потянулся к стоящей на столике кружке с чаем.             Обычный слушатель в жизни не отличит подобную разницу в дереве гитарного грифа или плотности пластика барабана. Но я упрямо верил, что мои чувства меня не обманывают. Если мы перезапишем и дозапишем альбом, подбирая уникальное звучание для каждого трека — произойдёт та же магия, что и с «Hypnotized»: когда одна только смена марки гитары полностью перевернула восприятие трека, вшила в него нужные эмоции и визуальные образы.             — Знаешь, — начал я, поправив плед на ногах Эли, — сегодня, до твоего прихода, у меня родилась новая идея. Я заглянул в твою тетрадь, и твои рисунки вдохновили меня на историю. Она именно то, чего не хватало альбому, чтобы сделать его целостным. Но это не самое странное…             Я кивнул на браслет на своей руке и начал рассказывать Эли о музыке, которую слышу, глядя на него. Я пытался обосновать всё логически (скорее, для себя, нежели для неё), интерпретировать с точки зрения простой психологии.             — Стоит мне только надеть его, как мысли приходят в «рабочую» готовность. Уверен, это обычный условный рефлекс, никакой мистики. Из мистики: сегодня и на второй руке появилась царапина, — усмехнулся я, сделав глоток.             Будь я в нормальном состоянии, я бы и не обратил внимания — списал бы на банальную неосторожность во время работы на студии. Но после всего, через что мы с Эли прошли, в голову вновь лезла паранормальная чушь.             — Я даже думал, может, это те самые стигматы, которые тебе однажды приснились.             Эли нахмурилась и, придвинувшись ближе, попросила показать запястье.             — Слишком несуразно для стигмата. Выглядит как обычная царапина, — хмыкнула она, осмотрев кожу.             — Думаю, ты права, — согласно кивнул я. — Наверняка на студии обо что-то зацепился. Просто… забавное совпадение. Я сейчас надел его, чтобы проверить, не царапает ли что — не царапает, — и в голове вдруг зазвучала новая мелодия, которая подошла к родившейся истории.             — Какая мелодия?

            146

            Ветер за окном усилился, с шумом раскачивая кроны деревьев. Возможно, надвигалась гроза. Я сидел за синтезатором, играл, Эли слушала, лёжа рядом. Звук плыл по комнате, возвращался мне в голову резонирующим эхом, порождая в сознании слова песни — пока ещё не строки, лишь едва уловимые обрывочные фразы. Когда последняя нота, дрогнув, растворилась в тёплом воздухе, я повернулся к Эли.             — Очень красиво, — одобрительно заключила она. — Правда, какая-то… немного грустная мелодия. Но невероятно красивая. О чём она?             — Самый громкий звук в самом тихом проявлении… — усмехнулся я, начав играть с начала, но уже сделав громкость вдвое ниже. — Это всё твои рисунки… Когда я взглянул на них, на меня обрушилась эта история: маленькая планета — скрытый ото всех рай, затерянный где-то между Марсом и Юпитером. Звуки там — чистая музыка. А всё живое — биосонорное. Как киты… Но однажды планета трагически погибла. Хотя «трагически» — слишком слабое, «человеческое» слово. Она была… аннигилирована. Стёрта из бытия с абсолютной, сокрушительной жестокостью, превращена в пояс астероидов. И вот, представь, один из этих осколков — на моём запястье, в этом браслете. Не я управляю своими руками, а он — он рассказывает свою историю, облекая её в звуки.             Эли поднялась с дивана, подошла ко мне и, выключив синтезатор, села на колени.             — Тебе нужно побыть одному, — прошептала она, целуя. — Без музыки… в тишине.             — Думаешь, схожу с ума? — усмехнулся я.             — Нет, — покачала она головой. — Сними на пару дней номер в загородном отеле. Не бери с собой телефон. Отключись от всего мира, от студии, от работы, от меня. Мне кажется, ты запутался. В таком состоянии легко совершить ошибку или поступить импульсивно. Тебе нужно взвесить всё на свежую голову. Посмотреть на ситуацию со стороны, прежде чем переделывать альбом.             — Я никуда не поеду, — отрезал я, крепче обняв её. — Несмотря на то что моё сознание фонтанирует бредовыми сюжетами, из ума я ещё не выжил. Я не оставлю тебя здесь одну.             — Это не бредовые сюжеты. Это красивая мелодия и красивая история. Но тебе нужно побыть одному, в тишине, чтобы понять, какие изменения нужны альбому. А со мной всё будет хорошо, — сказала она, поглаживая меня по щеке. — Мне уже не требуется круглосуточная опека, и ты это знаешь, как знаешь и то, что я заставляю себя двигаться, не унывать и выходить на прогулки только благодаря тебе. Завтра утром я впервые хочу попробовать лёгкую пробежку с Талой и её соседкой.             — Это той, которая медсестра?             Эли коротко улыбнулась, а затем продолжила:             — Вот выйдет альбом — и это будет началом чего-то совершенно нового. Для нас обоих. Но за последние дни столько всего произошло… Тебе необходимо побыть вдали от всего.             

