Лепестки лилии

      Тело Драко покрыто россыпью шрамов.       Гарри касается их губами, и это такая грубость. Каждая трещинка обветренной кожи цепляется за атласные белые полосы, будто напоминая, насколько Гарри несовершенен. Просто Чудовище рядом с идеальным льдистым принцем. Драко будто соткан из шёлка. А Гарри — необработанное полено. Каждое их касание оставляет на Драко зацепки — будь то новые шрамы или же мимолетный алый след.       — Мне жаль, — шепчет Гарри, накрывая губами рубцы, потому что ему так жаль, так безумно жаль, что он не уберёг это сокровище от жестоких лондонских улиц, от жестоких и темных людей. Ему так жаль.       Ладони Драко нежнее всего, что Гарри когда-либо трогал, нежнее всего, что может существовать в этом безумном жестоком мире, где надо выживать, а не жить. И Гарри ничем не заслужил эти ладони на своих безумно горячих и точно грязных щеках.       — Меня это не беспокоит, — выдыхает Драко, и даже это кажется касанием шёлка, о котором говорят в дурацких романах. Прохладное и ласкающее. Нет, даже мифический шелк не сравнится с его дыханием. — А… тебя?       — Ты прекраснее звездного неба.       Драко идеален во всем, в каждом изгибе, в каждом выдохе и касании, каждом жесте и каждой фразе. Потому что его нежнейшие — и самые сладкие, слаще парковых летних ягод! — губы на губах Гарри.       Потому что Драко знает, что в уличной жизни нет ничего прекраснее неба.