Пять поводов для ненависти, десять причин для любви

Грэхем весь урок не мог на месте усидеть. Крутился, вертелся и пытался хоть как-то обратить на себя внимание кузена, но Эрик на чужой окрик и шепот не реагировал. А записку родственнику передавать Форс не решился, справедливо полагая, что Фостер её даже читать не станет, а просто скомкает и выбросит. Чисто из мести. Или дух противоречия даст о себе знать и проявится таким образом. Грэхема упёртость кузена не радовала. Сейчас ему нужно было приложить все усилия для того, чтобы Эрик перестал злиться, воспринимать его, как вечную занозу, и попытаться сделать соперника союзником. Разумеется, Форс о проделках своего соседа по комнате не знал, продолжая пребывать в счастливом неведении, что это не он имеет весь мир, а весь мир вскоре морально его поимеет, преподнеся такой вот неприятный сюрприз, как отказ со стороны Эллингтона. Точнее, сначала согласие, а потом разрыв отношений со скандалом, когда инициатива будет принадлежать именно жертве, а не охотнику. Грэхем пребывал в состоянии эйфории. Он предвкушал триумф, уже практически ощущал на языке его сладкий вкус и понимал, что список любовных побед пополнится ещё одним именем. Поняв, что Эрик так и будет играть в молчаливый игнор, Форс перестал гипнотизировать родственника взглядом и начал смотреть в сторону Рэне. Эллингтон что-то сосредоточенно рисовал на полях тетрадки, причем рисовал так, словно собирался прорвать лист грифелем, оставлявшим после себя жирный черный след и слегка раскрошившимся. Рэне явно был этим утром не в настроении. И неудивительно, учитывая тот факт, что в данный момент у учеников «Вестона» шло занятие по математике, и Джейк Стюарт что-то увлеченно рассказывал своим ученикам. Скорее всего, именно его Эллингтон и пытался изобразить в тетради. Предполагая нечто подобное, Грэхем не ошибался. Рэне рисовал портрет математика. Правда, это больше походило на карикатуру, наполненную гневом и злостью. Эллингтон смотрел на мистера Стюарта и представлял, как вгоняет этот карандаш ему в лоб, а не в тетрадный лист. На самом деле, его не так сильно задел сам факт расставания, как предложение заплатить за молчание. Как будто он – дешевый шантажист, собирающий компромат с помощью постельных утех. Рэне бросил беглый взгляд на учителя и собирался отвернуться тут же, но понял, что мистер Стюарт тоже внимательно на него смотрит. Не удержался и показал ему средний палец, по которому пошло провёл языком. Джейк с трудом сглотнул, а Эллингтон вернулся к своему рисунку, всё-таки проткнув лист карандашом. Грэхем, внимательно наблюдавший за одноклассником, тоже прошлый жест заметил и усмехнулся. Всё-таки Рэне ему, определенно, нравился. Сейчас даже сильнее, чем два года назад, когда был смущенным, неопытным парнем, которого впервые оторвали от дома и оставили в гордом одиночестве в новой, достаточно враждебно настроенной школе. Эллингтон давно понял, что на него смотрит потенциальный ухажёр, но решил сделать вид, что ничего не замечает и до каких-то пор ему это отлично удавалось. Взгляд у Форса был специфический, но не просто заинтересованный, а больше оценивающий и похотливый. Наверное, вспоминал о «бревне» и уже жалел о том, что вообще ввязался в этот спор. Или не жалел, а предвкушал... Рэне оглянулся. Грэхем сидел и пялился на него с таким же выражением лица, как когда-то в душевой. То есть, надменность и уверенность в собственной неповторимости цвела пышным цветом. – А мне сделаешь так же, как ему? – одними губами спросил Форс, откидываясь на спинку стула и принимая расслабленную позу. Эллингтон с ответом не спешил, он продолжал просто смотреть на одноклассника. Грэхем готов был снова отпустить какую-то низкопробную шутку о чужих способностях, когда Рэне всё же решился заговорить. – Легко, – отозвался без особого энтузиазма. – Только очередь занимай. И тут же отвернулся. А Форс, который к моменту ответа начал покачиваться на стуле, не удержал равновесие и грохнулся