147

            Несмотря на весь мой скептицизм, ничего не оставалось, как признать: идея Эли и её почти насильственное выпроваживание меня из дома увенчались успехом. Оба выходных я провёл в выбранном ею лесном комплексе бунгало примерно в двадцати минутах езды к юго-западу от Шарите — относительно далеко, чтобы отключиться от городской суеты, но достаточно близко, чтобы в случае необходимости быстро вернуться домой.             Местечко было тихим, по-сказочному ухоженным, с множеством удобных тропинок и десятками садовых фонариков. Каждое деревянное бунгало, мелькающие средь сосен, имело свою закрытую террасу и личную финскую сауну с панорамным окном на лес. В центре комплекса находился спа-центр, но я почти не выходил из своего номера, специально выбрал самое дальнее бунгало: оно стояло чуть в стороне от остальных, сильно скрытое деревьями. Никакого лишнего шума, никаких соседей за стеной — только опьяняющий аромат хвои и жар сауны, вымывающий из тела недельную усталость.             Я честно соблюдал правила игры: оставил телефон дома, не взял ни гитару, ни портативный синтезатор, лишь прихватил браслет на удачу. Правда, абсолютной изоляции всё равно не вышло — в первый же вечер я сорвался: подошёл к стационарному телефону в номере и набрал Эли, чтобы узнать, как она себя чувствует и не забыла ли про лекарства. Она рассмеялась и в своей привычной манере обозвала меня «paniqueur» — «паникёром», требуя, чтобы я немедленно перестал о ней думать и сосредоточился на главном.             Я попытался. Прилежно ничего не делал. Спал. Ел. Ходил в сауну. Или просто сидел на террасе с чашкой чая, заваренного на лесных травах и еловой хвое. Вдохновение накрыло меня в воскресный вечер, когда я лежал в гамаке, глядя на зажигающиеся звёзды и неподвижные макушки сосен. В этом покое, в этом вынужденном отчуждении весь ментальный шум затих, и песни сами собой сложились в монолитную структуру. За пять часов непрерывной работы я переписал четыре текста, перекроил концепт альбома, и теперь треклист выглядел как законченное, совершенное художественное высказывание, закольцованное внутри себя:

Intro «Stardust»

01. Sans Frontières

02. Brother

03. Hypnotized

04. Light Across the Ocean

05. Fractured Harmony

06. Solace in the Night

07. Inamorata

08. Kamacite

09. Ad Astra

10. Return to Eden

11. Between Mars and Jupiter

12. 52 Blue

Outro «Stardust»

