• ATEM •

138

среда, 22 апреля

            Мы собрались в переговорной Sony — большой стеклянной комнате с белым овальным столом, мягкими креслами и видом на вечерний Берлин. Юристы — Маркус Вайсс и Томас Айхель — с самого утра рассылали письма на все сайты, где появлялись демо. Большинство хостингов удаляли файлы в течение часа — YouTube, MySpace, RapidShare, даже некоторые мелкие блоги. Однако с торрентами ничего не получалось: раздачи плодились быстрее, чем их успевали банить. Трекеры в Восточной Европе и Азии просто игнорировали запросы.             — Мы подали в суд на анонимные хостинги в Нидерландах и Швеции, — сказал Айхель. — Но это месяцы. Реально остановить получится только к лету, если повезёт.             Петерс молчал. Глядя в пол, постукивал по столу пальцами. Ксавьер листал распечатки.             — Ещё одна проблема — российская соцсеть «ВКонтакте», — подхватил Вайсс. — Что-то вроде местного фейсбука, только с полностью встроенной музыкальной библиотекой. Пользователи загружают файлы напрямую на серверы и делятся ими внутри сети.             — Уже отправили им уведомления? — спросил Ксавьер.             — Отправили, — кивнул Айхель. — Они удаляют треки, но те появляются снова под другими названиями. Там нет нормальной системы фильтрации. Миллионы пользователей. И большая часть серверов — в России. Юрисдикция сложная. Даже если мы получим решение европейского суда, исполнение — отдельная история. А пока демо расходятся дальше.             Он с шумом выдохнул и развёл руками.             — Но есть и хорошие новости, — бодро вклинился Петерс, и все устремили взгляды на него. — Я получил официальное разрешение от Ocean Alliance на коммерческое использование записи «52 Blue» и согласовал запись органа в Солсбери. Суббота, девятое мая.

