Последний светофор

Pov Антон Я начинаю ненавидеть тот факт, что не ушёл с девятого, с каждым разом всё больше и больше. Я погряз в пробных вариантах и тестах по ЕГЭ. А я ещё сдаю профильную математику, я же ебать экономист. Я просто погряз в этих датах по истории и в этих грёбаных семейных правах по обществознанию. И учителя долбят по мозгам знатно мол: «Чехов, не сдашь ты мой предмет». Спасибо очень приятно, Елена Васильевна, учитель истории и обществознания. По мозгам, слава богу, не стучит математичка, она знает, что её предмет я сдам, а вот остальные учителя так не думают. Ибо нехер было наворачивать цветок в кабинете истории и разбивать окно в кабинете русского. Но уже поздно. В такие моменты я завидовал Мише. Ему повезло. Сдал по быстрому контрольную по биологии и пошёл спокойно в колледж на тренера. А я сижу трахаюсь сразу с четырьмя предметами, преподаватели трёх из них меня терпеть не могут. Хорошо живу, не доебёшься.  — Антон, иди сюда — зовёт меня мама Я нехотя встаю с кровати и иду на кухню, откуда доносился крик. Зайдя в комнату, я вижу всё наше семейство. Даже Вика приехала от Коли. Завидев меня, они все разом подняли на меня глаза. Больше всего меня смутил папин взгляд, он был какой-то пустой и потерянный.  — Что случилось? — спрашиваю я, мама глубоко вздыхает  — Антош, ты только не волнуйся — если она так начинает предложение, значит случилось что-то ужасное. Например началась третья мировая, или взорвалась атомная станция, или… — в общем бабушка Аня умерла — что? Нет блять ЧТО?! Что значит умерла?  — В смысле? — подрагивающим голосом спрашиваю я Бабушка Аня, которая пекла очень вкусные пирожки и с которой я провёл почти всё моё детство умерла? Я Я чувствую, как у меня дрожит нижняя губа, а глаза начинает колоть. Ко мне подходит Вика и обнимает.  — Ну чего ты разрыдался, личинка? — заботливая старшая сестра всегда меня так называла — все люди рано или поздно умирают Это я и сам прекрасно знаю. Только эти недофилософы в свои высказывания не вставляют, как больно терять близких людей. Я вытираю слёзы тыльной стороной ладони и вроде более-менее успокаиваюсь.

***

Понедельник день тяжёлый. А со смертью бабушки ещё тяжелее. А первым уроком ещё ненавистный мне русский язык. Мы с Максом заходим в класс и Ольга Алексеевна косится на меня недоверчиво, впрочем, как и всегда. Я никогда не нравился учителям гуманитарных наук и это при том, что мой отец психолог, а мама историк. Вот незадача. Макс уже с утра заметил моё хуёвое состояние, поэтому доёбывался с самой нашей встречи. — У тебя точно всё хорошо? — он кладёт руку мне на плечо и я чувствую, как оно гачинает гореть. Это типичная реакция моего организма на прикосновения Макса — ты грустный какой-то — Всё нормально — я знаю, что мы с Максом лучшие друзья (друзья ли?) с самых пелёнок друг друга знаем. Но сообщать ему о смерти бабушки я не хочу. Во-первых потому что я не хочу грузить его своими проблемами, тем-более перед экзаменами, а во-вторых потому что я не готов говорит ему что-то подобное. Я сам ещё не до конца принял эту информацию, что уж говорит про Макса — просто не в духе Максим сжимает губы в одну плоскую линию, делая вид, что поверил. Хотя в его глаза я выгляжу последним пиздуном, хотя так и есть. Звенит звонок и начинается мой нелюбимый русский язык. Если вы спросите за что я его так не люблю? А что можно делать на русском? По большей части ты делаешь одно и тоже, как по шаблону. И твой мозг вообще ничем не занят, поэтому ты непроизвольно начинаешь думать о какой-то ерунде, а потом эта ерунда перестаёт в еренду по-больше, а потом вообще перестаёт быть ерундой и затрагивает очень важные для тебя темы и вот ты уже забываешь суть урока. Как и я сейчас. — Чехов! — Ольга Алексеевна кричит на меня — я понимаю, что мой предмет для тебя не очень важен, но его сдают все, поэтому будь добр слушать, пока учитель повторяет пройденный ранее материал — над этой гневной тирадой хихикает только зубрила с первой парты. Любимица всех учителей, кроме математики. Анна Петровна её терпеть не может, потому что та даже не может решить простейшее тригонометрическое уравнение. — Чеханте, ты чё прикимарил? — спрашивает Лёха повернувшись лицом к нашей с Максом парте — Да задумался просто — отмахиваюсь я и продолжаю любовно выводить какие-то каракули у себя в тетради. Лёха, поняв, что ему здесь ловить нечего, разворачивается к своей парте. — Тош, у тебя точно всё нормально? — снова спрашивает Макс. Уже раз седьмой за эти несчастные двадцать минут урока. Ещё и использует уменьшительно-ласкательную форму имени. Ненавижу, когда меня так называют. От этого я бешусь ещё сильнее. — Да блять, Макс, у меня всё просто ахуенно — рявкаю на него я, что тот аж дёргается и сжимает — а теперь отъебись — я продолжаю рисовать свои каракули в тетради — Что блять значит «отъебись»? — вскипает Винниченко — То и значит — осекаю его тираду я — если у меня есть проблемы, я сам с ними разберусь и сам решу говорить тебе о них или нет — Антон, мы вообще-то друзья — Ахуеть открыл Америку — мамина фраза пришлась как никогда кстати — и дальше что? Друзья не доёбывают друг другу, окей? А теперь отъебись Я краем глаза вижу, как его глаза панически быстро бегают влево-вправо. Нижняя губа начинает дрожать. Он делает глубокий вдох, видимо, анализируя принятое одно ему решение и поднимает руку — Ольга Алексеевна, можно пересесть поближе? — та кивает и Макс вместе с вещами садится на вторую парту второго ряда, через две парты от меня. Ко мне с ахуевшим видом поворачивается Лёха. — А шо це було — интересуется Алексей — Я сам не понял — честно отвечаю я Весь оставшийся урок я провожу в телефоне, переписываюсь с Настей у которой замещение. Везёт кому-то. Следующим уроком у нас с её классом совместная физкультура. Ну хоть в волейбол поиграем. Всяко лучше жопу в классе просиживать.