на пол, привлекая этим грохотом внимание посторонних к своей персоне. Эллингтон выставил в проход ладонь, по которой незамедлительно хлопнул Эрик. Первый раунд остался за Рэне. Грэхем всё же рассчитывал на другой ответ и на другую реакцию. Слишком хорошо помнил, как новичок смущался и не знал, что делать, когда его целовали и обнимали в душевой, как он вспыхнул, услышав подобное предложение и тихо, смущенно и даже испуганно прошептал: «конечно, нет». Форс выловил своего родственника после занятий, догнал в коридоре и хлопнул по плечу, привлекая внимание. Эрик, копавшийся в шкафчике со школьными принадлежностями, оторвался от своего занятия и удивленно посмотрел в сторону кузена. Обычно они друг друга сторонились. Причина появления Грэхема поблизости могла бы Фостера удивить, если бы он ничего не знал о пари и подумал, что родственник решил проявить человеколюбие и наладить дружеские отношения. – Уделишь мне пару минут? – поинтересовался Форс. Эрик тяжело вздохнул и снова занялся сортировкой учебников. – Родственник... – Уделяю, и пара минут уже почти на исходе, – произнёс Фостер отстранённо, захлопнув дверцу. – Что тебе от меня понадобилось? – Эрик, не веди себя, как обиженная девица. – Давай махнёмся? – Чем? – Представь себя на моём месте, и посмотрим, кто из нас обиженная девица. Хотя, как ты представишь, если у тебя никогда не было длительных отношений? О чём я вообще? – притворно вздохнул Фостер. – Даже не надеюсь, что ты решил извиниться за свои фокусы, потому повторяю вопрос. Что тебе нужно? Разумеется, он был прав. У Форса как-то даже в планах извинения не значились. Ни в ближайших, ни в далёких. Он вообще не умел извиняться, принадлежа к той породе людей, что извинениями только усугубляют положение, когда берутся исправлять свои косяки. Об этом в семье уже давно знали, потому ничего подобного от Грэхема и не требовали, махнув рукой на это недоразумение. Впрочем, он себя недоразумением не считал. Он себе давно присвоил статус обаятельного негодяя, и не собирался от этого отказываться. По правде сказать, в логике ему сложно было отказать. И обаяние, и негодяйство в наличии имелись. За это Форсу многое сходило с рук, и он, по сути, ничему на своих ошибках не учился. Ему всё прощали, даже если поступок был реально гадким. Наверное, за это Эрик мог бы двоюродного брата ненавидеть, но он не ненавидел. Как бы то ни было, родственные чувства всё же имели место быть. Пусть Фостер бесился из-за выходок кузена, но он готов был пойти ему навстречу при необходимости. Существовали, конечно, исключения из правил, но, если дело было серьезным, Эрик, не раздумывая, помог бы кузену. Сейчас дело было по шкале важности «так себе», потому Фостер не торопился бросаться на помощь родственнику. Да и некая дружеская солидарность давала о себе знать. За Эллингтона было обидно. Он и так постоянно находился в состоянии раздрая из-за своих любовных неудач, а тут ещё этот соблазнитель нарисовался. – Твоя помощь, – честно признался Грэхем, подпирая собой шкафчик. Сложил руки на груди, ноги перекрестил, как балерина, собирающаяся на цыпочках ходить, и внимательно посмотрел на родственника. Он настолько вживался в свою роль, что уже сам готов был поверить в симпатию, в перспективе – любовь к Эллингтону. Да и вообще... Не особо он лгал, если уж на то пошло. Он стольких людей в своей жизни соблазнял, стольким шептал о любви, не испытывая, на самом деле, ничего, даже отдаленно на неё похожего. Процесс ухаживания его вдохновлял намного сильнее, чем всё, что за ним следовало. Даже секс и то, не был самоцелью, если говорить откровенно. Он шел приятным бонусом к процессу завоевания. Иногда очень приятным, иногда средненьким. В любом случае, верить в свою любовь Грэхем научился и на время убедить себя в том, что перед ним идеал, мог просто на «отлично». Этим он сейчас и занимался. Признаться, особо даже не нужно было фантазировать и как-то стимулировать воображение. Внешность Рэне окупала все