Лепестки лилии

— Кто вдохновил вас на эту роль? — Человек, с которым играть никогда не выходило. Драко мягко улыбается очередной журналистке и, поцеловав кончики двух пальцев, посылает ей воздушный поцелуй. Румянец на щеках. Отлично, значит, больше вопросов на эту тему пока не будет. Мисс Джеймс, киноагент, уточняет, что пресс-конференция завершится через пять минут, и Драко по привычке бросает быстрый взгляд на запястье. Через четыре с половиной. Если, конечно, это хитровыдуманное устройство в очередной раз не стало спешить. Зато ремешок уже даже не натирает. Да и не факт, что Темпус все еще получается. Лучше об этом не думать. — … Дейли-мейл. У нас есть сведения, что вы расторгли помолвку с мисс Панси Паркинсон. Прокомментируете? Драко чуть потерянно поворачивается на голос. Какая-то юная, курносая и рыжая, отличное сочетание. Будь они в Лондоне, Драко бы обязательно обратил внимание на состояние ее зеленого пальто и пошутил про Уизли. Наверное, по еще более давней привычке. — Мы с мисс Паркинсон никогда не были помолвлены, — кратко замечает Драко, стараясь обнажить в улыбке зубы. Несколько щелчков камеры и одобрительное похлопывание по бедру от мисс Джеймс. Не зря выслушивал лекцию о том, что лучше заходит прессе, и отбеливал улыбку. — Так что, девочки и мальчики, мое сердце хоть и не свободно, но открыто предложениям. Например, пресса любит скандалы, связанные с любовными увлечениями. Дурная формулировка. Но мисс Джеймс просила делать как можно больше намеков. Агент она хороший, так что Драко был склонен ее слушать. Только поэтому, конечно, он отвечает полунамеками на все вопросы о любви всей жизни, а так — он убежденный холостяк. Конечно, это такое вранье. Но плевать. — А кем занято ваше сердце? — эта рыжая не унимается, пытается что-то разнюхать. Драко любит специалистов в своей области, но не любит журналистов. Еще со времен Риты Скиттер и «Пророка» со статьями о жизни одного очкарика. — К сожалению, этого человека больше нет, — Драко старается подпустить тоски в улыбку и взгляд. Это было слишком давно, уже и не больно. Конечно, это такое вранье. Но плевать. Драко прикрывает глаза. Ресницы легко щекочут щеки, а вспышки вокруг мерцают под веками красными пятнами. Даже так чувствуется пронзительный взгляд мисс Джеймс, видимо, снова вышло слишком тоскливо. Когда перебарщиваешь, у прессы и публики не возникает желание утешить и занять сердце, ведь нет эффекта «открытости предложениям». Это вредно для карьеры. — Время вышло, всем спасибо, — объявляет в микрофон мисс Джеймс так громко, что рядом вздрагивает режиссер. Драко улыбается про себя, чувствуя легкое превосходство. Он молодец, что согласился принять участие в дебютном фильме Тома. Знал же, что выстрелит, особенно с ним в главной роли. Журналисты расходятся неохотно. Драко понимает это даже с закрытыми глазами: красных пятен под веками не меньше, в зале гул голосов, а режиссер нетерпеливо ерзает на стуле. Даже мисс Джеймс постукивает по столу длинным ноготком. Наверняка натягивает улыбку для последних снимков. Все-таки колдографии в этом плане удобнее: больше эмоций, нет смысла подбирать только один удачный кадр. Впрочем, с распространением этого интернета магглы даже печатать что-либо перестали, а в интернете можно и видео публиковать — как колдография, но длиннее и со звуком. А если совсем длинное и нарезанное — кино. Драко улыбается. Он хорош в кино. Мисс Джеймс резко тычет его в бок под столом. Драко не морщится, натягивая улыбку пошире и размыкая глаза. Да, вспышек не меньше, даже слепят похлеще софитов. Но это неотъемлемая часть профессии актера. Это нужно перетерпеть. В конце концов, в этом году он номинирован на «Оскар» в трех номинациях, его снимки теперь просто повсюду. И совсем не хочется, чтобы какой-то неудачный кадр или неуместный скандал нарушил планы. Драко улыбается. Он действительно хорош в кино. Во