139

            Следующим утром всё стало только хуже: о нас написал Sorry Not Sorry Sounds — один из самых влиятельных и ядовитых музыкальных онлайн-журналов Европы. Его читали все: от подростков до A&R-менеджеров лейблов. Статья начиналась с похвалы «Hypnotized» и «Inamorata», а дальше шёл уничтожающий разбор слитых демо. Какого чёрта они вообще решили рецензировать неготовый продукт? Последний абзац звучал как беспощадный приговор:             «Оценка: 2/10. Два балла — за взрывные синглы. Остальное — претенциозная попытка создать нечто концептуально новое, обернувшаяся тотальным провалом. На выходе получаем экспериментальный арт-кал».             Казалось, будто сбылся тот глупый детский сон, когда ты вдруг оказываешься голым перед классом. Все смотрят, смеются, а ты даже не можешь прикрыться. Сейчас я чувствовал себя примерно так же. Демо — это «голые» версии: без финального сведения, без магии постпродакшена. И теперь весь этот сырой материал завирусился в открытом доступе.             Петерс попытался спасти положение: договорился о двух эксклюзивных интервью. Одно — для журнала Sonic AMP, другое — для MTV News и их вечернего блока местных новостей. Если сплетни полетели по сети, нужно хотя бы перенаправить их в нужное нам русло.             Журналист Sonic AMP приехал в полдень. Интервью проходило в стенах Sony в одном из лаундж-залов. Мы говорили о процессе записи, о том, как альбом будет звучать в финале. Парень записывал, кивал, задавал вопросы. Сорок минут спустя, пожав всем руки и пообещав «хорошую статью» на следующей неделе, он ушёл.             Но легче не стало. Меня изъедало всё то же полное непонимание: почему демо так жёстко раскритиковали? Да, это черновые файлы, но даже в таком виде назвать их «калом» мог лишь человек, ни черта не смыслящий в музыке.             Позже на Sony приехала съёмочная группа MTV, следом за ними — визажисты и стилист Rebel United. Камеры поставили прямо в основной студии звукозаписи, свет приглушили, и мы расселись у пульта.             И снова похожий разговор, что и днём: мы говорили о внезапной утечке, о том, что группа сама узнала о ней почти одновременно с интернетом… Камера медленно скользила по нашим лицам, и я старался не показывать, насколько ситуация проехалась по мне, старался улыбаться и звучать спокойно, но выходило хреново — эмоции ни на миг не стихали, продолжали зудеть под кожей.             Когда интервью завершилось и команда MTV уехала, мы переместились в кабинет Ксавьера. Он делал всем кофе, а я сидел за его рабочим столом, пытаясь найти слитые треки.             — Давай я, — сказал Андрей, подсаживаясь рядом с чашкой эспрессо.             Он взял мышку, открыл «ВКонтакте» и через поиск нашёл российскую фанатскую группу REMNANT, в которой на стене уже висела запись с нашими демо. Пост набрал чуть больше тысячи лайков и сотни комментариев… на удивление восторженных. Андрей включил первый трек — «Solace in the Night», и я сосредоточился на музыке, пытаясь услышать её ушами критика из Sorry Not Sorry Sounds.             — Айтишники уже работают. Нужно понять, как произошла утечка, — разглагольствовал Ксавьер, уже вышагивая вдоль окна и потягивая кофе. — Сейчас приняты все возможные меры безопасности: усилена защита серверов, введён двухфакторный доступ для всех сотрудников, даже временно отключены внешние…             — Ну-ка помолчи, — оборвал я его, выкручивая громкость колонок на максимум.             Трек дошёл до бриджа. Минорный припев начал фейд-аут — становился тише. Раньше он затухал за две секунды. Теперь — за три. Мы внесли эту правку в пятницу, решили удлинить фейд-аут, чтобы создать ощущение, будто что-то важное, бесконечно грустное и неизбежное угасает. Словно сама жизнь. А потом, после мгновения тишины, начинался бридж — фейд-ин в мажор: воздушный, светлый, трансцендентальный подъём. Надежда после отчаяния. Слушатель должен был ощутить это через звуки: после смерти, после конца всего — есть что-то большее. Есть продолжение. Есть свет.             — Фейды здесь ведь по три секунды? Вы тоже это слышите? — обратился я ко всем сразу.             — Включи ещё раз, — попросил Микко.             Я передвинул ползунок назад и нажал на «play».             — Ты прав. Действительно три секунды, — заключил Джо, отстукивая ногой по полу, как метроном.             — Это демо не могли слить с Sony, — посмотрел я на Ксавьера. — Это последняя версия песни. Мы внесли в неё правки только в пятницу.             Ксавьер нахмурился, поднёс чашку к губам и сделал глоток.             — В таком случае, — сказал он, — тут три варианта. Первый: слил кто-то из наших. И я искренне надеюсь, что это не вы. — Он кинул красноречивый взгляд на парней. — Но если это вы — лучше признайтесь прямо сейчас, пока всё не зашло слишком далеко.             Я смотрел на Микко, на Андрея, на остальных… и не мог поверить даже в существование подобной вероятности. За месяцы совместной работы между нами родилось полное доверие, почти дружба.             Микко поднял ладони первым:             — Штэф, ты же знаешь, я бы никогда…             Джо просто покачал головой:             — Даже не думай об этом.             — Ладно, — выдохнул Ксавьер. — Второй вариант: на базе хакнули комп. И третий: кто-то узнал, где вы репетируете, проник на базу, скопировал файлы. Камеры там по всей территории, ворота на пропуск, охрана. Но если кто-то очень хотел — мог пробраться.             Ксавьер поставил чашку на стол и потянулся за телефоном.             — Сейчас позвоню в охрану. Запрошу записи с камер за последние дни и все номера машин, которые въезжали на территорию. Если был кто-то чужой — мы это выясним быстро. А если это всё-таки кто-то из наших… — он снова посмотрел на парней, — тогда лучше сказать сейчас, пока я не подключил полицию и связи.             И тут Петерс поднял руку, жестом останавливая его.             — Подожди, — буднично произнёс он и одним глотком допил кофе. — Это я. Я слил. И статью тоже заказал я.             Ксавьер медленно опустил руку с телефоном, а его брови взлетели на лоб.             — Ты что?..             Петерс с безразличием пожал плечами, будто говорил о погоде.             — Вот только не надо разводить драму на ровном месте. Обычная стратегия и небольшой чёрный пиар. Вы знаете, что демо отличные. Уже сейчас фанаты спустили всех собак на Sorry Not Sorry Sounds и защищают вас в комментариях. А те, кто ещё не слышал демо, зайдут послушать из любопытства. К концу недели синглы в чартах взлетят ещё выше. Да, это пиар. Жёсткий, но рабочий.             — Ты хоть бы посоветовался со мной, — выдавил Ксавьер. — Или хотя бы сообщил до того, как мы устроили весь этот цирк.             Петерс покачал головой, цокнув языком.             — Во-первых, мне нужна была не наигранная реакция группы для интервью MTV, а живые эмоции. Во-вторых, я тебя спросил перед отлётом, доверяешь ли ты мне на все сто. На что ты…             — …Ответил, что контроль полностью на тебе! — проорал Ксавьер. — Речь шла о Funkhaus!             Петерс махнул ладонью и промолчал.             — Ладно, — выдохнул Джо, поднимаясь с кресла. — Раз ничего не изменить, едем на базу?