мучения, и даже факт общения с не особо любимым родственником казался не таким уж отвратительным. Да и сам по себе Эллингтон был достаточно приятным молодым человеком, которого хотелось... Просто хотелось, и лишних слов не нужно. Потому что рассказы о вселенской любви сейчас были бы абсолютно неправдоподобными. Капитан «Вестонских львов» никогда особой сентиментальности за собой не замечал, потому сейчас кричать о том, что Рэне – любовь всей его жизни, не стал бы. В какой-то момент ему это следовало сказать, но лично, в лицо объекту любви, а не своему родственнику, который его в мгновение ока раскусит. Эрик на этом деле уже собаку съел, а потому знал, когда Грэхем говорит от чистого сердца, а когда льет сахарный сироп для обольщения того, кто ему особо приглянулся. Вот сейчас он бы не поверил. А Эллингтон, если верить статистике, на слова покупался только так. Иначе как объяснить его девять неудачных романов. Все, как один, закончились оглушительным провалом, и огненное существо оставалось в одиночестве. Хотя... Такое ли огненное? Форс никак не мог вычеркнуть из памяти событие двухлетней давности, когда его даже не обняли в ответ, а поцелуй... Об этом фэйле вообще думать не хотелось. Тот, кто должен был обладать страстной натурой, оказался замороженной рыбиной, не способной даже поцеловать нормально. Многие размышления – многие беды. К такому выводу пришел сейчас Грэхем, осознав, что, чем больше думает, тем меньше плюсов находит в ситуации с пари. Количество минусов множится в геометрической прогрессии практически. Эллингтон собирался подойти к Эрику, но заметил, что рядом с Фостером отирается родственник и притормозил. Сменил траекторию и направился к окну, чтобы за этим делом понаблюдать. Форс старательно обрабатывал кузена, подбивая его на какую-то авантюру, и Рэне прекрасно понимал, на какую. Пытался выведать какие-то подробности, связанные с его, Эллингтона, личной жизнью. Видимо, слишком засмотрелся на них, потому что Грэхем на время отвел взгляд от Эрика и посмотрел как раз туда, где в этот момент стоял Рэне. Взгляды встретились. Лицо Форса мгновенно посерьёзнело. Эллингтон, впрочем, тоже тупую улыбку не изобразил, предпочитая выглядеть предельно серьёзным и собранным. Словно гадал, кто первым отведёт взгляд. На самом деле, этот взгляд продлился не больше пятнадцати секунд, а казалось, что целую вечность. Первым сломался Грэхем. Вновь стал уделять внимание кузену, а не Рэне. – Не по адресу, – отмахнулся Фостер. – То есть, как это? – Вот так вот. – Но подожди. Я же тебя никогда ни о чём не просил. Это вообще первый случай... – И, надеюсь, последний, – безапелляционно прервал размышления младшего Эрик. Он перебросил сумку со школьными принадлежностями через плечо и зашагал к выходу из учебного корпуса. Форс не терял надежды на дельный совет, потому задавил в себе гордость, уже не первый раз за этот день, и поспешил за кузеном, хотя в любое другое время он бы к нему даже не подошёл. Но тут особенный случай был. Количество времени ему ограничили, при этом хотели, чтобы он не только в койку уложил одноклассника, но ещё и признание в любви из него выбил. И как он должен был это делать? То есть, он мог бы много чего придумать, но в случае с Эллингтоном имелось отягчающее обстоятельство. Оскорбление в душевой, которое Рэне, наверняка, помнил. Если даже Грэхем запомнил, то Эллингтон тем более должен был. – Я в ней очень нуждаюсь, – заявил Форс, догнав Эрика. – Попроси у Уилла. – А он какое отношение ко всему имеет? – Он всё знает. – Того, что мне нужно, не знает. – И что тебе нужно? – хмыкнул Фостер, проходя мимо общежития и сворачивая в сторону липовой аллеи. – Кое-какая информация. – Тогда точно к нему. – Эрик! – Что такое? – Первая и последняя просьба с моей стороны, – заверил Грэхем, бросая свои вещи на скамейку и доставая из кармана пиджака сигареты. Вообще-то курение на территории академии не поощрялось. Но когда подростки беспрекословно следовали правилам? Намного