всяком случае, в игровых страданиях он явно лучше, чем в езде на гиппогрифе. Скулы уже даже сводит от этих слишком ярких улыбок. Наконец, мисс Джеймс отодвигает стул и встает. Драко воспринимает это как отмашку, поднявшись, изящно махнув напоследок в одну из камер и сверкнув выверенной улыбкой в другую. Поправить отросшую челку. Смущенно бросить взгляд в сторону, где была та рыжая. Чуть задержавшись, покинуть пресс-конференцию. Ничем не отличается от сцены, которую просят снять с одного дубля. За площадкой такой же гомон. Хвалят наперебой, восхищаются, строят планы. Мисс Джеймс постукивает Драко по плечу, быстро озвучивает расписание на завтра и, уточнив, нужно ли ему сопровождение до дома — конечно, нет, Линда, что вы, — прощается. Если Драко не подводит память, у нее дома двое детей и круглосуточная няня. Кажется, он даже видел мисс Джеймс плачущей после очередного собрания над рисунком, где емким «мама» была подписана однозначно другая женщина. Maman иногда тоже всхлипывает, когда они говорят по телефону. С возрастом она становится слишком сентиментальна. Надо будет сообщить мисс Джеймс, что в конце июня он планирует посетить Paris, чтобы повидаться с семьей. Том пытается переброситься парой реплик. Этот толстяк хорош как режиссер, очень даже, а ведь Драко успел поработать со многими из этой касты. Но вот харизмой не вышел, ему уверенности в себе недостает. Общаться с ним неинтересно. Но Драко, улыбаясь, слушает и кивает, кивает и слушает. Даже что-то невпопад отвечает, посматривая на выход. Это был долгий день. Том понятливо косится на носки ботинок, скомкано прощается и улепетывает. Наверняка будет прокручивать разговор в голове до поздней ночи и корить себя за все сказанное и несказанное. Драко это знакомо. Но день и правда был слишком долгим, чтобы сожалеть сейчас из-за каких-то ментальных проблем Тома. Даже из-за своих не хочется. Драко наконец выбирается на улицу, покивав еще парочке актеров и даже случайно поздравив сценариста с годовщиной брака. В лицо тут же бьет прокуренным горячим воздухом и запахом машинного масла. Но лучше так, чем снова столкнуться с журналистами. Пальцы непроизвольно сжимают в кармане кожанки пачку сигарет. Вообще, она заполнена дешевой жевательной резинкой в виде этих самых сигарет, помогает избавиться от дурной привычки. А то так и преследует его с первого дня в Лос-Анджелесе. Как напоминание о прошлой жизни. Драко усмехается. Отвратительная была жизнь. Maman пыталась даже поговорить о ней. Новости какие-то рассказать, которые ей передала мадам Забини, которая узнала от миссис Гойл, которой рассказала миссис… Драко успевал ее прервать еще на заумной сплетне-цепочке. Maman всегда была понимающей женщиной, а созваниваются они и так слишком редко, чтобы пытаться рисковать. Хотя в первые годы пыталась, она много говорила о… нем. Хотела что-то рассказать, но Драко очень некрасиво бросал трубку. Драко ничего не хотел о нем слышать. Пальцы путаются в ткани, но достают одну из не-сигарет и вкладывают между губ. Будто не свои, живут какой-то своей жизнью. По привычке ищут зажигалку и не находят, а проклятый сладковатый вкус отдает горечью. Каждый раз отыгрывая сцену потери, Драко вспоминает его. Ощущение бесчувственного остывающего тела на руках, пустого взгляда за разбитыми стеклами и холодных растрескавшихся губ, которые целуй — не целуй, а дыхания не будет. Драко ничего не хотел о нем слышать. Он выплевывает проклятую жвачку прямо на грязный асфальт под неодобрительное поцокивание выползшего из каморки дворника и быстрым шагом направляется к шумной улице. Как назло, еще и мелкий дождь накрапывает. Драко поднимает воротник и вылавливает из общего потока первое попавшееся такси. — Знаете, я за свою недолгую карьеру кэбмена уже стольких звезд повидал, — начинает таксист, видимо, подстраиваясь под его британский акцент, но Драко прерывает его