140

            Было около девяти часов. Закончив с работой над «52 Blue», парни уехали. Я остался один. Сидел на диване в полумраке, глядя на стремительно тускнеющее небо, и представлял, как где-то там, в глубине этого небесного океана — где не различить, где заканчивается воздух и начинается вечная вода, — плывёт одинокий кит, издающий звук, который никто не слышит.             Над крышами уже зажглись первые звёзды, когда моё запястье вдруг слабо заныло под браслетом. Я сдвинул ремешок и увидел две свежие царапины. Они пересекались под острым углом. Небольшие. Но заметные. Кожа вокруг них была немного воспалённой, а сами царапины выглядели так, будто появились совсем недавно, но я совершенно не помнил, когда и обо что мог порезаться.             Я снял браслет, положил его на подлокотник дивана и достал из ящика стола антисептик. Смочил ватный диск и тщательно протёр обе полоски. Жжение стало резким. Я подождал несколько секунд, пока оно утихнет, потом протёр ещё раз.             За дверью послышались шаги, и через мгновение в комнату вошёл Ксавьер с двумя бутылками пива в руках.             — Всё в порядке? — спросил он, кивнув на антисептик.             — Просто поцарапался, — отмахнулся я.             — Прости, раньше не получилось, — виновато скривил он лицо. — Ну, давай послушаем, что у вас имеется. То, что не слили.             Я бросил ватный диск в мусорное ведро, и мы сели перед компьютером.             Треки сменялись один за другим. Ксавьер то одобрительно качал головой, то хмыкал, то просил включить какую-либо часть заново. Мы обсуждали финальные идеи аранжировки, очерёдность записи инструментов, когда в моей голове вспыхнул такой до очевидной слепоты насущный вопрос:             — Слушай, а где ты вообще откопал Петерса?             Ксавьер усмехнулся и отхлебнул пива.             — Увёл с Event Horizon Records, — ответил он. — Это маленький лейбл в Гамбурге. Хэви, пауэр, прогрессив… Пять лет назад они были почти банкротами. А Петерс за три года поднял их со дна. Раскрутил несколько групп: одну до подписания с Universal, вторую — до туров по Европе с поддержкой от Nuclear Blast. Твоих пацанов… ну, тех подростков… EHR взяли под своё крыло. И я вот что думаю…             Но мысль так и осталась оборванной. Провалившись куда-то внутрь себя, Ксавьер просто покручивался на стуле и, уставившись в одну точку, дул в горлышко бутылки, выводя незамысловатую мелодию.             — Давай писать интро завтра, — наконец сказал он. — Время я найду. Оборудование доставили ещё во вторник прямо с завода в Берлине. Полный комплект. Наши всё протестировали — работает отлично.

141

пятница, 24 апреля

            Очередное апрельское утро рвалось в окна ароматом раннего лета. Вернувшись с тренировки, я доедал тост, сидя за барной стойкой. Эли неспешно потягивала кофе на стуле напротив. Солнечный свет косо падал на её лицо, придавая щекам нежный розовый оттенок, отчего она выглядела заметно живее, чем ещё недавно.             — Выспалась? — спросил я её.             Она улыбнулась как-то странно, но ничего не ответила.             — Что такое? — улыбнулся и я. — Что скрывает эта загадочная улыбка?             — Выспалась, но… — она задумалась, отчего на лбу собрались морщинки, — просто сны снятся странные… Не ужасные, но всё то же — музыка, странные звуки…             Я молча кивнул, дожёвывая тост.             — А как себя чувствуешь?             — Чем ближе сотый день и анализы… тем сильнее переживаю.             — Уверен, всё будет хорошо, — сказал я, обхватив её пальцы. — Ты очень хорошо выглядишь. Зуд стал заметно меньше, появились силы на…             — Где ты так поцарапался? — перебив, спросила она, глядя на моё запястье.             Я перевёл взгляд с её лица на собственную руку и, к своему удивлению, обнаружил ещё одну царапину рядом с двумя вчерашними.             — Видимо, браслетом, — пожал я плечами.             — Браслетом? Но там нечем царапаться. Дай посмотрю.             Я протянул ей правую руку, где на запястье поверх чёрной краски татуировок лежали три тонкие, чуть красноватые полоски. Эли осмотрела их строгим, каким-то даже немного врачебным взглядом.             — Уверен, что это от браслета? — уточнила она.             — Уже нет, — улыбнулся я. — Может, задел чем-то на базе и не заметил. Сегодня на запись интро надену его на другую руку. Пусть принесёт удачу. Она нам не помешала бы…             Эли сочувственно посмотрела, всё ещё держа мою руку.             — И ты про свой не забудь, — осторожно напомнил я и провёл пальцем по внутренней стороне её запястья — там, где обычно находился медицинский браслет. — Если выйдешь прогуляться. День тёплый… Прости, последние дни меня почти нет дома… Обещаю — выходные проведём вместе.