чаще они или не обращали внимания на ограничения, или же нарушали их, как, например, Форс. Он прекрасно знал, что курение запрещено, но здесь, в аллее лип камеры наблюдения не могли засечь его действия, и он оттягивался, понимая, что без никотина начинается ломка. Разговор с Эриком обещал быть долгим и, судя по всему, не особо успешным, потому Грэхем решил сделать небольшой перекур. Щелкнул зажигалкой и затянулся. В этом плане двоюродный брат тоже был паинькой. Сигареты не любил, алкоголь употреблял умеренно, в то время как Грэхем уже успел оценить все прелести пробуждения после грандиозной попойки и с провалами в памяти. Это случилось впервые на восемнадцатилетии его подружки. Той самой, рыжеволосой. Она была старше Форса на четыре года, и ему такие отношения добавляли престижа, как он считал. А ещё приятно было то, что девчонка, в отличие от сверстниц, уже не была невинной и позволяла себя трогать так и там, где хочется, а не «вот так хорошо, а это не смей трогать!». Не любил Грэхем скромников. Вот совсем не любил и не очень понимал тех, кто рассказывал, что влюбился в девушку после того, как провёл с ней ночь и узнал, что она была девственницей. Форс себя ни разу не мог представить на месте такого человека. Он не любил девственниц, да и девственников тоже, если честно. Процесс ухаживания за ними, конечно, мог быть интересным и увлекательным, но вот постель способна была разочаровать вконец. В большинстве своём невинные молодые люди оказывались теми самыми бревнами, коим он и Рэне назвал. Причем вполне заслуженно. А ещё их поведение напрягало зачастую. Они слишком активно сопротивлялись и отнекивались. Даже, если было видно, что хотят просто до жути, всё равно продолжали сопротивляться, придумывая сотни ненужных отговорок. Игра была интересна лишь до определенного момента, потом приедалась, потому что слушать в тысячный раз, как это будет больно и «давай не сегодня» утомляло. Хотелось уже просто врезать и свалить, забив на то, ради чего все, собственно, собирались. К шлюхам прожженным он тоже особой слабости не питал. Всё потому, что в них как раз ни капли невинности не наблюдалось. Были фальшивые стоны, вопли, заверения в любви, такие же ненастоящие, как его собственные. Было ещё много такого, что тоже наводило на мысли о рукоприкладстве и сваливании в далекие дали. В общем, Грэхем не отказался бы найти золотую середину. Шлюху в постели, а по жизни королеву или же короля. Но это было вообще нереально, кажется. Впереди маячила перспектива отношений с ещё одной шлюхой, а иначе назвать Эллингтона язык не поворачивался. Это слово чудесно его суть отражало, если уж на то пошло. Радовало, что после показного расставания, когда обнажится правда о том, что это всё было исключительно ради азарта и денег, Рэне не будет ходить следом и доставать его своими признаниями. Пусть его репутация оставляла желать лучшего, но самоуважение всё же имелось. Эллингтон не стал бы унижаться и требовать внимания к своей персоне. Он, скорее, кинулся бы в драку. И, если честно, Форс в мыслях уже готовился к драке. Но пока до нее нужно было доползти и получить несколько приятных мгновений в объятиях одноклассника. – Учти, я не девушка. А ещё натурал и твой родственник, – произнес Эрик, откинувшись на спинку лавочки. Грэхем, не ожидавший услышать что-то подобное, едва не подавился сигаретным дымом. Точнее, он подавился и закашлялся, но Фостер постучал его по спине. А, по сути, так приложил, что кашлять на десятилетия вперёд расхотелось. Эрик же сделал вид, что это всё делалось ради спасения родственника, и радушно улыбнулся, вновь превратившись в чинного, спокойного парня аристократического происхождения. На нём даже дурацкая шляпа униформы нормально смотрелась, не то, что на Грэхеме. Вообще-то Форс, как всегда, завидовал. На нём головной убор тоже отлично смотрелся, просто он уже по привычке придерживался мнения, будто Эрик его во всём опережает. – К чему мне эта информация? – К тому, что