***

Мы с пацанами заходим в спортивный зал и швыряем рюкзаки на лавку. У нас уже это своего рода традиция переодеваться в зале, потому что в раздевалке постоянно воняет. И лучше я посвечу своим голым торсом перед девчонками, чем задохнусь в камере для пыток. Я снимаю галстук и расстегиваю рубашку. Кладу вещи на свой, побитый жизнью, рюкзак, и начинаю искать где у футболки перед, а где зад, и тут я ощущаю на своём теле чей-то взгляд. Я поднимаю голову и вижу Макса. Он залипает на мой подкаченный торс. — Лянте, Веник, на Тоху залип — выдаёт Даня и заливается громким смехом. Все пацаны тоже начинают ржать, но только мы с Максом не смеёмся. Мы просто смотрим друг на друга немым, нечитаемым взглядом, пытаясь донести друг до друга какие-то известные только нам двоим мысли. И когда Макс смотрит на меня, мне от чего-то становится как-то спокойно. В этот момент даже смерть бабушки уходит на второй план. И нашу небольшую идиллию прерывает Настя, которая заходит в спортзал, вместе со своим классом. — Антошка-картошка, привет — она встаёт на носочки, и положив одну руку мне на плечо, целует. Я прижимаю её к себе — ты тёплый — говорит она мне и смеётся — Восприму, как комплимент — я улыбаюсь, наконец-то улыбаюсь, а не зубоскалю. Затем я поднимаю голову и вижу, как Макс злобно топает к раздевалке. Ревнует походу. Я быстро переодеваюсь, отношу вещи в раздевалку и урок начинается.