хмурым выгибанием брови и быстрой росписью на панели. Если верить другим закорючкам, здесь уже побывали Тимоти Шаламе, Киану Ривз и некая Эмили Дешанель. Замечательно. — Три, Малхолланд-драйв, — кратко указывает Драко и отворачивается к окну, слушая стук капель о стекло. Таксист делает музыку громче. Возможно, из-за игравшей «Toxic» малышки Бритни. Пальмы за стеклом сменяются так быстро, а гудение машин даже сквозь закрытое окно слишком громкое, чтобы вечерний Лос-Анджелес казался хоть капельку дружелюбным и успокаивающим. Хочется курить. Драко наугад протягивает руку к опущенному подлокотнику и вытаскивает пару конфет. Бинго. Даже если они с примесями, он едет домой, а там под тройными системами охраны ему ничего не грозит. А с одной даже таблетки его не унесет так, чтобы не доехать, правильно? Конечно, это такое вранье. Но плевать. Конфеты на вкус обычные. Яблочные. Таксист услужливо подсказывает закинуть обертки в дверь, что Драко и делает. Так и хочется самому себе же сказать «хороший мальчик». С натянутой усталой улыбкой говорит «спасибо» и вновь отворачивается. Вообще-то, паршивый он мальчик. Малышку Бритни сменяет какой-то британско-попсовый ремикс на «I Want to Break Free». Под него они и доезжают до Малхолланд-драйв. Чтобы окончательно задобрить таксиста, Драко даже оставляет двадцатку вместо положенного этикетком процента чаевых. Задабривать людей — тоже вредная привычка, оставшаяся от прошлой жизни. Хотя в той самой прошлой жизни выходило крайне паршиво. Настолько, что он даже не стал пожимать тебе руку. Дом пустой и пахнет пылью. Кажется, Драко был здесь в последний раз в среду. Или в понедельник вечером? Мисс Джеймс, должно быть, в курсе конкретных дат, а вот для Драко они все слились в одну бесконечную. Папоротник на столе благополучно пожух. Размеренно токает маятник старинных часов. Полотно Дали на стене покосилось. Драко проходит внутрь и в очередной раз поправляет раму. Теперь многострадальная картина точно перекошена в другую сторону. Видимо, не судьба. Вода журчит слишком громко и почему-то пахнет железом. Драко умудряется даже намочить рукава, набирая ее в лейку. Рубашка под кожанкой отвратительно липнет к телу. Вода проходит будто сквозь папоротник, почти сразу выливаясь в поддон. Видимо, не судьба. Иногда Драко тоже чувствует себя папоротником. Не зажигая свет, он сбрасывает кожанку где-то в коридоре и проходит в гостиную. Валится на диван, наверняка поднимая столп пыли. Точно поднимая, судя по затхлому запаху. Глаза закрываются сами собой. Проезжающие машины вспыхивают под веками привычными красными пятнами. Драко казалось, что в новой жизни он точно будет счастлив. Почему-то только хуже. Иногда пятна под веками вырисовывались в знакомые стекла очков и губы, из-за чего все чаще приходится открывать глаза слепящим вспышкам. Иногда в лицах «умирающих» коллег-актеров сквозь грим мерещился проклятый шрам и острые от изнурительного бегства скулы. А иногда в чужих прикосновениях чувствовалась грубость растрескавшихся сухих ладоней. Иногда Драко вглядывался в толпу, надеясь увидеть знакомое лицо. И всегда — всегда! — это был не Гарри Поттер. Потому что Гарри Поттера больше нет. Резкий стук в окно заставляет распахнуть глаза, напрячься. Повернуть голову. За стеклом молниеносно мелькает вспышка камеры и рыжая макушка. О Мерлин, гребанные журналисты. Он же на все ответил этим проклятым газетенкам, неужели нельзя просто оставить его в покое?! Дотянуться до пульта — нажать на кнопку — опустить тяжелые шторы. Магглы со своей техникой сотворили настоящую магию, отец был неправ. Правда, теперь это единственная магия, ему доступная. Вряд ли он еще хоть когда-нибудь сможет пользоваться настоящей. Рискованно и не имеет смысла. Ведь настоящей реальной магией был Он. Драко вновь закрывает глаза. Не имеет смысла идти в кровать. Ничего не имеет смысла в свете софитов.