уловки и обаяние, расточаемое на меня, не действуют. – Знаешь, у меня есть предложение. – Да? И какое? – Давай устроим соревнование. Если выиграешь, можешь не отвечать на мои вопросы. – И что за соревнование? – Верховая езда. – Нет, – тут уже отклонил предложение Фостер. – Почему? Боишься проиграть? – Вовсе нет. Я точно знаю, что проиграю, потому не вижу смысла оттягивать момент откровений. Что же заставило тебя пойти на поклон к ненавистному родственнику? Неужели вопрос жизни и смерти? – Почти, – ответил Грэхем, глядя на здание академии, а не на кузена. Провел кончиком языка по нижней губе, слизывая с неё горькое послевкусие выкуренной сигареты. Сложно было завести подобный разговор с Эриком. Кузен знал его лучше, чем кто-либо другой, а потому мог вывести на чистую воду в мгновение ока. В принципе, уже сейчас Форс понимал, что не того союзника ему судьба подкинула. Ой, не того. Сейчас бы даже змея подколодная больше пользы принесла, нежели Фостер, обиженный за недавнюю попытку Грэхема. Да, Эмма оказалась девушкой верной и преданной, но, очутись на её месте другая, менее принципиальная, Эрик с кузеном даже разговаривать не стал бы. Форс мысленно отвесил миллион поклонов Эмме за то, что она оказалась такой прекрасной девушкой и на его попытки флирта не откликнулась, а потом ещё и пощечину влепила, обозвав ничтожеством. В тот момент было обидно, что план провалился, ныне – радостно. По той же самой причине. – И что же это за вопрос? Грэхем понял: сейчас или никогда. Он должен поговорить об этом с кузеном. Он обязан выиграть пари. Не будь он так уверен в собственных способностях, не стал бы даже спорить. Всё-таки Форс относил себя к тем людям, которые не считают главным участие. Если они хватаются за что-то, то исключительно ради победы, а не ради того, чтобы плестись в хвосте и оправдываться: «Я хотел победить, но не судьба». – Твой сосед. Фостер ничего не ответил, только изумленно вскинул бровь, великолепно изобразив удивление. Грэхем даже малейшем мысли не допускал о том, что может быть на этом поле не единственным игроком, а его жертва уже сама затаилась и ждёт часа и знака, когда можно нападать. Рэне Эллингтон искренне проникся идей и пришел к выводу, что хочет отыграться за всё, и хотя бы одного человека прилюдно кинуть. Ну, или не прилюдно, а как пойдёт. Просто было какое-то особое очарование в перспективе первым сказать о расставании, а не смотреть на другого человека и слушать, как он пытается донести это до его сведения. – Твоя страсть к рыжим проснулась с новой силой? – спросил Эрик через несколько минут выразительного молчания. – Она никогда не засыпала. – Тогда почему ты прежде не проявлял интереса к моему соседу? – Потому что, – раздраженно бросил Грэхем. – Исчерпывающая информация, – усмехнулся Фостер, наблюдая за действиями кузена. Тот затушил сигарету и, не сомневаясь в правильности своих действий, бросил окурок в клумбу. Он затерялся в зеленой листве, а Эрик лишь покачал головой, думая, что иногда родственник переигрывает в плохого мальчика. Можно хотя бы элементарные правила приличия соблюдать. Если себя не сдерживать, то так и в скатерть в столовой можно начать сморкаться. Какая разница? Всё равно ведь постирают. – Я просто хочу совета. – А мне интересны мотивы. – Он мне нравится, – произнес Форс непринуждённо. Получилось вполне убедительно. – Вот как. – Да. – А ты ему – не очень. – Он сам так говорил? – Поверь мне, – доверительным тоном произнес Фостер. – Более того, сказал, что блевать от тебя тянет, так что... Он развел руками, пытаясь подчеркнуть всю безнадежность ситуации. Однако понимал, что подобная фраза кузена вряд ли остановит. Скорее, она его раззадорит и заставит пойти на безумные поступки, чтобы доказать силу своей симпатии, которой нет. Это даже звучало комично, но всё-таки имело место быть в жизни. Грэхем не был по-настоящему влюблён, но для того, чтобы быть героем в чужих глазах, он мог изобразить такую любовь, что зарыдали бы все