Лепестки лилии

      Гарри смотрел на него каждый день в течение пяти лет.       Как его босые ступни пролетали в дюйме от пола, приземляясь плавно и абсолютно неслышно за арией виолончели, с носочка на пятку. Как расходились в нереальном шпагате мускулистые ноги. Как он изгибался, прижимая к себе колено, и кружился, словно фигурка на музыкальной шкатулке. Как белоснежные узоры с голубым отливом оттеняли его вздымающуюся грудь, изящные, будто совсем без костей, руки. Как он с детским восторгом и озорной, пусть и загнанной улыбкой падал на колено в женском реверансе под аплодисменты публики.       Как он раз за разом мазал глазами по Гарри, ни разу не остановившись.       А у Гарри дыхание перехватывало и палочка дрожала в руке. Он смотрел на Драко и только Драко, теряясь в нотах, надеясь на заученные за годы выступлений движения и профессионализм оркестра. И когда Драко в очередной раз вытворяет безумный импровизационный фортель — от которого Гарри почти физически больно, восхитительно и страшно, — его сопровождает такая же импровизированная стройная мелодия из-под дрожащей дирижерской палочки и десятка не-дрожащих смычков. Все для того, чтобы зал в очередной раз разразился аплодисментами, а Драко на него, Гарри, даже не посмотрел.       Оркестр уже перестал над ним шутить между заходами.       Гарри продолжал смотреть только на Драко.       А ночью, возвращаясь в пустую квартиру на Гриммо, корябать неровные ноты в тетради, пытаясь сложить их во что-то… В биение собственного сердца при виде прилипших ко лбу пепельных прядей и лент, оплетающих напряженные икры до самых пуантов, застывших в релеве. В сбитое от восторга дыхание, когда Драко вдруг выходит на сольный незапланированный дивертисмент — готовый танцевать под музыку внутри, но танцующий под неотрепетированную четвертую сонату Бетховена. В дрожание палочки, когда очередное бризе заканчивается слишком громким приземлением и секундной тенью на сосредоточенном лице. В слезы, собирающиеся в уголках глаз, когда звучание нот — самого прекрасного, что было в жизни Гарри, — оказывается неспособным вместить силу сольной коды Драко. Потому что ни одна из существующих симфоний не могла даже приблизиться к тем эмоциям, которые будил Драко. Музыка, в которой заключался весь мир Гарри, вообще и в подметки не годилась Драко.       Но Гарри не умел говорить иначе, поэтому вырисовывал очередную хвостатую «до».       Вся его жизнь — дневной сон, вечернее сопровождение и ночные каракули.       И Драко был везде.       Во сне Гарри мог коснуться израненных, исколотых ступней, провести по ним кончиками таких же мозолистых грубых пальцев и оставить поцелуй на месте очередного заброшенного вывиха. А потом поднимать голову, сталкиваясь взглядом с Драко, усталым, нежным и только его. И никакой партер, бельэтаж или балкон не отнимет этого взгляда, никакие аплодисменты не отвлекут внимание. Во сне Гарри мог быть нужным Драко.       Вечерами Гарри мог смотреть и разрываться от боли и восхищения. Каждое па в пуантах будто сопровождалось кровавым шлейфом и хрустом костей, и эта безумная тяжесть складывалась в нежную невесомость искусства. Искусства на крови. И Драко в нем затмевал звезды, возносился на небо и падал ниже дна. Вместе с сердцем Гарри и музыкой его оркестра. В яме Гарри мог быть полезным Драко.       Ночами Гарри мог говорить нотными брызгами, признаваясь в душащей нежности. Скопления чернильных звуков оглаживали рельефный торс, обнаженный в соло «Девятого вала», вместо языка. Вырванная из скрипок увертюра-прогрев вместо слов поддержки говорила, насколько Гарри невыносимо провести даже день без Драко, насколько сильно он истосковался по самодовольной улыбке, вспыхнувшей за миг до падения занавеса. В своей музыке Гарри мог быть любящим Драко.       Но в реальности Драко по-прежнему не смотрел на Гарри.       Потому что ноты не заменяют слов.       — Мистер Поттер?       — Д-да.       — Я не слишком силен в нотной грамоте. Могли бы вы сыграть для меня то, что вложили в букет?       — Какой букет?       — О, не тупи, Поттер. Это всегда был ты. Зритель, видевший каждый мой шаг.       — Я…       — Зритель, для которого я танцую.