            Некоторые вещи обрели совершенно новую жизнь. Например, «Light Across the Ocean» я собрал практически с музыкального нуля. У меня давно пылились обрывки мелодий, которые я не хотел потерять. В итоге из них получилась удивительная композиция — романтичная, но при этом достаточно драйвовая. Самые кардинальные изменения коснулись «Steadfast Soldierin». Мне нравилась мелодия, у неё был «концертный» потенциал, оттого в душе я и не хотел выбрасывать её с альбома. Но и оставлять в том виде, в котором она была сейчас, не мог из-за данного Эли обещания. Я понимал, что не музыка, а именно слова вызывали у неё удушающие воспоминания о больнице, капельницах и химии; поэтому полностью переписал текст и переименовал в «Kamacite». На новое название меня вдохновил камасит, являющийся частью видманштеттовой структуры метеорита. Однако сама песня не имела ничего общего с космосом; она как раз таки получилась довольно интимной и очень «земной»: о переплетении вен под кожей, о крови, об огне, бушующем внутри. В своём воображении я по-прежнему видел под эту музыку клип, где Эли выступает в роли «бумажной» балерины, поэтому, чтобы аккуратно вернуть песне дух сказки о «Стойком солдатике», я выстроил ассоциативный мост через размытые метафоры — никаких прямых фраз, как раньше. Это была песня о верности и невидимом часовом, который неподвижно стоит на страже чужого сердца, когда весь мир превращается в пепел.             Пятничная вспышка вдохновения за синтезатором выросла в масштабную дилогию, разделившуюся на два трека. Первая часть, «Return to Eden», была как раз той мелодией, которую я сочинил в сумерках под впечатлением от рисунков Эли: ода затерянному раю, планете, пока та ещё была жива и наполнена светом. В этом тексте тоже не было ни слова о космосе — лишь поэтичные метафоры о возвращении человечества к мифическому, утраченному Эдему. Несмотря на моё желание уйти от христианства, лучшего и более универсального слова было просто не найти.             Следующей за «Return to Eden» шла композиция «Between Mars and Jupiter», и вот в ней я уже прямо писал о космосе, о смерти той самой планеты, о самом громком звуке в самом тихом его проявлении. И только когда я закончил работу над «Between Mars and Jupiter», понял, что, если немного переписать текст «Fractured Harmony», он станет идеальной предысторией о том, что и почему уничтожило планету. В тот февральский вечер, когда мы с Эли в темноте сидели на коврике для йоги и слушали записи NASA: радиочастотные голоса планет, солнечный ветер, квазары, пульсары… Тогда я осознал, что на «Fractured Harmony» нужно добавить эффект гравитационных волн, которые слушатель будет почти физически ощущать. Теперь же, в загородной тиши, понял — вот она, предыстория катастрофы: именно гравитационные волны и разнесли обитаемый рай на ошмётки.             Так текст «Fractured Harmony» превратился в очередную метафору — о внутреннем надломе, о том, как в абсолютной тишине между близкими людьми или внутри одного человеческого разума расползаются невидимые трещины. Это была песня о разрушительных «вибрациях» невысказанной боли, о глубинных тектонических сдвигах души, которые незаметно ломают твой мир, а потом и тебя самого.             Финальный же трек — «52 Blue» — теперь с безупречной логикой завершал альбом. После смерти всего осталась только она — песнь одинокого кита, эхом бороздящая по просторам вселенной. В «52 Blue» космический вакуум метафорически трансформировался в океанскую бездну, где было вынуждено существовать выжившее биосонорное существо. Его зов звучит на частоте, которую физически не способен услышать ни один его сородич (если такие вообще существуют ещё где-то в недрах Вселенной). В каком-то смысле у меня получился реквием по погибшему Эдему: крик выжившего, но навеки изолированного существа посреди опустевшей Вселенной. Крик, который в самом конце бессильно растворяется в финальном аутро «Stardust».