142

            Мы уже третий час находились в главной студии звукозаписи Sony: работали над началом интро — первыми атмосферными слоями, которые должны были лечь поверх уже записанной арфы. Посреди просторной комнаты на низкой стойке стоял безликий манекен с двумя искусственными ушами — Neumann KU 100, или просто «Фритц», «dummy head», как звал его Мартин Фогт — приглашённый звукоинженер, специалист по бинауральной записи. Мы с Ксавьером и парнями сидели в контрольной комнате вместе с Фогтом — все в наушниках.             В студии, правее манекена, стоял Микко с гитарой, ждал сигнала. И как только Фогт дал отмашку, он начал играть, медленно обходя манекен. Исполнение было безупречным, но звук гулял по пространству, появлялся в неверных точках. Несколько раз я останавливал запись, чтобы скорректировать позицию Микко относительно манекена. Я сам не знал, откуда это знал — какие пространственные точки дадут нужный эффект. Но когда звук «вставал» правильно, в груди, а иногда в затылке возникало странное, почти физическое облегчение, будто тело узнало то, что уже давно существовало внутри меня.             — Мартин, — обратился я к тому, — давай попробуем вертикаль. — Пусть Микко сначала опустится ниже — как будто звук поднимается из-под ног, а потом пусть он встанет на ящик, чтобы гитара начиналась чуть выше и левее, а звук обтекал голову.             Фогт удивлённо вскинул брови:             — Вертикаль на dummy head?.. Хм… Но хорошо, время ваше — попробуем.             Мы придвинули маленький табурет к левому уху манекена, а у правого поставили обычный стул. Сперва Микко сел на стул и сыграл оттуда, а затем забрался на табурет.             Я был готов поклясться, что в тот момент гитара стала океаном: она поднималась из-под ног, проходила сквозь грудь, огибала затылок и уходила вверх. Я ощущал, как оказался внутри звука. Чувствовал его массу, его глубину, его силу.             Фогт сосредоточенно наблюдал, потом, после сигнала «стоп», послышался его слегка ошарашенный голос:             — …Ни хрена себе. Думал, получится ерунда, но, уверен, с остальными инструментами это будет звучать космически.             Я был настолько поглощён записью, что не сразу заметил Петерса, стоящего по левую руку от Фогта. Верхние пуговицы его рубашки были расстёгнуты, волосы слегка взъерошены. На голове — наушники. Он смотрел на Микко настолько сосредоточенно и хмуро, что, казалось, будто ему не нравилось то, что у нас получалось. Простояв так ещё какое-то время, Петерс снял наушники, коротко кивнул Фогту и резко вышел из контрольной комнаты, ничего не сказав.             Через час мы сделали перерыв на кофе, расположившись в кабинете Ксавьера. Дэн и Тео обсуждали дальнейшие детали записи, когда дверь резко распахнулась — Петерс ворвался ещё более взвинченный.             — Хорошо, что вы все здесь, — выпалил он. — Мне нравится, как получается интро…             — Надеюсь, ты не собираешься слить и его? — усмехнулся Микко, плеснув в свой кофе солидную порцию Hennessy.             Петерс помолчал мгновение, почёсывая гладковыбритую щёку, потом спокойно ответил:             — Я проверял чарты, мониторил интернет, говорил с отделом продаж и пиара… Аналитики лейбла просчитали риски. Идея должна выстрелить…             — Какая идея? — спросил Джо. — Ты реально хочешь слить и интро?             Петерс ничего не ответил — подошёл к кофе-машине, сделал себе эспрессо, сел в кресло и уставился на меня.             — Бинауральный трек на основном альбоме не нужен, — безапелляционно заявил он.             Я уже открыл было рот, чтобы возразить, но Петерс осадил резким жестом:             — Нам нужен полноценный бинауральный альбом. Тот же самый материал, но в 3D. Ни одна рок-группа так ещё не делала.             — Ты сейчас серьёзно? — прищурился Ксавьер. — Мы уже и так вылезли за бюджет. Полноценный бинауральный альбом — это ещё минимум две-три дополнительные студийные недели и сорок-пятьдесят тысяч евро. Просто ради эксперимента?             Петерс сделал глоток и спокойно парировал:             — Именно поэтому и выстрелит. Аналитики посчитали: после утечки демо у нас стремительный рост в чартах. Если мы объявим, что выпускаем первый в истории рок-альбом в 3D-формате специально для наушников, это… это взорвёт прессу! Это заголовки по всему миру! Бесплатная пресса. Куча бесплатных СМИ! Это инвестиция в бренд. Мы не просто выпускаем пластинку. Мы создаём событие. Даже Pink Floyd не делали того, что делаем мы. На «The Final Cut» они использовали холофонику — и то только для звуковых эффектов, а не для всей музыки. Pearl Jam назвали альбом «Binaural», но бинаурально у них записаны всего несколько треков. Ни одна большая рок-группа до сих пор не выпустила полноценный альбом, записанный в 3D.             Парни молча смотрели то на Петерса, то на меня. Ксавьер, нахмурившись, жевал пиццу.             — Мы будем первыми, — продолжил Петерс. — Первыми, кто продаст новый способ слушать рок-музыку. Я уже прощупал почву в Токио: аудио-дивизион готов запустить под наш релиз специальную лимитированную серию наушников — REMNANT Binaural Edition. Мы станем первым рок-альбомом в истории, который официально откроет эру настоящего бинаурального аудио для широкой аудитории.             — Когда ты всё успеваешь? — удивлённо пробормотал Ксавьер.             — Может, никто бинауральный альбом не записывал именно потому, что это звучит как хрень? — подал голос Тео. — Это же не эмбиент, где можно часами в облаках витать. Это рок. Тут нужна агрессия, драйв. А не цирк с перемещением звуков.             — Конечно, будет хрень, если гитарист будет крутиться вокруг dummy head, как шлюха на шесте в дешёвом стрип-клубе, — выпалил Петерс. — Резкие, неорганичные переходы — это смерть для бинаурального звука. Но я видел, что вы делали на репетициях, слышал ваши идеи. И, честно говоря, сначала вообще не верил в эту затею. Думал, мы максимум голос Эли красиво запишем, а инструменты лягут криво и искусственно. Однако сегодня убедился в обратном.             