Лепестки лилии

      Однажды о Гарри Поттере все забудут.       Именно это стало последним, что услышал Гарри в магическом мире. К сожалению или к счастью, заклятие Темного Лорда сработало не так, как полагалось. Гарри Поттер, величайший маг столетия, страдал от неконтролируемых магических выбросов, постоянной боли и галлюцинаций. И если первое удавалось подавлять, то вторые в послевоенном мире только усиливались. Если бы не магловский Лондон, Гарри бы давно спятил. И все понимали, что это лишь вопрос времени — его переезд туда.       Поэтому никто не был удивлен, когда Гарри собрал вещи, обменял все галеоны на фунты и просто уехал, никому не сказав куда. С тех пор Гарри Поттера для магического мира больше не существовало.       Проблемы возникли через двадцать лет после Битвы за Хогвартс и через пятнадцать после переезда Гарри. Конечно, как говорится, тот день не предвещал беды: тоскливо-пасмурное лондонское утро наконец обошлось без дождя, и вынужденный пойти в пекарню Гарри впервые не рисковал промокнуть. Пожилая мисс Морене-Дюпен была необыкновенно улыбчива (хотя это последние лет пятнадцать все-таки обычное ее состояние, как подметил Гарри; впрочем, может, не только пятнадцать), а хлебушек едва-едва достали из печи. Еще и солнце проклюнулось! По такому замечательному поводу он даже решил побаловать себя бутылочкой Шардоне Мерсо 1998 года. Возможно, это была не такая уж и хорошая идея.       — Гарри, какая честь! — поздоровался рослый мистер Генри Белл и вышел из-за стойки, чтобы пожать Гарри руку.       Гермиона бы посмеялась с того, что он просто везде оказывается каким-то избранным, а Малфой определенно пошутил бы про то, что Гарри не может без внимания. Это было бы забавно, ведь в их небольшом квартале на окраине Чингфорда «богатенький столичный юноша» стал известен всем буквально в первые же недели после своего переезда. Здесь жили в основном старички, в то время как мигранты предпочитали селиться поближе к Черинг-Кросс. И они с первых же дней окружили Гарри своей родительской заботой, благодаря которой он освоился так легко и быстро, что просто диву давался.       Заботливые старческие голоса заглушали те, что раздавались в голове, и Гарри почти забыл, почему именно он переехал сюда.       — Ну что вы, сэр! — возразил Гарри и с удовольствием пожал протянутую руку. — Я бы хотел навещать вас чаще, но ведь так и спиться можно: такой ассортимент!       Мистер Генри Белл самодовольно усмехнулся и вернулся за стойку, поглаживая свою аккуратно подстриженную бороду. Ему всегда нравилось, когда люди хвалили его винный магазин и разнообразные коллекции. К его чести стоит заметить, что ассортимент действительно был впечатляющим. Каждую бутылочку мистер Генри Белл отбирал лично, в каждую вложил душу. Особенной популярностью пользовались те вина, которые он настаивал самостоятельно. Как он любил говорить, «время пожинать плоды виноградной юности». А плоды были действительно впечатляющими. Гарри даже пытался подловить его на использовании магии, но, если мистер Генри Белл и пользовался ей, то как-то слишком уж осторожно.       — Я бы хотел сегодня… — начал Гарри, оглядываясь на внушительные винные стеллажи.       — О, дайте догадаюсь, — бесцеремонно прервал его мистер Генри Белл, лукаво улыбнувшись, — сегодня же Вискиботта! Как обычно ирландского, или вы наконец отважитесь попробовать мою гордость, шотландский?       Любовь мистера Генри Белла к алкогольным названиям дней недели просто не знала границ, но это облегчало походы по магазинам для Гарри. Первое время он часто приходил сюда за бутылочкой (ладно, может, несколькими бутылочками) виски, и со временем понял, что субботнее посещение лавки мистера Генри Белла помогало до минимума сократить общение. По субботам всегда ирландский виски для мистера Гарри Поттера.       — В этот раз, думаю, я смогу вас удивить, сэр, — ласково улыбнулся Гарри, — но мне бы хотелось Шардоне. Думаю, вы знаете, о чем речь.       Вечная усмешка мистера Генри Белла стала еще шире, и он быстро — и необычайно ловко для двухметрового амбала среди стеллажей со стеклянными бутылками! — скрылся в лабиринте своих коллекций.       