148

            Эли неспешно листала блокнот, вчитываясь в исчёрканные страницы, а я пытался понять по её выражению лица, нравится ли ей. Не ожидал от себя, что буду нервничать, рассказывая ей о том, как пересобрал альбом.             — Какая необычная концепция, — наконец улыбнулась она. — Знаешь, что самое классное? Если не знать, что именно тебя вдохновило, слушая эти песни, вообще невозможно догадаться о предыстории с разрушенной планетой и космосом. Но стоит только услышать твои объяснения, как все метафоры перестают быть метафорами. Всё сразу становится таким очевидным. Обязательно расскажи об этом где-нибудь.             — А что насчёт «Kamacite»? — осторожно спросил я.             Больше всего я боялся, что, несмотря на новый текст, старая мелодия всё равно напомнит Эли о больнице и она попросит не включать трек в альбом. Однако новая история про невидимого часового и внутренний огонь понравились ей, и трек был утверждён.             — Кстати, — оживилась она, откладывая блокнот в сторону, — мы вчера с Талой обсуждали слитые треки и как раз говорили про «Steadfast Soldierin». Я рассказала ей про твою старую задумку для клипа, ну, с балериной. Тала так воодушевилась! Сказала, что на эту мелодию можно поставить совершенно невероятную хореографию. Особенно на бридж. Правда, гитарное соло там не подходит для танца. Оно звучит слишком грубо. Там просится скрипка.             Я задумался, мысленно прокручивая в голове структуру песни и вырезая из неё гитарное соло. Представил на его месте смычковые.             — А ведь она права, — медленно кивнул я, поражаясь простоте находки. — Только это должна быть не скрипка. Нужна виолончель.