скептики, не верящие в реальность происходящего, а потом аплодировали стоя. Все, кроме Эрика, не попадавшего под воздействие обаяния двоюродного брата. – Это не повод отказываться от своей симпатии. – Как знаешь, – хмыкнул Фостер. – Я на это и не рассчитывал. Просто предупреждал, что на падение ниц не рассчитывай. У Эллингтона давняя обида. – За что? – искренне изумился Форс. Вообще-то и так понимал, но нужно было поддерживать разговор с кузеном, а не идти и посыпать голову пеплом после всего случившегося. Сегодня был только первый день срока, отведённого на соблазнение. Впереди оставалось ещё тринадцать с половиной. За это время можно было не только Рэне, но и ещё пару левых человек соблазнить. Главное – найти правильный подход. И Грэхем сейчас пытался его найти, хотя бы какие-то ниточки нащупать, которые связали бы его с одноклассником. – За «бревно», – лаконично отозвался Эрик. – Это было давно и неправда, – улыбнулся Форс. – Для кого как. Фостер пожал плечами и сделал вид, что тоже занят созерцанием окружающей природы. – Но это действительно так, – пояснил в развернутом формате Грэхем. – С тех пор прошло столько времени. Через постель твоего соседа уже успели пройти девять человек, а при таком раскладе остаться бревном просто нереально. Думаю... – Избавь меня от подробностей, – отмахнулся Эрик. – У меня нет никакого желания слушать об этом из твоих уст. – Почему? – Потому что ты всё, абсолютно всё умудряешься опошлить, а мне совсем не хочется слушать рассказ о твоих сексуальных фантазиях. Форс засмеялся, но тут же сам себя и одернул. Всё-таки кузен был прав. Если бы Грэхему не заткнули рот, он продолжал бы размышлять вслух о том, что вообще-то не должно было становиться достоянием общественности. Кроме того, Форс вернулся мыслями к уроку математики и тяжело вздохнул. Наверное, не стоило заговаривать с Эллингтоном в подобном тоне. Потому что после его ответа сосредоточиться на учебном предмете уже не получалось в полной мере, место разумных мыслей заняли картинки, не имевшие ничего общего с реальной действительностью. Закрытые глаза, тень от ресниц на щеках, припухшие губы, дарившие наслаждение. Всё-таки рыжая сука с годами стала ещё сексуальнее, и дело теперь было не только во внешности, но и в том, что как-то неуловимо изменилась его энергетика. Появился особый магнетизм и нарочитая сексуальность. Хотя, вполне могло случиться так, что она совсем не нарочитая, а природная. Просто раньше она была скрыта от посторонних глаз. – На самом деле, у меня самые чистые намерения, – заявил он излишне радостным тоном. – Неужели? Эрик ни слову не поверил, и это было понятно по его тону. Такой сарказм ножом можно было резать и на хлеб вместо масла намазывать, настолько ощутимым он оказался. Но Грэхем не собирался сдаваться. – Вполне, – заявил, сделав вид, что сарказма в словах кузена не заметил. – Понимаешь, это не решение одного момента. «Да? – мысленно усмехнулся Фостер, глядя на родственника с улыбкой. – Мне казалось, что как раз так дело и обстоит. Услышал предложение и сразу же кинулся доказывать Саммерсу, что заслуженно носишь негласное звание сердцееда». – Это решение двух моментов, – произнес вслух. – Что? – нахмурился Грэхем. – Твоё решение. Не одного момента, а двух. – Прекрати. – Почему же? – Я с тобой серьёзен. – Впервые в жизни. – Вовсе нет. – Да. Хотя, нет. Извини. Беру свои слова обратно. Ты такой всегда, когда тебе что-то нужно от окружающих. Когда что-то необходимо другому человеку, и он обращается к тебе, ты благополучно игнорируешь собеседника. – Эрик, я начинаю тебя тихо ненавидеть, – признался Грэхем. Фостер не удержался и захохотал. – Ты меня с детства ненавидишь, так что это не новость. Придумай что-нибудь другое. – Сейчас не о тебе речь, – Форс едва зубами не заскрипел. Знал ведь, что из Эрика союзник весьма посредственный и всё равно решил сделать кузена своим информатором. Это был ошибочный шаг, почти как участвовать в тотализаторе на скачках и