На самом деле, Гарри, конечно, лукавил, когда говорил, что сможет удивить мистера Генри Белла. Всем же в этом квартале известно: если Гарри Поттер не пьет виски, он пьет Шардоне Мерсо 1998 года. И пусть никто не в силах объяснить его любовь к этому напитку («желательно урожай поздней весны или раннего лета, сэр»), торговцы в их квартале свое дело знали точно.       Мистер Генри Белл вернулся обратно с парой бутылок вина.       — Что вам подойдет больше? Вот эту, — он поднял в воздух одну из бутылок и дунул на нее, пытаясь согнать пыль, — мне доставили с юга Франции пару лет назад. А вот эта, — он немного потряс второй, — из моей личной коллекции, сам настаиваю где-то с 1-2 мая 1998.       И тут голова просто взорвалась образами. Гарри едва успел сжать кулаки и прикусить губу, прежде чем просто потерять сознание от неожиданности. Чертовых слуховых галлюцинаций не было уже достаточно долго, и он успел даже отвыкнуть от них. Наверняка не стоило.       — Я возьму вторую, сэр, — Гарри вымученно улыбнулся, потянувшись за паспортом и бумажником. Было заметно, что мистер Генри Белл напрягся, но у Гарри сейчас были проблемы и похуже. Голоса в голове потихоньку успокаивались, но она все равно пульсировала от боли.       — Все в порядке, Гарри? — желтоватая сухая ладонь, подрагивая, взяла документы, и мистер Генри белл присвистнул, резко переключившись. — Да уж, если бы ты тут не жил последние лет пятнадцать, я бы решил, что ты стащил паспорт своего бати, чтобы опоить какую-нибудь девочку. Да, везет же все-таки некоторым с генофондом.       Гарри закрыл глаза и глубоко вздохнул. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Головная боль тоже наконец стала глохнуть, и Гарри поднял глаза на мистера Генри Белла, непонимающе нахмурившись. А что не так с его документами?       — Да ты же выглядишь на пятнадцать, только не обижайся, Гарри! — заметив его недоумение, пояснил мистер Генри Белл, возвращая документы и упаковывая бутылку вина. — А по паспорту тебе, оказывается, уже под сорок. Никогда не замечал раньше, вот честно.       Гарри медленно кивнул, расплатился и взял покупку. Медленно дошел до своей маленькой квартирки, закрыл за собой дверь, разделся. Достал чемодан.       Кажется, проклятый в рот Лорд Волдеморт наградил его еще одной мерзкой штукой.       Гарри стал собирать вещи. Палочка Малфоя осталась под диваном.       Понять, что же делают подростки в магловском мире, если не пьют, не курят и не занимаются сексом направо и налево, оказалось сложнее, чем Гарри думал. Он-то в свою послевоенную молодость занимался только этим. Ну, еще, конечно, он пытался побороть магические выбросы и галлюцинации, но это так, по мелочи. А теперь, в этой новой реальности, оказывается, такое было совсем не принято. Здесь молодые люди выступали за зож, ставили цели и добивались их. А еще, вообще-то, учились. После школы — в высших учебных заведениях или колледжах.       Ну, Гарри и поступил. Он, конечно, не считал, что Оксфорд это такая уж и отличная идея для него, но от Гермионы он слышал только об одном магловском университете. И это был Оксфорд. Как заметил Гарри, большинство учившихся здесь напоминали либо Малфоя, либо саму Гермиону, а такие, как он, вылетали где-то после первого же экзамена. Не говоря уж о том, что в школьной магловской программе Гарри остановился где-то на уровне одиннадцати лет.       Первый курс был тяжелым: библиотека, сон, интернет-ресурсы, библиотека, еда, интернет-ресурсы, библиотека, сон и все по-новой. Если бы Гарри рассказал это Рону, он был наверняка поднял его на смех. Зачем вообще учиться? Если это проклятие Темного Лорда делает его… бессмертным, что ли… то зачем в принципе тратить время на это, если можно заниматься чем угодно?       Честно сказать, первое, о чем подумал Гарри, когда до него дошла неприглядная истина его новой «способности», — это Лас-Вегас и девочки. Уж это-то точно заставит замолчать голоса в голове! А может, и стонать их на разные лады. Но потом он случайно открыл учебную программу факультета истории — будь она неладна, эта проклятая всплывающая реклама! — и понеслось. Гарри казалось, что он проживал все эти события изнутри, от начала времен и до последних новостей. Будто он лично бросал факел в костер Жанны Д`Арк, а потом пожимал кровавой ладонью не менее кровавую руку короля. Будто Гарри сам рыл шахты и тоннели под землей и Ла-Маншем. Будто он лично выходил на парад, неся перед собой портрет Алана Тьюринга.       