***

Драко выдыхает, чувствуя ободряющее пожатие мисс Джеймс. Сейчас ему нужно потянуть за ручку автомобиля, распахнуть дверь и выйти на белую от вспышек красную дорожку. Заученно улыбаться, оголяя зубы, и идти, покачивая бедрами, изображая уверенность и очарование. Едва удалось убедить мисс Джеймс, что закатанные рукава будут неуместны. — Драко, дорогой, пора, — тихонько произносит мисс Джеймс, сверясь с часами на запястье и планером. Дает какую-то отмашку водителю и обменивается с ним какими-то многозначительными кивками. — Да-да, Линда, еще секунду, — Драко делает еще один глубокий вдох и дергает эту ручку. Дверь распахивается, дает отмашку толпе журналистов за ограничительной лентой. Голова начинает болеть почти сразу. Мир вспыхивает, щелкает. Мисс Джеймс тычет его в спину, и Драко едва не падает, выходя из машины. Вовремя успевает изобразить поклон в сторону одной из прытких журналисток и, на всякий случай, послать воздушный поцелуй какому-то долговязому пареньку по другую сторону дорожки. Ладно, Драко, ты профессионал, ты справишься. Он идет медленно, стараясь не смотреть по сторонам. Иначе все эти вспышки точно его ослепят. Иногда они кажутся ярче софитов на съемках дурных ток-шоу. На середине дорожки надо провести рукой по волосам и улыбнуться чуть развязно, а потом смущенно потупить глаза. Драко проводит, улыбается, смотрит на носки туфель. Он отрепетировал каждый шаг. Мисс Джеймс составила сценарий на случай любой непредвиденной ситуации. Но ситуации на то и непредвиденные, что их нельзя предвидеть. — Драко? — этот голос всегда раскалывает мир на «до» и «после». Драко растерянно замирает и оглядывается через плечо в сторону голоса. Вглядывается сквозь вспышки. Но эти невозможные зеленые глаза всегда ярче любых вспышек. Невозможные. Драко сам видел, как они стекленеют. Он сам сцеловывал с этих невозможных губ последнее дыхание. Гарри Поттер умер у него на руках. За спиной кто-то шипит, и Драко, тряхнув головой, продолжает путь по дорожке. Просто отвратительная шутка. Откуда журналисты только прознали о нем? Как они просто посмели! Неужели нет ничего святого? — Драко! — раздается крик за спиной. Это тот же самый невозможный голос, который шептал его имя под балдахином в гриффиндорской спальне. Сознание точно играет с ним в дурные игры. Что-то бурчит секьюрити, но неугомонный шутник продолжает кричать. Но Драко должен держать лицо. Должен, но не может. Он разворачивается и буквально подбегает к тому месту, где видел проклятого призрака с камерой. Корсет сдавливает ребра, мешая дышать. Да, корсет, а не проклятые воспоминания и отвратительно мокнущие щеки. Секьюрити, схватившие проклятого журналиста за руки, оглядываются на него и замирают. Отвратительное зрелище, должно быть. Но эти невозможные глаза смотрят с таким потерянным восхищением. — Откуда ты о нем узнал? — губы шевелятся, горло надрывается, но Драко совсем не узнает свой голос. Вся эта многолетняя боль, копившаяся внутри — по крупице каждую секунду этой отвратительной жизни, — будто накатывает разом. Топит-топит-топит. Хочется перегрызть глотку. Ему или себе. Больше все-таки себе, ведь сердце будто кровоточит. Пальцы дрожат, не слушаются, теребят рукава. Щеки уже горят от этой отвратительной влаги, а вспышки и призрачное лицо размываются перед глазами. — Драко, — хочется упасть на эту красную дорожку, — я думал, что потерял тебя. — Отпустите его, — в дрожи собственного голоса даже Драко не может распознать слова, но, видимо, у секьюрити с этим лучше, чем у него. Они отпускают. Но проклятый журналист стоит на месте, сжимая в руках старенькую фотокамеру. Такими, кажется, пользуется одно из ретро-издательств. Замечательно, будет что сказать в суде, когда он затребует «не приближаться ближе чем на километр». — Мерлин, Драко, — одними губами произносит… журналист? Эти губы шевелятся точь-в-точь, а на щеках все тот же знакомый румянец. Такой же смущающий и манящий. Такой же… поттеровский. — Это не можешь быть ты, — Драко отчаянно машет головой, пряча лицо в ладонях. Это невозможно. Ему нельзя надеяться. Второй раз он из этого пепла себя уже не соберет. Подобие себя не соберет. Горячие сухие ладони ложатся на щеки, поглаживая скулы точь-в-точь по-поттеровски. Он гладил их так, когда уходил и обещал вернуться. Вернулся и погиб на руках у него, у Драко, забрав с собой на тот свет его сердце и душу. Теплые губы царапающе касаются носа. Наверняка встал на цыпочки, как раньше. Драко улыбается сквозь пальцы, чувствуя соль на губах. — Это я, мой ледяной принц, — шепчет Гарри в ладони, проводя губами по носу, по пальцам, но не касаясь губ. Дразнит, как обычно дразнит. Он это любит. Любит издеваться и рвать душу Драко в клочья. — Я думал, ты мертв, — сухие губы касаются уголка, и сердце захлебывается биением. Кровь шумит в ушах, ноги гудят как после пробежки, а сознание плывет, грозясь уплыть в неведомые дали, где паруса алые, а жемчужины черные. Как клише из фильма, в котором он никогда бы не стал сниматься. — Я вернулся для тебя, — чувствуется на губах дыханием. И теперь губы теплые, ласкающие, отвечают со страстью и жаром, ведь они живые-живые-живые. Драко вновь сцеловывает дыхание Гарри. И плевать на вспышки фотокамер, гудение толпы, красную дорожку, карьеру и все премии мира. Главное — этот поцелуй не будет последним.