149

            Как только я озвучил парням идею с виолончелью, Ксавьер тут же поддержал, заметив, что виолончель действительно более гармонично дополнит композицию.             — Сегодня-завтра созвонюсь с фрау Леман. Уверен, она подкинет парочку отличных контактов. Тогда запись виолончели и детальную работу над этой музыкальной частью мы планируем на следующую неделю, а сейчас работаем с чем имеется.             Дни превратились в изнурительный студийный марафон. Однако на деле всё оказалось не так страшно, как я себе представлял: парни быстро словились с новой концепцией, музыкальные правки не были критическими, и мы на удивление легко подбирали инструменты и нащупывали то самое, нужное звучание. Всё складывалось на редкость гладко.             Параллельно с работой в студии дома мы с Эли отчитывали текст «Stardust»: подбирали правильную интонацию, ритм, расставляли паузы и акценты. Запись была намечена на пятницу, однако утром в четверг всё переигралось: позвонил Петерс и попросил нас с Эли приехать на студию сегодня. Говорил он впопыхах, сквозь отчётливый гул автомобиля и дорожный шум — явно сидел за рулём и куда-то ехал. Выяснить, почему звонит именно он, а не Ксавьер, который составляет расписание сессий, мне не удалось. Петерс и слова вставить не дал, кинул короткое: «Жду вас в обед», и отключился.             Мы приехали на Sony чуть за полдень и прямиком направились в комнату звукозаписи, настраиваясь на работу. Но дойти до пульта не успели — в коридоре нас нагнал Петерс.             — Штэфан, Эли, зайдите-ка сначала сюда, — указал он на дверь конференц-зала.             Мы вошли внутрь. За длинным столом сидел Ксавьер и Рэй Дэвис. Я даже осмыслить происходящее не успел.             — It's a pleasure to see you again, — просиял Рэй, поднявшись с кресла и протянув ладонь для рукопожатия. А затем кивнул Эли: — Good day, Eli. Ray Davis.             — Если что, я сам об этом узнал только сегодня, — сказал Ксавьер, невинно подняв ладони.             Мы сели за стол. Закрывший за нами дверь Петерс взял слово:             — Штэфан, сразу прошу прощения за то, что заставил тебя привезти Эли. Если бы позвал тебя одного, ты бы развернулся и ушёл прямо с порога. А так… хотя бы есть шанс, что выслушаешь, а Эли сможет повлиять на твоё решение.             Грязная, дешёвая манипуляция.             — Компания Рэя готова выступить нашим спонсором, — деловито продолжил Петерс, доставая какие-то бумаги из папки. — Они выделят сто тысяч евро на организацию и промо-кампанию первого концерта. Нам закроют все расходы по площадке, свету и звуку. Если всё сложится удачно и так, как просчитали аналитики Рэя, они предоставят и второй спонсорский пакет.             Я перевел взгляд с Петерса на Рэя:             — С чего вдруг такая щедрость?             Рэй слегка улыбнулся и заговорил как есть, раскрывая карты:             — Отбросим лирику. Это чистый бизнес-расчёт. Я по-прежнему хочу видеть тебя в роли Беовульфа. Моя команда хочет видеть только тебя. И ради того, чтобы заполучить твой голос, мы готовы пойти на беспрецедентный шаг — отложить старт всего проекта на год.             Он сделал короткую паузу, вероятно, давая мне осознать масштаб заявления. Перенос постановки такого уровня стоил колоссальных денег, но на его лице не было и тени сомнения.             — Послушай меня внимательно, — продолжил Рэй, подавшись вперёд. — За этот год с нашими деньгами группа раскрутится по полной. Вы выпустите альбом, бахнете концерт, потом ещё несколько, потом какой-нибудь осенний мини-тур… И ваше имя зазвучит на всех европейских радиостанциях. А к следующей весне твоё имя уже станет брендом и будет успешно продавать себя само. И вот тут начинается моя прямая выгода.             Под моим носом появился стакан с водой и чашка кофе, незаметно придвинутые Петерсом.             — Если мы подпишем контракт в ближайшие дни, — Рэй постучал пальцем по столу, выделяя фразу повысившейся интонацией, — твой гонорар и процент с продаж билетов будут зафиксированы по текущей ставке. По ставке перспективного артиста. Через год, когда группа взлетит, твои агенты затребовали бы сумму в пять, а то и в десять раз больше. А так — я инвестирую в твой старт сейчас и тем самым экономлю на своём будущем. В дальнейшем твоё имя на афишах отработает эти вложения. Театр получит гарантированную суперзвезду, а ты — время, чтобы поднять группу. Чистая математика. Идеальная сделка для всех.             — А если группа не взлетит? — спросил я.             Рэй улыбнулся и промолчал.             Ксавьер, не поднимая глаз, изучал контракт. Петерс выжидающе смотрел на меня, а я… впал в какой-то оцепенелый ступор, не зная, что ещё сказать. Петерс первым поднялся со стула и коротко кивнул остальным:             — Давайте оставим их. Штэфан, Эли, обсудите всё наедине. Мы подождём в коридоре.

150

            Они вернулись минут через двадцать, но решение было принято ещё даже до того, как они покинули комнату.             — Хорошо, Рэй. Я согласен, — сказал я, ощущая, как слова наполняются реальностью. — Но сначала я хочу видеть полные условия контракта со всеми подводными камнями. Каждый пункт, каждую бумагу по спонсорству и моим личным обязательствам.             — Абсолютно справедливое требование, — ответил Рэй, спокойно поправляя манжет. — Перед тобой полные условия. Со всеми подводными камнями. Не думаю, что мы внесём какие-либо серьёзные правки, в любом случае — дам знать. Мне понадобится несколько недель, чтобы провести переговоры со страховщиками. Контракт такого масштаба и заморозка постановки на год требуют железных гарантий с обеих сторон. Как только юристы закончат, я лично передам полный пакет документов лейблу.             Он поднялся и протянул мне руку.

