Пять поводов для ненависти, десять причин для любви

Когда Грэхем переступил порог конюшни, он не особенно надеялся встретить одноклассника. Однако Эллингтон был здесь. Стоял рядом с одним из стойл, держал ладонь раскрытой, позволяя лошади брать кубики сахара. Кличка у лошади была подходящая – Огненная. Закончив кормить животное, Рэне провел ладонью по шелковистой гриве и собирался покинуть помещение, но повернулся к двери и удивленно посмотрел на появившегося здесь человека. Грэхем Форс собственной персоной пришёл по его душу и, кажется, собирался не просто стоять и наблюдать, а настроился на полноценный разговор. Эллингтону даже интересно было, что из этого получится. Взгляд на уроке, а потом в коридоре произвел впечатление. Во всяком случае, ясно дал понять, что кузен Эрика не собирается сидеть, сложа руки, а намерен действовать. Пока его методы оставались загадкой, но совсем скоро Рэне должен был оценить изобретательность одноклассника. Он полагал, правда, что особой изобретательности там не будет, всё снова обернется наглостью и пошлыми высказываниями. Возможно, пошлыми действиями без повода, без предисловия, с наскока. – Столько времени прошло, а ты всё никак не избавишься от идеи, – произнес Эллингтон отстраненно. – Даже удивительно. Вроде недостатка в желающих не наблюдается. – Мне просто нравится твой рот, – усмехнулся Грэхем, продолжая стоять в дверном проёме и не двигаясь с места ни назад, ни вперёд. – Неужели? – Безумно. – Это... почти лестно, – заметил Рэне, отходя от стойла и решительно направляясь к двери, несмотря на то, что Форс загораживал выход. – Почему почти? – Потому что я предпочёл бы кого-нибудь другого на твоём месте. – Старая обида не даёт покоя? – поинтересовался Грэхем, стараясь особо не переигрывать в брутальность. Он решил придерживаться золотой середины. Не кричать о своей любви каждые пять минут, но и не хамить откровенно, иначе можно было усугубить положение и вместо признания в любви получить гневную отповедь. – Да нет, – отозвался Эллингтон, поравнявшись с одноклассником. – Тогда почему такая немилость? – Не в моём вкусе. – Совсем? – Абсолютно. Уголок губ дернулся, словно Рэне собирался улыбнуться, но улыбка тут же исчезла, так и не осветив лицо парня. На самом деле, он не врал. Грэхем под описание его типажа мало походил. Хотя бы потому, что был брюнетом, а Эллингтона как-то больше к светловолосым тянуло. Если бы перед ним поставили выбор: Эрик или Грэхем, он, не задумываясь, остановился на кандидатуре Фостера. Из противостояния Форса и Саммерса победителем вышел бы староста, но никак не кузен Эрика. Не менее важной составляющей был и возраст избранника. Тут Фостер не обманул и очень верно всё подметил. Рэне предпочитал тех, кто старше. На год, на два, как минимум, а своих сверстников почему-то равнял по плинтусу. Ему нравилась именно мужская сила, а не подростковый закос под неё и попытки казаться круче, чем есть в реальности. Конечно, со временем эти критерии менялись. Когда Рэне не был учеником выпускного класса, ему и восемнадцатилетние парни казались брутальными до ужаса. Сейчас понимал, что это даже как-то смешно. Нет, есть и такие, глядя на которых хочется сказать, что они – настоящие мужчины. Но их катастрофически мало. Глядя на Форса, Рэне не знал, что сказать. Вроде бы у него были все задатки для того, чтобы подойти под определение прекрасного и восхитительного, но всё перечеркивало воспоминание о поцелуе в душевой. Хотелось тоже как-то оскорбить Грэхема, а не комплименты ему делать и нежную глупость на ухо шептать. – У тебя просто испорченный вкус, – на полном серьёзе ответил Форс. Даже не улыбнулся. – Может быть, – согласился Эллингтон. – Но его вряд ли можно исправить. – Западаешь на взрослых мужиков? – В том числе. – Это патология, знаешь ли. – Какая? – Геронтофилия. – Ничего подобного. Я не на стариков западаю, а на взрослых мужчин, в самом расцвете лет. – Почему именно Стюарт? – Захотелось, – честно ответил Рэне. – А что такого? Ты вдруг взялся вести учёт моих сексуальных партнеров? Досье собираешь? – Личный