Лепестки лилии

это дᴇйствитᴇльно шло от сᴇᴘдцᴀ. нᴇ исключᴇно, что от ᴘᴀзҕитого.

      — Сгорай, Мясник, сгорай! — горло надрывается, саднит, но Драко не может замолчать.       Он закрывает глаза и трясет головой, но чертово наваждение не исчезает. Как бы проклятый Гарри Поттер ни горел в его голове, он остается абсолютно невредим. Чертов ведьмак.       — И даже на смертном одре, — а вот Драко горит так, что от его сердца не остается даже пепла. Адское пламя какое-то, просто адское пламя, — я скажу, что был прав, когда крикнул тебе…       Гарри Поттер должен сдохнуть, как какая-то псина, потому что никто не должен поступать с Драко так, как поступил с ним этот волчара, эта несносная псина, псина, псина. Никто не смеет оставлять его в горах в одиночестве, без возможности даже спуститься. И даже если Поттер приползет сюда на коленях и будет извиняться (кого ты обманываешь, Драко), Драко его только пнет под зад.       — Сгорай, Мясник, — истерит лютня, истерит невозможное сердце. Драко плевать, что скажет эта неблагодарная публика, Драко плевать, что они ждут новых баллад о Белом Волке из Ривии. Это — все, что есть. Все, что от них осталось. — Сгорай!       Драко повторяет и повторяет, будто это способно сжечь эту проклятую тварь, будто это способно выжечь боль, поселившуюся у него внутри. Будто это поможет, хоть на мгновение поможет.       Будто если сам Драко сдохнет, повторяя свое «сгорай», Гарри вернется к нему. Вернется за ним.

к чᴇᴘтʏ