151

            Раз уж Эли всё равно приехала на студию, мы решили не терять время и записать её партию сегодня.             А за следующие два дня на каком-то бешеном темпе дозаписали все остальные песни. Напряжение понемногу отпускало, уступая место чистому азарту.             К вечеру воскресенья оставался последний, самый свежий рубеж — «Light Across the Ocean». Перед тем как встать к микрофону, я мерил шагами зал, распевался, ловил ритм. Голова была абсолютно пустой, я не думал о смысле, о словах, просто напевал какую-то бессвязицу.             — Это сейчас что за язык был? — удивлённо спросил Андрей. — Немецкий? Или французский так исковеркал?             — Просто тарабарщина, — усмехнулся я. — На ходу придумываю, чтобы связки разогреть.             — Слушай, но звучит чертовски необычно, — задумчиво произнёс он. — И знаешь, оно ложится на мелодию как будто даже лучше твоего изначального первого куплета. Может, заменим нормальные слова на что-то в таком духе?             — А что, отличная идея, — хмыкнул Джо. — В саундтреке «Гладиатора» ведь использовали несуществующий язык. Там тоже вроде как непонятная тарабарщина, а заметь, у половины мира слёзы наворачиваются. И Era свои типа-молитвы на псевдолатыни поют. Давай тоже попробуем?             — Не уверен, что смогу вспомнить, что я там напевал.             — Давай прогоним несколько кругов, — подхватил Микко. — Мы включим диктофон, ты пой — снова и снова. А потом мы отслушаем и соберём финальную версию.             Я сомневался, что из этой затеи выйдет что-то стоящее. Тем более сегодня. Тем более за такое короткое время. Но ошибся. Впрочем, уже не удивительно. Почти закономерно. Парни прокрутили запись, и мы на слух набросали примерные фонетические слова — получился странный, гипнотический псевдотекст, который идеально ложился на мелодию. Я кинул короткий взгляд на браслет на своём запястье, мысленно благодаря за вдохновение — уже почти ритуал. Не знаю, насколько бредовый, но он всегда помогал настроиться на рабочий лад. Старые царапины побелели, новые больше не появлялись, и это тоже помогало — разум оставался здравым.             Мы записали финальный дубль сегодня же. И работа над основными песнями альбома была официально завершена. Оставался только орган с хоралом и виолончель, а затем начиналась самая важная часть: сведение.

152

понедельник, 4 мая

            Формально наш заветный сотый день после трансплантации — тот самый «День +100», который в гематологии считается важнейшим медицинским рубежом, — выпал на воскресенье. Но в выходные дни амбулаторное отделение клиники работало исключительно в экстренном режиме. Поскольку у Эли, к счастью, не наблюдалось никаких признаков РТПХ, а плановые показатели крови держались на стабильном уровне, Геро спокойно перенёс приём на утро понедельника.             Сдача необходимых анализов прошла относительно быстро, после чего мы встретились с Геро. Изучив свежие распечатки с анализом крови, он удовлетворённо кивнул и сказал, что биопсию костного мозга проводить не станут.             — При таких хороших показателях в ней нет необходимости, — пояснил он. — Процедура всё-таки инвазивная, с определённым дискомфортом и небольшим риском.             Результаты же главного теста — на химеризм, который должен был показать процентное соотношение моих донорских клеток и стволовых клеток Эли, — обещали подготовить только к середине следующей недели. Если бы у Эли внезапно упали лейкоциты или возникли любые другие серьёзные осложнения, лаборатория сделала бы всё по экспресс-протоколу. Но ничего такого не наблюдалось, а значит, её пробирки встали в общую, неторопливую очередь.             День был серый, сонный. Тёмные тучи висели совсем низко. Казалось, вот-вот и зарядит майский дождь. Я готовил обед, Эли сидела рядом — второй день подряд апатично отвечая на звонки с поздравлениями. Я понимал это её состояние, это ощущение, будто стоишь перед судейским столом и ждёшь приговора, поэтому без колебаний отменил плановую репетицию. Набрал парней, сказал, чтобы они просто прогнали весь инструментал, а я сегодня останусь дома.             Из-за мрачных дождевых туч быстро смеркалось. Температура упала до десяти градусов, отчего похолодало и в доме. Переодевшись в пижамы и забравшись под тяжёлое одеяло, мы смотрели какие-то «Сумерки» — я как раз на днях раздобыл DVD со свежим релизом. Фильм всю зиму крутили в кинотеатрах, и до сих пор о нём трубили из каждого утюга. Эли безумно хотела его посмотреть, но на середине часа я заметил, что она совсем поникла, глаза стали влажными — и явно не из-за сюжета.             — Всё будет хорошо, — прошептал я, целуя её в лоб. — Мои стволовые клетки внутри тебя просто не могут подвести. Они упрямые, такие же, как я сам. Они там уже намертво обустроились и защищают тебя каждую секунду. Так что у этой дряни вообще нет шансов вернуться.             Эли вяло улыбнулась и, кивнув, зарылась лицом в мою грудь.             В этой сонной, хрупкой нежности мы провели несколько часов, пока покой спальни не нарушил настойчивый звонок мобильного телефона. Мне кажется, так умеет только Петерс. Он, как обычно, сразу перешёл к делу, не тратя времени на долгие приветствия:             — Штэф, отличная новость. Я договорился об интервью для «BRAVO». Ну… не совсем интервью. От тебя требуется сегодня встретиться с их человеком и пройтись по утверждённому треклисту. Парни сказали, ты там занят, но это займёт от силы пару часов. Я скину смс с адресом.             В трубке раздались короткие гудки, и я со вздохом отложил телефон, понимая, что наш короткий побег в личный Эдем подошёл к концу.