Он сделал глоток и добавил уже более серьёзно:             — Про Sony Electronics я, конечно, слегка приукрасил. Они возьмутся за линейку наушников только в том случае, если основной альбом хорошо выстрелит, а бинауральная версия не окажется какофонией звуков. Но я вижу то, чего, похоже, не замечает никто из вас. У Штэфана редкий дар — он чувствует пространство и движение звука интуитивно. И мы не имеем права упустить такую возможность. Мы обязаны рискнуть и сделать то, что никто до нас не делал.             — Fortes fortuna adiuvat, — сказал Ксавьер. — Удача любит смелых, так? Надеюсь, ты понимаешь разницу между смелостью и безрассудством.             Петерс самодовольно улыбнулся и закинул ногу на ногу.             — Представь себе внутреннюю синергию корпорации: Sony Music даёт им готовый, яркий, обсуждаемый контент, — в его голосе уже слышалось нескрываемое возбуждение, — а Sony Electronics получает то, что заставит людей массово покупать новое поколение наушников. Один релиз — и мы одновременно толкаем и музыку, и аудиотехнику по всему миру. Это уже не просто альбом. Это совместный флагманский проект двух дивизионов Sony. Но и это ещё не всё… есть ещё новость, но её я придержу до понедельника.             — Нет, — отрезал Ксавьер и, выпрямившись в кресле, вытер рот салфеткой. — До понедельника мы ждать не будем. Если у тебя есть что-то, что касается всей команды — выкладывай.             Петерс обвёл нас взглядом, подозрительно прищурился и отставил свою чашку на кофейный столик.             — «Hypnotized» сейчас занимает первые места в большинстве европейских чартов. Германия, Франция, Великобритания, Скандинавия — везде. «Inamorata» уверенно держится в десятке по Европе. Кроме того, «Hypnotized» вошла в Billboard Alternative Songs в США и продолжает рост в Hot Rock Tracks.             — Она попала в Billboard?! — присвистнул Джо, и, кажется, у нас всех одновременно открылись рты от услышанного. — Какое место?             — Четвёртое.             Джо вновь присвистнул:             — Без клипа? Как это вообще возможно?             — Bravo, интервью на главных радиостанциях страны сильно помогли на старте, — продолжил Петерс тем же деловым тоном. — Также синглы начали самостоятельно набирать обороты в сети. На YouTube пользователи создают любительские видеоролики, на которые накладывают наши песни. У «Hypnotized» особенно хорошие цифры — на одном видео около двух миллионов просмотров. Кто-то монтирует её с фрагментами фильмов, кто-то использует как саундтрек для своих видео. Несколько диджеев сделали ремиксы. Один ремикс получился особенно удачным — лёгкий, весенне-летний. То ли транс, то ли хаус. Он уже пошёл по клубам и радиостанциям.             Billboard. Топ-5. Я должен был ощутить вкус победы, но вместо этого под рёбрами растекалась почти осязаемая тяжесть. Я понимал, как быстро такие вещи могут обернуться против тебя — особенно когда успех приходит слишком резко и слишком громко. Особенно когда ты ещё не до конца оправился от прошлого и не готов отдавать себя целиком на растерзание. Один миг — и за тебя решают уже другие: что дальше, сколько можно заработать и как тебя лучше «упаковать». Успех всегда имеет цену. И сейчас я ясно видел, что счёт уже начали выставлять.             — Немаловажную роль сыграла и та фотосессия — с голым торсом, — продолжил Петерс. — Отличная была идея с краской. Снимки разлетелись по соцсетям и музыкальным форумам быстрее, чем герпес в студенческом общежитии. Половина комментариев там уже не о треке, а о том, как бы залезть этому парню в штаны после концерта. Тони тоже помог — активно работает с фанатскими сообществами.             — А нам в штаны никто не хочет залезть? — улыбнувшись, хмыкнул Джо. — Я только за, между прочим.             Микко громко заржал и вновь потянулся за Hennessy.             — Меня тоже запишите, — сказал он. — Если там очередь, поставьте вторым номером.             — Потом, мальчики. Потом, окда?             Петерс коротким жестом показал им обоим заткнуться и достал из кармана зазвонивший телефон. Коротко ответив: «Через час подъеду», он снова посмотрел на нас:             — Сегодня и завтра вечером я вам организую нормальный отдых. Девочки, выпивка… Отдохнёте как следует на выходных. Потому что с понедельника времени не будет вообще — ни вздохнуть, ни… — он слегка усмехнулся, — ни пёрнуть. Работы будет предостаточно. Во-первых, нам нужны новые более сильные визуалы. Ещё один-два концептуальных фотосета. И я уже веду переговоры со спонсорами по поводу концерта.             Ксавьер нахмурился:             — Какого концерта? Мы же согласовали экспоцентр.             Петерс посмотрел на него и произнёс со всей серьёзностью:             — Концерт мы переносим. Будет «O₂ World».             Ксавьер поперхнулся колой. Микко замер со стаканом в руке. Джо изогнул бровь в недоумении. А я почувствовал, как внутри всё перевернулось от абсолютного непонимания происходящего.             — «О-два»? — переспросил Джо, явно не веря своим ушам. — Ты имеешь в виду новую арену, которая открылась в прошлом сентябре?             Петерс улыбнулся.             — Это та, которая на семнадцать тысяч, мы точно ничего не путаем? — подключился и Микко.             — Именно она, — согласно кивнул Петерс. — Так, парни, спокойно. Я уже прощупал почву. Это не безумие. Это следующий логичный шаг…             — Ну, давай, объясни мне свою логику, как ты собираешься найти триста тысяч евро на организацию шоу и, главное, столько, мать твою, зрителей! — выпалил Ксавьер и принял позу сосредоточенного слушателя.             