Будто он лично смотрел, как ему в грудь — раз за разом — врезаются сотни бомб, сброшенных при блицкриге. Они разрывали изнутри его сердце, выжигали душу, словно поцелуй Дементора и Авада в одном флаконе. И, наверное, он действительно выпил Феликс Фелицис, раз остался жив после такой атаки.       После этого воспоминания Гарри Поттер счел своим долгом поступить на исторический факультет Оксфордского университета. И даже проучился весь первый курс под именем Добби Эванс. А потом у него даже стало что-то получаться.       Он даже чувствовал себя подростком, зависая в клубах со сверстниками, а потом конспектируя лекции и под музыку выполняя домашние задания. Он привык в одиночестве сидеть в библиотеке, приветственно кивая проходящим мимо одногруппникам, и искать какие-то факты, о которых еще никто не рассказывал. Особенно ему нравилось приходить в архив и изучать старинные документы, авторов которых никто не знал. Ему казалось, что они написаны им лично. Что вот этот курицелапый почерк точно уж принадлежит ему, а вот эти витиеватые буквы явно писались под его диктовку. И в этих мыслях он мог проводить целые месяцы, только он и воспоминания. Не было даже голосов.       Пока однажды в его мир снова не ворвался Малфой.       Гарри увидел его блондинистую макушку, когда собирался снова засесть в архиве до поздней ночи. Драко — нет, конечно, нет, ведь Драко сейчас должно быть уже лет сорок! — корпел над каким-то кусочком из старинной книги. Вероятно, это был отрывок из сочинений о Лондоне, Гарри они особенно нравились. Сначала он подумал, что это сын Драко, просто как две капли воды — если не подводит память — похожий на отца. Но потом эту мысль пришлось отбросить: ни один Малфой не позволит своему отпрыску учиться в магловском заведении и возиться с магловской историей. Впрочем, может, среди неправильных Малфоев Драко такой не единственный.       А может, это вообще не он, и Гарри просто привиделась очередная галлюцинация. Хотя это тоже маловероятно. Гарри видел Драко только во снах, когда он бросал ему свою палочку. Раз за разом, снова и снова, будто в Аду. Нет, это не могла быть галлюцинация, не мог быть сын Драко.       И не мог быть сам Драко. Он не попадал под заклинание, ведь Гарри об этом позаботился. Мог попасть кто угодно, но не этот неугомонный паршивец.       Даже у Малфоев наверняка есть дальние родственники-маглы. Произошли от каких-нибудь вейл. Ладно, может, не магглы, а сквибы. Но могут же быть?       Гарри скрылся за стеллажами прежде, чем Блондинистая Макушка поднял голову. Ему явно не стоит на этом зацикливаться. И на том тепле, которое разливалось у него в груди все то время, пока он был в архиве с этим человеком. Будто он нашел то, что было давно утрачено. Буквально вырвано из груди.       То, что помогало пережить блицкриг.       Гарри собирался бегать от Блондинистой Макушки так долго, как только позволят тесные стены университета и, похоже, исторического факультета. Этот человек даже не собирался озаботиться сохранением конфиденциальности: его все знали как Драко чертового Малфоя, защищающего докторскую историка-регионоведа по Лондону начала ХХ века. И несмотря на разработанность темы, он явно привносил что-то новое, что вызывало восхищение.       Если не считать того, что он — по словам студентов — был невыносимым засранцем и преподавателем истории Великобритании для второго курса. И Гарри просто не знал, что ему делать и как смотреть Драко в глаза. В этой чертовой вселенной, кажется, были только два проклятых восемнадцатилетних подростка, которые не старели.       И это был Гарри чертов Поттер и Драко чертов Малфой. Вот же ирония!       