153

            Подготовка к поездке в Англию шла полным ходом. Пока я разрывался между спортзалом-базой-студией-домом, Ксавьер договорился с фрау Леман, чтобы она поехала с нами, и нашёл нового органиста, с которым мы ежедневно прорабатывали отрывок на обычных клавишных студии.             Хотя не было никаких очевидных причин для беспокойства, единственное, что не позволяло полностью отдаться работе, — мысли об анализе на химеризм. Геро даже позволил Эли заниматься танцами вне дома, но только индивидуально с Талой, никаких групп. Её занятия, как правило, начинались в обед, а до того, закончив с утренней репетицией, я успевал заскочить в её танцевальный зал, протереть всё антисептиком и продезинфицировать воздух. Несмотря на то что в этом уже не было критической необходимости, до концерта я старался минимизировать любые риски подхватить заразу. Думал не только о безопасности Эли, но и своей. Потому что, если я вдруг слягу с ангиной, отмена концерта выльется нам в круглую сумму. Переняв мою паранойю, Петерс договорился с частной клиникой о полном медицинском чек-апе группы сразу после нашего возвращения из Англии.             Была погожая среда. Мы все сидели в студии Sony, слушали сведённые треки и обсуждали проделанную Ксавьером работу, когда в комнате появился Тони с кипой журналов.             — Давненько не виделись, — улыбнулся я, пожав ему руку.             — Зашиваюсь, — ответил он. — Петерс скинул на меня всю грязную работу. Вот, — похлопал он по своей стопке, — попросил вручить по копии каждому лично. Шикарная статья, кстати!             Я взял журнал и открыл главный разворот.             Лови эксклюзив от BRAVO! Мы первыми разобрали по музыкальным косточкам долгожданный альбом «ATEM» от проекта REMNANT. Устраивайся поудобнее, потому что мы отправляемся в настоящее космическое путешествие. Готов? Погнали по трекам!

Intro: «Stardust»

Альбом открывает монументальный 15-минутный перформанс, превращающий звуки эоловой арфы в мистическую историю о рождении вселенной. Музыканты мастерски дополнили шум ветра сложнейшей полиритмией. Это настоящее техническое безумие с шестью ритмическими рисунками, которое на одном дыхании уносит тебя прямиком в драйвовую «Sans Frontières».