Солнечный свет, уже начинавший желтеть к вечеру, пробивался сквозь жалюзи тонкими золотистыми полосами, и в этих лучах висели пылинки, словно мелкие осколки того хаоса, который заполнял комнату. Я посмотрел на своё запястье — взгляд зацепился за причудливые линии метеорита. Они пересекались, ломались и снова соединялись. Одно мгновение — и в моём сознании линии метеорита переплелись с солнечными лучами. На секунду я представил, как уже стою на сцене «O₂». Основной свет падает сверху мягкими столбами, а потом резко включаются лазеры. Тонкие пронзительные лучи прорезают дым, сплетаются в сложные, почти невозможные узоры, повторяя ту самую видманштеттенову структуру — застывшую музыку космоса. Музыку?             Я всё смотрел на осколок метеорита, а в сознании множились звуки — мелодия, написанная этими линиями.             — Штэф, ты тут?             Перед моим лицом щёлкнули пальцы Петерса. Я кивнул и попытался сосредоточиться на том потоке информации, который из него лился. Он рассказывал, что активно ведёт переговоры со спонсорами: Red Bull готов вложить около восьмидесяти тысяч евро за брендирование баров и отдельных Red Bull-зон. Warsteiner и Berliner Kindl вместе могут дать шестьдесят-семьдесят тысяч. Они хотят эксклюзив на пивные стойки и брендирование барной зоны. Rebel United готов добавить двадцать пять тысяч — за право одеть группу, часть команды и за дополнительный мерч на входе и в зоне продажи. В сумме спонсоры могут закрыть сто шестьдесят пять тысяч евро. Остальное, по плану Петерса, мы частично отобьём за счёт продажи билетов.             — Хорошо, спонсоры — это понятно, — сказал Ксавьер. — А как ты собираешься наполнить зал на семнадцать тысяч человек? У нас всего два сингла, мы не U2 и не Rammstein. Откуда возьмётся столько людей?             — Очень просто. Мы делаем ставку на доступность. Партер и танцпол оставляем по нормальной цене: сорок пять-пятьдесят пять евро. А большую часть трибун — почти десять тысяч мест — мы выпустим по восемь-двенадцать евро. Только представьте: билет на трибуну будет стоить дешевле, чем два стакана пива в баре на этом же концерте! А футболка мерча — вообще в два-три раза дороже билета. Люди увидят цену и подумают: «Да ладно, за такие деньги можно просто прийти и посмотреть, что там за группа». Даже если они вообще не фанаты рока или слышат о группе впервые. Чего б не провести воскресный вечер на почти бесплатном концерте?             Петерс подошёл к кофе-машине и, делая вторую чашку эспрессо, продолжил уже совсем другим тоном:             — Мы заклеим весь Берлин рекламными постерами. Наружная реклама, метро, остановки, студенческие кампусы, крупные торговые центры. Весь город должен говорить об одном событии. По остальной Германии пройдёмся минимально — только ключевые города и автобаны. Народ пойдёт на халяву. Кто-то из любопытства, кто-то потому что «все идут», кто-то просто потому что «дёшево и рядом». Зал полностью забьётся. А когда фотографии и видео с семнадцатитысячной толпы разлетятся по интернету — это уже будет совсем другая история. Это заголовки, это вирусность, это то, что потом сильно подтолкнёт продажи альбома и мерча. Наша главная цель — не заработать максимум на билетах, а сделать группе имя.             Ксавьер долго молчал, хмурясь и смотря в окно, затем наконец подал голос:             — Пауль, ты понимаешь, что если мы провалимся, моя голова слетит вслед за твоей?             Петерс слащаво улыбнулся, подошёл к Ксавьеру и похлопал его по плечу.             — После того, что уже происходит, мы не провалимся, — заверил он. — Это невозможно. И ещё одно…             — Боже помилуй, — засмеялся Ксавьер.             — Мы снимаем полноценный концертный DVD, — сказал Петерс. — Это ведь не просто концерт, это первый концерт Remnant. Выпустим его через год-полтора, когда группа уже будет на пике. Тогда можно будет продавать его как эксклюзив по завышенной цене — и мы всё равно отобьём стоимость билетов. Сделаем красивое коллекционное издание с «behind the scenes» и интервью.             Петерс продолжил обсуждать с Ксавьером планы — как именно они будут «завоёвывать» если не мир, то хотя бы Берлин. Но слова про рекламные кампании, спонсоров и стратегию продажи билетов текли мимо меня — в мыслях отчётливо звучала музыка. Я смотрел на линии метеорита на браслете и то ли сходил с ума, то ли действительно видел в них застывшие траектории звука.             Сначала возникло ощущение цвета: вязкий тёмно-синий. Он холодил изнутри, отдавал металлической горечью на языке. С ним пришёл и первый звук: тягучий гул, медленно движущаяся масса — колоссальная в своём размере. Нет, это не я разглядывал линии метеорита, это они смотрели на меня. Они — линии — вели мой взгляд, управляли движением. И это движение, казалось, сейчас меняло звук: в нём появилась высота — луч света. Один. Второй. Третий… Лучи «вшивались» в бездонное синее пространство, звучали музыкой. Я чувствовал расстояние и близость одновременно: всё это было где-то очень далеко и в то же время прямо внутри меня, под кожей, в венах, в костях, в дыхании… Я не пытался записать мелодию на карту памяти мозга. Любая попытка её зафиксировать казалась разрушительной…             — И последнее на сегодня, — кашлянув, сказал Петерс, вырывая меня из хаоса звуков. — Раз уж мы заговорили о больших шагах… Юристы подготовили новые контракты. Нужно переподписать соглашение с группой с учётом текущего успеха синглов. Условия заметно лучше, чем были в первоначальном договоре. Большие авансы, более высокие проценты с продаж, поддержка на туры и мерч.             На лице Ксавьера появилось искреннее удивление.             — Новые контракты уже готовы? Мы планировали переподписание после релиза альбома. Почему ты говоришь мне об этом сейчас? Почему даже не показал? Я, между прочим, всё ещё CEO, если забыл.             Петерс лениво дёрнул плечом:             — Рынок не ждёт. Я делаю это в интересах группы. Сейчас самое правильное время.             Ксавьер помолчал несколько секунд, потом протяжно выдохнул:             — Окей. Пусть Айхель сегодня занесёт. На выходных почитаю. Если с контрактами всё в порядке и ничего подозрительного не увижу — в понедельник переподпишем.

