Лепестки лилии

Гарри знал, что Драко не вернется. Не то чтобы они не хотели, он и Драко, нет. Просто Малфоям под угрозой Поцелуя запрещено возвращаться в магическую Британию вплоть до потомков третьего колена. А Драко этих потомков вообще не увидит — ну, если, конечно, не решится на брак с Гринграсс, но Гарри даже сама мысль об этом режет сердце, — так что видеть друг друга получалось только в каминах. А еще, очень и очень редко, в Париже, когда у Гарри бывали международные операции. Операция, если быть совсем честным, но Гарри всеми правдами и неправдами упрашивал Министерство доверить ему еще парочку. Желательно в Ницце. Но даже если в какой-нибудь конченой Ирландии — Гарри уж доберется до Франции, обязательно доберется. Рон обещал стать Министром и отменить запрет на выезд для Гарри. Гермиона стала и сказала, что правила написаны для всех. Так они с Малфоем и оказались вновь по разные стороны баррикад. Впрочем, наверное, этого всего вообще не должно было быть, да? Гарри грустно улыбается. Языки пламени в камине облизывают полено, отблесками пляшут по камням. Где-то в гостиной шебуршит Кричер, как всегда ворчит о плебейских грязнокровых обычаях. Прямо как Гермиона ворчит на самого Кричера и его отказ от полноценной оплаты дворецкого. Огонь греет ноги, теплом дышит в лицо. Уголок рта дергается, стоит заметить клочок бумаги над камином. Драко написал первым, сразу после битвы за Хогвартс. Всего пару слов, но они были ценнее тысячи таких же, повторяемых из каждого угла. Простое «ты как?» — и Гарри оказался перед дверями Мэнора, который собирался видеть в этой жизни примерно никогда. И пусть Драко не вышел тогда, только Люциус что-то покричал про безумных героев. Но с того письма началась история — их история. Письмо за письмом, буква за буквой. Гарри бережно проводит пальцем по обрывку бумаги, по расплывшимся солеными каплями чернилам. В каждом аристократическом завитке и каждой неровной букве — во всем здесь Драко. Такой настоящий, уютный, иногда потерянный мальчишка, иногда уже взрослый горячий, как мордредово каминное пламя, мужчина. Уже столько лет, да, Драко? Всегда. — Праздничный ужин готов, хозяин, — кряхтит где-то за спиной Кричер, и Гарри вздрагивает. Даже оборачиваться не нужно: домовик точно скалится. Старый добрый Кричер. Интересно, может, хоть в честь дня рождения национального героя он не плюнул ему в виски? Национальный герой. Драко бы посмеялся. Гарри усмехается и, кивнув Кричеру, приставляет палочку к своему виску, медленно вытягивая воспоминание. Оно такое холодное и колючее, совсем не похоже на пламя в камине. Драко точно понравится. Подарить ему Думоотвод на день рождения было лучшей идеей Гарри, однозначно. Драко прислал ему сегодня ромашки с короткой запиской, несколько своих фотографий и номер щенка в приюте, который дожидается своего героя. «Это Дракоша, Поттер, и он однозначно возьмет мою фамилию, иначе maman совсем расстроится из-за отсутствия внуков». Гарри бы и сам взял фамилию Драко — лишь бы увидеть его хотя бы на мгновение. Он так скучает. Особенно сейчас, когда друзья уже отправились по домам, в грязное окно бьет свет фонаря, а в квартире стало темно и сыро. Почти неуютно, если бы не трескучий огонь. Камин — это такое чудо, ведь пламя уже столько лет ассоциируется с Драко. Неразрывно и жарко, словно Гарри снова шестнадцать и он хвостиком волочится повсюду за ним. Неразрывно и жарко, словно духота прохладных ночей на пляжах Ниццы. Неразрывно и жарко. Ох. Гарри трясет головой, еще раз проводя ладонью по бумаге — как делал сотню, нет, тысячу раз! — и грустно улыбается. День рождения прошел, а чуда так и не случилось. Ну, не всегда же на пороге стоять Хагриду с раздавленным тортиком? Гарри снова грустно улыбнулся, беря в руки одну из присланных колдографий, и быстро коснулся губами улыбающейся белобрысой моськи. В ярком солнце Ниццы Драко кажется золотым. Его эти морщинки в уголках глаз, складка между бровей и ямочка на чуть припухлой щечке. О да, за эти слова Драко бы точно сказал Филину Моррису — это очень смешно, Дрей! я старался, сладкий, хе — укусить его за палец. — С улыбкой ты выглядишь снова на семнадцать, — выдохнул Гарри, мягко оглаживая уголок колдографии, — только счастливым. — Спасибо. Гарри дергается, роняет колдо, резко вынимает палочку из рукава. Обернуться с ударом сердца, боевая стойка, о Мерлин. О Мерлин. — Я устал тебя ждать наверху, Гарри, — в теплых ртутных глазах пляшет золото, и это так больно, так томительно, так жарко и так... так... невероятно. — Кто вы и как оказались в моем доме? — холодно спрашивает Гарри, выгибая губы в оскале. Только не смотреть на эти нежные малфоевские щечки, только не цепляться взглядом за ямочку, нет-нет-нет, это не может быть Драко, совсем нет, кто-то просто пользуется его слабостью. — Ватиканские камеи, — смеется в ответ Драко и поднимает перевязанные лентой руки. Державшаяся на честном слове простынь слетает тут же. — Если ты, конечно, еще помнишь наши шерлоковские приколы, Поттер. Палочка падает из рук. Гарри не слышит глухого стука, пусть хоть в камин упадет, пусть хоть весь Блэк-Хаус к Мордреду спалит. Глаза слезятся. Перед ним Драко Люциус Малфой, наследник рода Малфоев и «первый, а значит, лучший чистокровный фанат Шерлока от ВВС». Драко Малфой, который каждый день заставлял сердце Гарри заходится в безумной болезненной нежности от невозможности прикоснуться — а Гарри пытался, сжег уже себе все пальцы об этот проклятый камин! — и от желания просто оказаться рядом. Драко Люциус Малфой стоял на пороге его гостиной абсолютно обнаженным, с одной только лентой на руках. Гарри подходит медленно, с каждым шагом все сильнее боясь разрушить дивную иллюзию. Пожалуйста, пусть это не будет сном. А если сон, то пусть Гарри не проснется никогда. Драко целует первым. — Ты... — не спрашивает Гарри в губы, в нежные мокрые губы со вкусом моря. Со вкусом солнца, Ниццы и счастья. — Да, Гарри, я навсегда.