01. «Sans Frontières»

Трек, наполненный фатализмом и трансцендентным светом эфира. Жемчужина композиции — воздушная арфа, записанная во Франции на рассвете на мысе Канай. Мелодия арфы переплетается с нежными звуками калимбы, добавляя композиции африканских мотивов. А мощные, атмосферные гитары с тяжёлыми прогрессивными риффами создают драматический контраст. «Sans Frontières» — это обещание найти друг друга сквозь время и пространство, ломая границы миров.

02. «Brother»

Мрачный гимн о пути домой сквозь шторм. Эффект настоящей эпичности здесь достигается благодаря органу, записанному в Солсберийском соборе. Группа выбрала легендарный инструмент Генри Уиллиса 1877 года неспроста: орган и по сей день обладает бархатным певучим тембром, который раскрывается в уникальной акустике храма. Чистый вокал органично смешивается с агрессивным скримом, а на бридже его сменяет многоголосие, записанное группой также прямо в Солсберийском соборе, — живое эхо превращает голоса в величественный хорал.

03. «Hypnotized»

Главный хит альбома, который уже взорвал европейские чарты! Вайб семидесятых, тёплый звук Gibson Les Paul и знойный морской закат! Постбридж уходит в интимный речитатив, заставляя следовать за мелодией в состоянии полного гипноза. Осторожно: вызывает привыкание!

04. «Light Across the Ocean»

Это путеводный маяк, мерцающий на самом краю горизонта. Удивительный симбиоз романтики и мощного драйва. Пробивные риффы и сильный дисторшен задают уверенный грув и держат напряжение на протяжении всего трека.

05. «Fractured Harmony»

Экспериментальный трек, где ты физически ощутишь гравитационные волны. Это история о внутреннем надломе, о том, как невысказанная боль разрушает миры.

06. «Solace in the Night»

Философское ядро пластинки, трёхминутное аутро которого завершается декламацией на латыни — «Quod est superius est sicut id quod est inferius» («Как вверху, так и внизу»), — превращая трек в алхимический ритуал познания вселенной. Готовься к медитации!

07. «Inamorata»

Предельно интимная баллада. Только обнажённые чувства и мясистый звук. Песня звучит значительно тяжелее предыдущих синглов. Признание в любви здесь — это настоящий энергетический взрыв.

08. «Kamacite»

Песня-метафора, названная в честь камасита — минерала, образующего видманштеттову структуру — геометрически правильный узор, образующийся внутри метеоритов. Несмотря на «космическое» имя, песня довольно «земная»: о переплетении судеб и вен. На бридже вступает пронзительное виолончельное соло, добавляя треку кинематографичности. Идеальный саундтрек!

09. «Ad Astra»

Возвышенная баллада о «новом начале» и «выросших крыльях». Безумный микс прогрессив-метала и эмбиента. Готовься к полёту к звёздам!

10. «Return to Eden»

Первая часть масштабной дилогии — светлая ода затерянному раю. Сумеречная мелодия ведёт слушателя к мифическому Эдему. Чистая поэзия о возвращении человечества к своим истокам.

11. «Between Mars and Jupiter»

Вторая часть дилогии, уносящая в открытый космос. Это история о бессилии перед неумолимыми силами Вселенной: твой мир уничтожают, но ты ничего не можешь изменить. Уничтожение здесь передано не через агрессивный шум, а через противоположность — нарастающее напряжение, паузы, фейды. Трек в буквальном смысле становится самым громким звуком в самом тихом его проявлении: он давит, обволакивает и оставляет после себя оглушительную тишину.

12. «52 Blue»

Безупречный финал и реквием по погибшему Эдему. Мастерское использование многослойных текстур! Главная музыкальная составляющая трека — аналоговые синтезаторы. Их ламповый и «живой» звук воссоздаёт бездну космоса. В треке также использованы реальные записи «самого одинокого кита», поющего на частоте 52 Гц — неслышимой для его сородичей. Кит бороздит бездну вселенной в поисках родной души. Это крик выжившего, который в конце растворяется в финальном аккорде аутро «Stardust».