поставить на старую клячу, искренне веря в чудо и в её победу, когда все говорят, что эта лошадь победит только в том случае, если всех конкурентов резко что-нибудь подкосит. – Передо мной стоит тяжелый выбор. – И какой же? – Лучший друг или родственник, – пояснил Фостер. – Родственник или лучший друг? Он посмотрел на одну ладонь, потом на другую, словно это были две чаши весов, на которых находился Грэхем и Рэне. Выбор действительно был трудным. Форс наблюдал за кузеном с мрачной сосредоточенностью на лице, понимая, что Эрик попросту над ним издевается. Пользуется преимуществом, осознаёт, что от него не отстанут, пока не узнают всю правду, но всё равно оттягивает решающий момент и ломает комедию. – Родственник. Грэхем решил сделать выбор за Фостера. – Думаешь? – Эрик, хватит. – Хватит, так хватит. Говори уже, что конкретно от меня хотел? – Расскажи мне об Эллингтоне. – Что именно? Любимую еду? Цвет нижнего белья? Марку автомобиля? – Желательно принцип, по которому он выбирает себе любовников. – А в этом я тебе не помощник, – заметил Фостер. – Честно. В такие подробности меня никто не посвящал, а я не интересовался. Единственное, что у них есть общего – это ориентация. – Логично, – хмыкнул Форс, закинув руки за голову. – Было бы странно, ведись на твоего соседа натуралы. – Они все би, которые оставляют Эллингтона ради своих девушек, – пояснил Эрик. – Такие дела. – Неужели все? – Неужели. Он сам об этом говорил. Судя по всему, ты тоже сделаешь что-то подобное, если вообще получишь доступ к телу. – У меня нет постоянной девушки. – Разве для тебя это проблема? Найдёшь. – Зачем? – Тебе виднее. – Сволочь, – прошипел Грэхем. – Ты о себе? – беззаботно поинтересовался Фостер. – О тебе, братик. – Ничего подобного, – Эрик вновь улыбнулся, изображая душу компании. – Для меня всегда родственные чувства были превыше всего. Никаких мелочных обид, никаких размолвок из-за ерунды. Я искренне хочу тебе помочь, но то, о чем ты спрашиваешь, меня никогда не заботило, потому я никогда не узнавал у Рэне об этом. Если тебе так интересно, то лучше, наверное, спросить у него, а не у меня. Он даст развернутый ответ на многие вопросы. Конечно, если настроение будет хорошее. – Ты два года живешь с ним в одной комнате и ничего о нем не знаешь? – Знаю. Но уж точно не то, как он себе любовников выбирает. У нас нет такого, что на людях мы разговариваем об интеллектуальных вещах, а наедине наслаждаемся обществом друг друга. Ты же не прыгаешь на Саммерса, когда он переступает порог комнаты? Правильно, не прыгаешь. Вот и Эллингтон на меня не прыгает. Мне не интересно, ему, впрочем, тоже. Фостер замолчал. Кузен слушал его внимательно, даже очень внимательно. Видимо, пытался из этого рассказа хоть сколько-нибудь полезную информацию для себя выделить, но получалось не очень хорошо. Конкретно на вопрос Эрик так ничего и не ответил, только налил воды. Правда, предложил разумное действие совершить. Взять и пойти непосредственно к Эллингтону, не тратя время на общение с другими людьми. Уж кому, как не самому Рэне знать, что он любит, к чему тяготеет. Верно же? Верно, конечно. Останавливало только одно. Возможная реакция Эллингтона. Судя по его тону, он особого восторга от предложения не испытывал. Грэхем планировал подобраться к парню поближе, имея какие-то козыри на руках, рассчитывал на Фостера, но тот оказался неосведомлённой персоной, которой наплевать на чужую личную жизнь. Совать туда нос Эрик не планировал, занимаясь именно тем, для чего был отправлен в академию. Учился и радовал родителей своими показателями. – А вообще он любит мужчин, – добавил Фостер. Форс посмотрел на него, как на идиота, и фыркнул презрительно. – Удивил. – Я имел в виду именно возраст, а не пол, – пояснил Эрик. – Насколько мне известно, его любовники всегда старше. Два года назад он встречался с выпускниками, год назад – тоже. Плюс Стюарт, плюс ещё какие-то интрижки с другими мужчинами за пределами академии. Теперь, когда мы сами