Лепестки лилии

Когда Драко впервые увидел Поттера после войны, он стоял в дверях заброшенного туалета с палочкой наперевес. Дежавю, ха-ха. Драко тогда только мельком оглядел его и спрятал лицо в коленях, ведь быть убитым героем — это такая честь. Это буквально приравняет его к Темному Лорду и привнесет в жизнь хоть какой-то смысл. Но эти несчастные Гарри Поттеры не убивают. Ну, по возможности. Поттер тогда подошел, сел рядом и просто достал маггловские сигареты, молча протянув ему пачку. Драко — хороший мальчик, знающий, что курить в стенах школы нельзя. Но когда речь идет о жизни и Поттере, правила всегда не работают. Поэтому Драко взял сигарету из протянутой пачки. И что-то в его жизни так неузнаваемо изменилось. Завтра я починю твой корабль — И удачи тебе в пути… Поттер казался уничтоженным, оторванным от реальности и… одиноким. Драко тоже видел, как Грейнджер прячется от внутренней Беллатрисы в учебе и карьере, а Уизел полностью отдался семье, даже не приехав на восьмой курс. Да, Драко тоже видел. Но в отличие от всех — понимал. Панси переехала в США, бежав от всего, от войны, и углубившись в построение новой личности, в жизни которой Драко не место. Блейз решил стать горячим испанцем, потому что «отдых, Драко, отдых», Гойла увезли родители во Францию, он только плечами пожимал, а Тео всего себя посвятил квиддичу. И все они спрашивали, как дела у Драко. Но они не понимали. Они живут свою больную жизнь, со своими травмами. И у Поттера было то же самое. Они встречались в туалете трижды, прежде чем заговорить. Поттер действительно был одиноким. На этой карте — все мины и грабли, С нею проще их обойти. Драко абсолютно не умел заботиться, но Поттер… Гарри нуждался в этом. Панси ответила на письмо заумным «синдром спасателя», на что Драко послал ей нарисованный средний палец. Гарри сказал, что показывает его — «фак» — всем своим проблемам. Они с Гарри обменивались записками почти каждые пару минут, сидели вместе на всех общих занятиях и иногда приходили на специальные курсы только друг ради друга. Сидели вместе с Большом Зале и спали в соседних кроватях. Иногда Драко нравилось представлять, как школа шепчется о патронусах, разгуливающих по коридорам всегда вместе. Они бы очень друг другу подходили и были бы такими бесконечно прекрасными, что они с Гарри бы подмигивали друг другу каждый раз, когда сами случайно с ними сталкивались. Только у них не получаются патронусы, больше нет. Зато получается кататься на русских горках и истошно орать на качелях прямо на крае скалы. Гарри знает так много маггловских развлечений — «мечтал сходить буквально с первого дня рождения кузена, но как-то вот не довелось», — а Драко знает, как шутить, не напоминая о боли, и пригласить за свой счет на кружку «лучшего сливочного пива во всем мире» во Франции, не заставляя чувствовать себя должным. И Драко чувствует под ладонями шелковистую траву альпийского луга, треплющий волосы прохладный ветер и безумно горячие пальцы на собственной руке, от которых останутся ярко-зеленые следы. Гарри думает, что умеет рисовать. Драко сомневается, что бросаться краской друг в друга и деревья — это рисовать. Гарри думает, что Малфои просто вредные. Драко соглашается, но вряд ли они вреднее Поттеров, пачкающих благородных Малфоев изумрудной краской. «Да слизеринцы запачканы с рождения» — «Зато не в красный». Война преследует их повсюду, но они не говорят о ней. До тех пор, пока из палочки Гарри не вырывается серебряный гордый олень. Гарри искренне радуется и прижимает Драко к себе так сильно, что сердце заходится в безумном ритме. Это не должно быть так больно — обнимать человека. Так больно и так сладко. Дрожь проходит от самых кончиков пальцев разрядом проклятого круцио, заставляя Гарри отстраниться и смотреть так странно. Заставляя Драко мучиться от невозможности… неужели? — Не хочешь попробовать тоже? Вдруг и у тебя получится. — Не хочу. «Не хочу остаться без тебя». В туалете во время Продвинутого Зельеварения Драко в очередной раз опозорился перед Плаксой Миртл: из палочки не вышло даже пары искр. Завтра я починю твой корабль — Можешь плыть. Помни лишь то, Что я помню. Обиды ни капли Нет: капля в море — ничто. Улыбка Гарри с утра слепит ярче солнца. Драко хотел бы ненавидеть солнце (и Гарри) как прежде, но не может. Эти морщинки в уголках искристо-зеленых глаз, эта очаровательная ямочка на левой щеке и складочки от курносого носа с проклятыми летними веснушками. Драко хотел бы ненавидеть каждую деталь Гарри, искренне хотел бы. Но счастье Гарри — больше любого эгоистичного желания. Счастье Гарри заставляет губы растягиваться в ответной улыбке и смотреть — наверняка отчаянно — распахнутыми глазами, даже если потом весь день будут мелькать перед ними пятна. Ради счастья Гарри Драко мог бы подставиться под сектумсемпру еще столько раз, чтобы все тело изрезало шрамами и ни один профессор его не спас. Все что угодно. Даже если в Большом Зале Гарри снова сядет за гриффиндорский стол, к вернувшейся к учебе Уизлетте. Даже если сердце будто взрывается и каждым своим проклятым ледяным осколком врезается в легкие, режет их, режет, пока дышать становится совсем невозможно. Драко улыбается из последних сил, машет Гарри — не своему Гарри — на удачу и садится за свой стол в одиночестве. Гарри справился, это хорошо. Завтра я паруса залатаю Твои — те, что раньше встречал. Отправляйся, моя золотая, Уплывай, мой последний причал. Это больно настолько, что кажется: сквозь внутренности растет терновник. Но Драко улыбается и шутит дурацкие шутки, потому что смех Гарри приближает его к счастью, к новой счастливой жизни. И смеется в ответ. Счастливый Гарри не понимает. Он не видит слипшихся ресниц и отросших волос, скрывающих уголки глаз. Не замечает, что шрамов становится больше. Он говорит про веснушки Уизлетты, а Драко говорит, что рад. Он действительно рад за Гарри, да. Просто есть бледные поттеровские веснушки. В них был влюблен еще крестный. И они всегда будут лучше любых других. — Знаешь, Драко, иногда мне кажется, что я недостоин ее. — Она смотрит на тебя как на золотой снитч. Гарри смеется, ведь Уизлетта — лучшая из ловцов. Гриффиндор — Слизерин 1 — 0 Залатаю все дыры и бреши. И «ни пуха тебе, ни пера»… Осколок от разбитой вдребезги чашки пролетает мимо, распарывая рубашку и оставляя алый след на плече. Драко подходит ближе, берет Гарри за руки. Будто не существует людей вокруг, будто все эти Миллисенты, Теодоры, Гермионы, Лаванды просто дрова для камина, ничего не стоящий нюанс. Он смотрит в глаза Гарри так долго, стоит так близко. В расширенных глазах Гарри пляшет пламя камина. Будто зеркало в самую душу, где — как заверил его увлекшийся религией Гойл — им всем гореть в адовом огне. Драко бы согласился сгореть заживо, если бы этот момент длился хотя бы пару часов. — Придурок, — бормочет кто-то из серой безликой толпы. Такие идиоты, неужели они не видят, не чувствуют того, что чувствует Драко? — Он обычный человек, — огрызается Драко, чувствуя, как огрубевшие горячие руки в ладонях мелко дрожат. Он хочет убить любого, кто доведет его Гарри до такого состояния, кто доведет Гарри до срыва. И в этот раз он точно сможет. Неужели Гарри стал дороже семьи? Драко чувствует благодарность в темном тягучем взгляде. Он не может, совсем не может. Губы у Гарри обветренные, разорванные и склеенные кровавыми дорожками, прямо как он сам. Драко отдал бы все, чтобы попробовать эти губы на вкус. — Ладно, мне надо извиниться перед Джинни, — наконец произносит Гарри и улыбается чуть натянуто, заставляя Драко закусить щеки. Слова доходят позже. Нужно продержаться только до ухода Гарри. — Да, это лучший вариант… чтобы не упустить свое счастье. Гарри мучительно долго ищет мантию, не замечая, как заполошно бьется разбитое сердце Драко. Будто нарочно тянет, отвечая на какие-то реплики Гермионы, и не видит, совсем не видит, как за волосами в уголках глаз скапливаются слезы. Драко задирает голову. Почему руки так дрожат в карманах пижамных брюк? Хлопок двери позволяет Драко сбежать в туалет Плаксы Миртл. Она снова пытается гладить его по голове. Ты права, я простой сумасшедший, Никакой я не злой пират… — Хочешь в парк аттракционов, там такие крутые новые горки открылись, Джин просто верещала от этой новости, — Гарри тараторит, а Драко просто смотрит. Ему нужно поддержать идею, загореться энтузиазмом и