В день первой пары с профессором Малфоем Гарри пришел в пустую аудиторию и уселся в самый ее конец, надеясь не нарваться на перекличку. Это же просто прошлый век! Как и они с Малфоем. Вот черт, лишь бы просто пронесло. Но Феликс Фелицис закончился еще в Хогвартсе. Малфой чинно заходит в аудиторию, оглядывая небольшую группку студентов и пятно где-то далеко. Его тонкие очаровательные губы изгибаются в усмешке, и он негромко здоровается, сразу приступая к перекличке.       — Добби Эванс, — произносит Драко, и у Гарри сердце ухает в пятки, его бросает в жар, ему так чертовски плохо и так хорошо. Это несомненно был Драко Малфой. Чертов проклятый Драко Малфой со своим чертовым проклятым голосом. — Очень оригинально.       И издевками. Гарри буквально видит, как Драко закатывает глаза, и от этого он едва не плачет. Как же так вышло, как он дошел до жизни такой, что готов разреветься от одной лишь мысли о сарказме проклятого Малфоя?       Да чтоб во рту у тебя пусто не было, Лорд Тебя-в-Рот-Морт!       А потом Драко начинает говорить об истории. И Гарри понимает, что Драко чувствует ровно то же самое. Они вместе летят сквозь время и пространство, вместе отправляются навстречу победам и поражениям, боли и счастью, страсти и апатии. История буквально живет в них, течет по их венам, и Гарри даже не нужно слушать, чтобы понять, что говорит Драко. Чтобы знать каждое его последующее слово.       Это Гарри держал флаг, а Драко держал Гарри.       Это Драко метался по земле во время блицкригов, пока из рваных ран на его теле вместе с кровью вытекала жизнь, а Гарри прятал его от атак, пока самого Гарри все также прикрывал израненный, почти мертвый Драко.       Это был особый союз.       — Мистер… — вырывает из мыслей холодный голос. Драко ненадолго вглядывается в записи и завершает: — Эванс, останьтесь, пожалуйста.       И под шум голосов Гарри идет вниз по ступенькам в доске, словно на плаху. Неугомонные студенты вытекают из аудитории, будто рыбки из опрокинутого аквариума, и Гарри с тоской провожает каждого из них. Морок спал, и теперь Малфой просто Малфой. Теперь они выглядят так, будто снова по разные стороны баррикад.       Между ними повисает гнетущая пауза.       — Ты всегда туго соображал, — делает замечание Драко, и Гарри возмущенно открывает рот для возражения. — Но не понимать… вот это вот… — он неопределенно машет рукой, и Гарри все-таки замолкает, — это слишком даже для тебя, Поттер.       — Будто бы ты сам все понимаешь, — бурчит Гарри, надуваясь и скрещивая руки. Он чувствует себя каким-то жалким пятилеткой. Воздух вокруг искрит, но они этого просто не замечают.       — Возможно, не все, но куда больше тебя! — поджимает губы Драко, и теперь Гарри не один здесь ребенок, блестяще. Где-то позади скрипит парта. Кулаки сжимаются и разжимаются.       — Ну и что же ты такого нарыл? — провоцирует Гарри, чувствуя подступающий к горлу азарт и привкус борьбы. Парта позади покрывается ало-белыми розами, и Драко удивленно изгибает бровь.       — Буквально только что немного больше, — бормочет он себе под нос, — до этого я думал об Эдинбурге. Впрочем, все логично.       Драко встряхивает головой. Его белесая челка выбилась из аккуратного хвостика на голове, и Гарри так иррационально хочется заправить ее за ухо. И прижать Драко к себе так близко, так тесно, чтобы буквально впитать в себя, вернуть его на законное место в грудной клетке.       — Эта связь, что ты чувствуешь, — уже громче замечает Драко, внимательно следя за выражением на его лице, — на что это похоже? Не торопись, подумай, я же знаю, насколько тяжело тебе это дается.       Гарри обиженно фырчит, а Драко с интересом смотрит на покрывало, возникшее в его руках. Это все какое-то безумие, от которого голова идет кругом. Гарри, наверное, тогда все-таки умер и попал в Ад, а этот проклятый Малфой играет роль Люцифера в любом спектакле! Он же, блин, в каждой бочке затычка!       — Связь государства и его столицы, так ведь? — немного пораженно шепчет Драко, и Гарри очень хочет на него злиться, хочет врезать ему, но эти слова выбивают почву из-под ног, и он едва не оседает на пол.       Да, это те самые точные слова. Это та связь. Великобритания — и ее (его!) Лондон.       — И… я всегда был твоим сердцем, Гарри?