стали выпускниками, он на сверстников внимания не обращает, если ты заметил. Так что, судя по всему, ты в пролёте, дорогой родственник. Смирись с этим и пойми, что Эллингтон тебе не пара. – Так говоришь, будто я с ним детей делать собираюсь. – У тебя при всём желании не получится. – Они мне и не нужны. – Может быть. Фостер даже спорить не стал. – А Рэне нужен. – Зачем? Грэхем придвинулся ближе и шепнул кузену на ухо ядовито-шипящим тоном: – Трахаться. Трахаться чтобы. Как думаешь, веская причина? – Вот у Эллингтона и спросишь, – усмехнулся Эрик, поднимаясь со скамейки и подхватывая свою сумку со школьными принадлежностями. Форс сжал кулаки и тут же разжал, понимая, что родственник снова над ним посмеялся. То есть, это и изначально тайной не было, но предполагать и осознавать в полной мере – это разные вещи. Если в первом случае можно верить в лучшее и надеяться на собственный триумф, то во втором уже ничего оптимистичного в перспективе не рисуется. Остаётся лишь сухой остаток, который как не пытайся интерпретировать, всё равно изменить не получится. Эрик уже отошел на приличное расстояние, когда ему вослед донеслось: – Спасибо, что не помог. Ирония получилась полудохлая, но Грэхему уже как-то всё равно было. Он лишь убедился в том, что родственник у него – дрянь, каких поискать. Себя при этом он позиционировал как жертву и старательно собственных косяков не замечал. Положив сумку на лавочку, он растянулся на скамейке и закрыл глаза, подставляя лицо ветерку. Нужно было привести мысли в порядок и придумать новый план, раз уж первый подтвердил блинную теорию и получился огромным комом. – Он немного романтик в душе. Увлекается музыкой, поэзией и рисованием. Последнее, правда, делает отвратительно, но это не мешает ему марать бумагу, – раздался поблизости голос. – Сам себя называет творческой натурой и постоянно говорит, что не может жить без любви. Он ненавидит апельсины по ряду причин. Во-первых, из-за того, что в детстве так дразнили, потому лучше таких сравнений в разговоре не кидать. Во-вторых, у него аллергия на цитрусовые, что любви тоже не добавляет, если честно. Обожает лошадей, в этом вы похожи. Сладкое не любит, кофе пьёт только черный и без сахара, чай только зеленый, а черный на дух не переносит. Тащится от запаха крепких сигарет, считая их очень мужественными, а у тебя вроде именно такие и есть. Из алкогольных напитков предпочитает красное вино. Да, как-то не очень по-мужски, но у всех свои пристрастия. Пожалуй, на первых порах должно помочь, а там он сам расскажет, если у вас получится сблизиться. Эрик замолчал, а Грэхем всё ещё пытался понять, когда родственник успел бесшумно подобраться к его импровизированному ложу. И почему вдруг решил стать таким откровенным. Первый вопрос оставался риторическим. На второй Форс мог сам себе ответить. Фостер всегда так поступал. Сначала раздражал, а потом, когда Грэхем готов был его придушить, неожиданно делал то, что от него просили. Форс таким поворотам событий даже удивляться перестал. – Удачи, – хмыкнул Эрик и, отсалютовав двоюродному брату, направился к общежитию. На этот раз он уже точно возвращаться не собирался. Закинул сумку на плечо так, как обычно закидывают пиджаки, и неторопливо пересёк аллею. Если бы Грэхем сейчас мог заглянуть в лицо кузену, увидел бы насмешливую ухмылку. На самом деле, ничего лишнего Фостер ему не сказал. Вчера вечером они на пару с Рэне составляли план возможных действий противника, и анкетирование было одним из пунктов. Надо сказать, что не ошиблись. Форс действительно решил поболтать с родственником, чтобы выведать какие-то секреты, которые вовсе и не были секретами. Можно знать, что нравится человеку, но провалить все попытки заговорить с ним. В данной ситуации всё зависело от находчивости. Интересно было посмотреть, что со своими знаниями сделает Грэхем. – Ты, конечно, дрянь, Эрик, – произнес Форс тихо. – Но спасибо. Я обязательно воспользуюсь твоей подсказкой. Игра начиналась.