радостно расспрашивать про горки. Рассмеяться над маггловским «Поттер, Гарри Поттер». Но Драко просто смотрит. — Ты окончательно рехнулся, Драко, — обиженно сопит Гарри, тут же начиная расписывать прелести горок и последствия лени с учебоголизмом. А Драко и правда окончательно рехнулся. Смотрит на губы Гарри, и в носу свербит так, что ревешь, ревешь, ревешь. Ответить на вопросы ничего не можешь, а мордредовы губы шепчут нежности, которых Драко просто недостоин. Мордредовы губы замирают, их уголки опускаются, и Драко так себя ненавидит за это, просто разорвать хочет, но это так невыносимо больно, так невыносимо больно. — Сходите без меня, ладно? Плохо себя чувствую. Завтра я в эту синюю даль Буду щурить глаза до слёз. Суд над Малфоями отложили на раннюю весну, и Драко надеялся к нему подготовиться. Но теперь, держа в руках повестку на сегодняшнюю дату, он просто смотрит на нее и не знает, что делать дальше. Ему бы хотелось поцелуя дементора в обмен на свободу родителей. Он бы и просто поцелую был рад. — Эй что это? — Гарри приходит из гостиной Гриффиндора под утро. Он больше не ночует рядом с Драко. Жизнь лишилась рассветов. Он улыбается, отбирая письмо, и Драко видит, как гаснет его улыбка. Так неловко и стыдно. — Мерлин… — Не переживай, все в порядке, — Драко заученно улыбается. — Я справлюсь. — Конечно, но я не оставлю тебя одного, — и эти горячие руки снова на ладонях. Драко думает только об ощущениях. Тепло, будто нужен, нужен до боли, до счастья. Но само оно как-то пробирается, это «ты уже оставил». Конечно, Гарри высказывается в защиту. Maman свободна, Люциус депортирован, а сам Драко с общественными работами. Будет грандиозный скандал в прессе. Почему-то жизнь расстраивает больше смерти. В прессе сплошные колдо «золотой пары». Завтра я починю твой корабль, Чтоб корабль тебя унёс. Драко садится на пол. Медленно, буквально стекая по стене. Патронус-котенок Панси испуганно отпрыгивает и забивается в угол, с любопытством выглядывая из-за угла. Драко хочется думать о котятах, а не о голосе Панси. «Уизлетта заказала свадебное платье в нашем ателье. Держись». Теперь этот его белый костюм выглядит совсем тоскливо. Драко бы обязательно разлил на него вино, когда Гарри сообщит о помолвке. Это не встреча на двоих, больше нет. Гарри пригласил его посидеть в кафе впервые с окончания школы. Кулак с грохотом врезается в пол. Но боль пронзает костяшки позже, чем котенок испуганно сбегает в окно. Намного позже, чем в агонии сдыхает надежда. Глупо было думать, что он соскучился. Уплывай, моё счастье и горе, Мой придуманный рай на земле! — Драко, я точно все делаю правильно? — Гарри нервно мнет края идеального пиджака, заставляя приколотый цветок сползти чуть ниже. Драко сам его выбирал в лучших магазинах маггловских Лондона и Парижа, своими собственными руками. Он многое делает своими руками. — Конечно, Гарри, — например, разрушает собственное счастье. — Ты ее любишь. И хочешь прожить с ней всю жизнь, просто сомневаешься сейчас из-за волнения и страха. Ты ее более чем достоин. Ты достоин быть счастливым. В отличие от самого Драко. Он поправляет съехавший цветок и стряхивает пылинки с костюма Гарри, приглаживает его волосы и даже, по-маггловски смочив палец во рту, стирает с его щеки застывшие крошки от завтрака, задерживает палец чуть дольше положенного. Гарри выходит из ателье со счастливой улыбкой. Уплывай в мной придуманном море На придуманном мной корабле… Драко склоняется к могиле профессора Снегга. Он был бы недоволен тем, что его зарыли в землю. И недоволен тем, что Драко стоит на коленях, склонившись к какому-то католическому кресту, и прячет слезы в ладонях. И дождем недоволен был бы. Он вообще всегда был недоволен и выбирал счастье других, а не свое. Тяжелые капли бьют по спине, заставляя горбиться сильнее, стекают с волос, хоть как-то разбавляя горящие мокрые щеки, и разбиваются о землю, отлетая с грязью на белоснежные брюки. В душе так пусто, и Драко просто не понимает, почему слезы до сих пор текут. — Я и правда простой сумасшедший, — смеется во все те же ладони, но выходит почему-то хрипло и глухо. Никакой он не злой. И даже не пират. Просто завтра нести кольца.