***

Я думаю, что рассказывать о том, как проходит урок в любой российской среднестатистической школе не надо. Лучше сразу перейдём к волейболу. Мы натянул в зале сетку. По старой доброй традиции играем класс против класса. Меня за длинный рост, ставит под сетку, видимо чтобы мяч напугался и улетел в сторону противника. Даня, ещё один шкаф в нашем классе, встаёт слева от меня поближе к окну. С права от меня встаёт Женя. Макс по старой доброй традиции встаёт где-то в конце. Лёха рядом с ним и Миха тоже где-то там. Маша и Белла встают на позиции. Остальные три человека прикимарили на лавочке. Чтобы не казаться великовозрастными дегенератами первый пасс у восьмого класса. Даня его красиво отбивает, с той стороны его вроде, как отбивает Саша, но лицом и в аут. Бедная девочка. Зато мяч наш. Подавать собирается Даня. А если подавать собирается Даня, то игра превращается в военный полигон, а мяч в снаряд. Но Покровский щурится и осматривает наших ребят. Он останавливает свой взгляд на Максе. Тот стоит, как в воду опущенный. Даня стукает его в плечо, как ему кажется не сильно, но я отчётливо слышал, как у Винниченко хрустнуло плечо. И почему его назвали Даней, а не Мишей. Он же вылитый медведь. И побольше Собакевича. Покровский передаёт Максу мяч и встаёт на своё место. Ну и отлично. Зато без травм. Макс хотя бы силу рассчитывать умеет. Он подкидывает мяч и бьет по нему с такой силой, что глухой звук, отразившийся от стен спортзала, оглушает всех пресутсвующих. Я сгибаюсь пополам и прикладываю к ушам ладони, чтобы не оглохнуть нахуй. Затем от стен отражается чей-то крик. Я разгибаюсь и вижу Настю. Всё её лицо и футболка в крови. Макс попал ей прямо в нос. Со всей дури. — Винниченко, смотри куда бьёшь! — ору на него я, и подняв сетку, перехожу на другую часть поля. Настя плачет, ей больно. Я аккуратно, приобняв её за талию, под чёткий указ физрука веду её в медкабинет. Pov Максим Сука. Ёбаный в рот. Грёбаные эмоции, как же я хочу вообще ничего не ощущать и не чувствовать. Я просто хочу быть машиной, андроидом, без программных сбоев, чтобы Камски собрал меня без допущения своей ошибки. Чтобы RA9 никогда не появлялось в моей жизни. Чтобы вообще никакие эмоции или чувства не появлялись в моей жизни. Мы и так с Антоном повздорили с утра, а сейчас же он меня вообще ненавидеть будет. Я расквасил нос его любимой девушке. На меня орёт команда и наша и соперников и физрук, который говорит, что за такие выходки я играть больше не буду. Но это всё, что я слышу. Я хочу провалиться под землю от стыда. Провалится в глубины Московского метро 2033 года и сидеть там на «Полянке», которая расскажет мне о моём будущем. Что-то мне подсказывает, что на лампе просто будет висеть виселица, потому что это уже невозможно. Остаток дня я провожу в туалете на четвёртом этаже. У нас уроков на нём нет и никто меня трогать не будет. Я сижу слушаю музыку и сжимаю рубашку в месте где ноет сердце. Что ему от меня надо? «глупое сердце не бейся» так же говорил Есенин? Вот и сейчас я не хочу чтобы оно билось.

***

Pov Антон Бабушка умерла три дня назад. Я роде бы смирился с этой потерей, а вроде нет. Я дома уже два дня не появляюсь. Телефон выключен. Мама, наверное, волнуется, хотя это не первый мой уход из дома. Папа говорит, что это нормально. Я таким образом выплёскиваю негативные эмоции. Хорошо, что мой папа психолог, а то мама бы не стала разбираться в негативных эмоциях и просто дала бы мне веником по хребту. Я поджигаю очередную сигарету. Половина пачки уже растворилась, а всё что от неё осталось лежит под моими ногами обожженными кусками бумаги. Я люблю съёбывать от проблем на набережную. Здесь сейчас пусто, потому что в будние дни люди не гуляют в два часа ночи по набережной. Я завороженно смотрю на небо и вижу на нём яркие звёзды. Сам не зная почему начинаю наплевать себе под нос «Ростов-город, Ростов-Дон». Хотя Дон в нашем городе и не выглядит так, как будто ему можно посвятить песню. Ему можно только посочувствовать. Я запрыгиваю на одну из тумб, для швартовки кораблей. На меня смотрят котя мирно валяющиеся на ещё тёплой каменной плитке. Я чувствую себя участницей группы кис-кис. Меня будут слушать кошки. И пусть я чувствую себя Алиной в душе я грозный Маяковский, которого я и собрался цитировать, стоя на тумбе. Я выставляю одну руку вперёд, от чего больше похож на Ленина, нежили на Маяковского, но об этом позже. Коты на меня смотрят с любопытством и я начинаю — Послушайте! Ведь, если звёзды зажигают — значит — это кому-нибудь нужно? Значит — кто-то хочет, чтобы они были? Значит — кто-то называет эти плевочки жемчужиной? И, надрываясь в метелях полуденной пыли, врывается к богу, боится, что опоздал, плачет, целует ему жилистую руку, просит — чтоб обязательно была звезда! — клянётся — не перенесёт эту беззвездную муку! А после ходит тревожный, но спокойный наружно. Говорит кому-то: «Ведь теперь тебе ничего? Не страшно? Да?» Послушайте! Ведь, если звёзды зажигаю — значит — это кому-нибудь нужно? Значит — это необходимо, чтобы каждый вечер над крышами загоралась хоть одна звезда?!

***

На их старом добром светофоре сейчас безлюдно. Оно и верно второй час ночи пошёл. Антон гуляет по набережной и наизусть читает бродячим котам и собакам Маяковского. А Максим дома не может заснуть, ибо с другом он так и не померился, а тот пропал.