143

            День неторопливо клонился к вечеру, когда я, волочась со скоростью хромой черепахи, пытался добраться до дома и проехать узкую улочку с односторонним движением, которую захватили юные скейтеры. Они выскакивали из-за припаркованных машин, перелетали через бордюры, лениво катились прямо посреди проезжей части и чувствовали себя здесь полными хозяевами.             Чуть дальше, под кронами молодых каштанов, приткнулось маленькое уличное кафе с деревянными столами, складными стульями и редкими посетителями. Я уже было проехал мимо него, когда взгляд зацепился за две фигуры: Эли и Тала. Они сидели за крайним столиком. Эли — в светло-серых джинсах, чёрном худи и кепке. Волосы заплетены в две длинные косички. На лице солнечные очки, в руках — термос. Если бы не знал, никогда бы не догадался, что это всё лишь камуфляж: волосы, брови, цвет губ… Тала держала большую кофейную чашку и что-то эмоционально рассказывала. Эли слушала, улыбалась.             Я подъехал ближе и остановился у тротуара. Эли заметила меня сразу. Секунда — и её лицо озарилось широкой улыбкой.             — Думала, ты позже вернёшься, — сказала она, когда я опустил стекло и приветственно махнул её спутнице.             — Тоже так думал, — усмехнулся я. — Но мы сегодня быстрее закончили.             Она чуть приподняла термос:             — А мы только вышли прогуляться. Я приду позже.             — Хорошо, — ответил я. — Я буду дома.

144

            Горячая вода приятно согревала плечи, стекала по спине, смывая усталость и напряжение дня. Однако мелодия, которая начала зарождаться ещё в стенах Sony, никуда не делась. И чем дольше я стоял под водой, тем сильнее мне казалось, что я слышу её не только внутри головы, а вокруг, повсюду: в шуме воды, в гулких ударах капель по каменному полу, в невидимых вибрациях воздуха — в самом пространстве ванной.             Я домылся, выключил воду и вышел из душевой кабины. И только когда провёл полотенцем по левой руке, заметил её. На левом запястье, там, где сегодня весь день был браслет, тянулась тонкая царапина. Розовая, явно свежая, но не кровоточащая. Она шла почти по всей ширине запястья — слишком длинная и ровная для случайного зацепа.             Я взял браслет, лежащий на краю раковины, и внимательно осмотрел его. Провёл пальцем по всем краям, ощупал каждый миллиметр. Застёжка была металлической, довольно тугой и могла оставить небольшую отметину при сильном нажатии, но такую длинную и ровную царапину — вряд ли. Однако другого объяснения не было. Наверное, действительно не заметил, как задел чем-то в студии. Может, когда таскали стулья с коробками?             В голове вдруг вспыхнула совсем бредовая мысль: а вдруг это не случайность? Вдруг эти линии метеорита как-то… проявляются на коже? Или — ещё хуже — этот непонятно где и кем найденный кусок металла — радиоактивный, и из него исходит какое-то остаточное излучение или ещё какая экзотическая ерунда. Предположение звучало не столько пугающе, сколько абсурдно. Но, как это часто бывает, именно абсурдные мысли оставляют после себя самый неприятный осадок. Я в мыслях усмехнулся, взял антисептик, смочил ватный диск и тщательно протёр оба запястья. Потом вновь надел браслет, решив проверить, точно ли он не царапает кожу какой-то частью застёжки.             Медовый свет заходящего солнца растекался по поверхностям, наполняя кухню вечерним покоем. Я сидел за барной стойкой и читал в интернете о радиоактивных металлах. Пузырьки лимонада тихо лопались в стакане, стоящем рядом.             Все статьи сходились в одном: те сплавы, из которых обычно состоят метеориты такого типа, как у меня, не представляют никакой радиационной опасности. Собственно, сомневаться особенно было не в чем. К браслету ведь шла подробная брошюра: состав, происхождение… Плюс сертификат — с печатями и лабораторной проверкой.             Я сделал глоток лимонада и закрыл ноутбук. Взгляд упал на аккуратную стопку блокнотов, лежащих сбоку. Я взял верхний, тот самый, который Эли разрешила читать. Открыл первую страницу. Перечитал первую запись. Опять улыбнулся, вспоминая тот день. Затем перелистнул страницу. Наверху стояла сегодняшняя дата, а под ней шли рисунки: баобабы с бочкообразными стволами, крошечные планеты, висящие в пустоте… Рядом — текст. Эли писала о том, когда это началось. Когда впервые почувствовала тягу к Африке. Пыталась понять, почему так сильно хотела поехать туда с отцом. Что именно её тянуло, и случайность ли всё это: Африка, ВИЧ, мы… Эти её рисунки ворошили и в моей памяти ощущения чего-то знакомого, давно забытого… Как тогда, когда я смотрел на мыс Канай на закате и слышал африканскую калимбу; какими-то иными рецепторами считывал «воспоминания», то ли запечатлённые в голосе Эли, то ли в том красном свете.             Миг — всего один короткий миг — и сегодняшняя мелодия ворвалась в сознание бесконечным потоком звуков. Я подскочил с места и рванул наверх. Сел за синтезатор. Пальцы сами нашли первые ноты, воспроизвели то, что уже зазвучало в голове.             Полчаса. Может, меньше. Может, больше — время распалось на чистые частоты. Розовый закат за окном медленно расползался по комнате: ложился на стены, на клавиши, на руки. И вместе с этим невесомым светом вслед за дрожащей в воздухе мелодией начали приходить образы: крошечная планета. Маленькая, совершенно ничтожная в масштабе космоса. Но живая. Скрытый рай, затерянный между орбитами. Она вращалась где-то между Марсом и Юпитером. На ней был свет. Воздух. Жизнь. Музыка. А потом — взрыв, разрыв. То сокрушительно оглушающее ощущение звука в космосе — «самый громкий звук в самом тихом его проявлении».             И от планеты ничего не осталось. Лишь осколки. Лишь миллионы фрагментов, разлетевшихся по пустоте — холодных, мёртвых, но всё ещё хранящих в себе память о том, чем они были когда-то.             Пояс астероидов.             Я медленно опустил взгляд на руку и на миг представил: что этот метеорит в моём браслете, случайно оказавшийся здесь, — осколок той самой планеты. Что, если он всё ещё нёс в себе ту самую структуру, тот самый ритм, ту самую музыку и пульс жизни, застывший в металле, но не исчезнувший до конца?..             Где-то внизу зазвенел будильник, напоминающий о вечернем приёме лекарств. Звук безжалостно вломился в это хрупкое замкнутое пространство, в котором я только что находился. Всё лопнуло в одночасье, осталась лишь жгучая реальность.             Я сбился. Пальцы остановились на клавишах. Несколько секунд я просто сидел, пытаясь удержать ускользающие образы, но они растворились в сознании, как сон после пробуждения.             На часах было 20:31. Розовый закат ещё не успел окончательно погаснуть — обрёл сиреневые тона. Эли всё ещё не было дома. Я выключил синтезатор, чувствуя, как внутри шевельнулось лёгкое беспокойство.