интерес, – пояснил Грэхем. Он и не думал уходить с дороги, наоборот даже ноги шире расставил, чтобы у Эллингтона не было возможности обойти его и избавиться от необходимости вести этот разговор. Да, впрочем, он и не собирался убегать. В его глазах не прочитывался испуг и какое-то иррациональное желание поскорее укрыться от преследователя. Он был спокоен и невозмутим. А ещё... несказанно привлекателен. Волосы идеально уложены, и почему-то хотелось потянуть хоть одну прядь за кончик, прикоснуться подушечкой большого пальца к губам, провести по щеке. При ярком солнечном свете Рэне казался несколько бледноватым, но с рыжими волосами такой оттенок кожи сочетался просто идеально, а каштановые ресницы и голубые глаза вообще восхитительными казались. «Хочу его», – мрачно подумал Форс. Для Грэхема эта мысль открытием не была, но как-то и особого восторга не вызывала. Точнее, это была проблема с двойным дном. С одной стороны, восторг как раз наблюдался. От одних только мыслей об Эллингтоне. С другой стороны, эти мысли всё восхищение перечеркивали. Добиваться кого-то интересно лишь в том случае, когда особой любви нет, когда нет даже желания. Просто так, ради выработки адреналина в крови. Потому что при таком раскладе не будет разочарования, а в особо запущенных случаях, душевной боли, когда прозвучит отказ. Можно оправдаться тем, что это было развлечение, и независимо от того, какой получился результат, сам процесс завоевания можно охарактеризовать, как интересное мероприятие. Когда вплетен личный интерес, становится уже сложнее. В случае Грэхема его личная заинтересованность многое осложняла. Лишняя. Именно так характеризовалось это чувство. Она сбивала с толку, не позволяя концентрироваться на цели. Форс предвкушал легкую победу, но, судя по всему, зря так делал. Эллингтон смотрел на него не презрительно, но без особого интереса. Как и на всех остальных одноклассников, как на учеников параллельных классов. Без огонька, без вожделения. – Ну да, – кивнул Рэне. – Всё пытаешься найти применение моему рту. – Не без этого. – Знаешь, спасибо за беспокойство, но я как-нибудь сам. Эллингтон доверительно положил ладонь на плечо Грэхема и немного сжал, демонстрируя свою благодарность. Форс ведь так озадачен его судьбой! Просто места себе не находит, глядя, как бесславно тратятся годы чужой юности. – Отказываешься от помощи? – Разве это помощь? – Совсем недавно мы сошлись на мнении, что да. – Тебе показалось, – прошептал Эллингтон. Он приблизился к чужому уху, но границы приличия так и не переступил. Не подул на шею, не пытался поцеловать или ещё что-то делать. Просто взял инициативу в свои руки, и, если с ним пытались заигрывать, отвечал тем же самым. Только его заигрывания не были проявлением истинной симпатии. Они отражали его равнодушие даже сильнее, чем отстраненный, ледяной тон. Время меняет. Невозможно всегда оставаться одним и тем же человеком, проходя через годы неизменным. Так же и застенчивая лисичка изменилась, превратившись в опасного хищника из затравленного гончей пушистого комочка. В этих переменах особой заслуги Грэхема не проскальзывало. Он, возможно, лишь подтолкнул Рэне к решительным действиям, но не являлся причиной чужих похождений. Эллингтон менял любовников не потому, что действительно планировал собрать большое количество, а потом хвастаться ими. Оно само так получалось, независимо от желания Рэне. Какая-то карма, закономерность. Влюбиться, начать встречаться, получить отставку. Он мог бы и с самым первым своим любовником до сих пор встречаться. Наверное. Точно сказать не получалось, поскольку в отношениях всегда множество нюансов. И их нельзя не учитывать. – Мы не можем обсудить это в другой обстановке? – спросил Форс, немного повернув голову. Взгляды снова пересеклись, и появилась возможность любоваться чужим лицом. Только желание прикоснуться к чуть более пухлой, чем верхняя, нижней губе усилилось в разы. Грэхем больше ничего не говорил, он смотрел на губы, которые ему, наверное, в самое ближайшее время должны были в снах эротического содержания сниться. – В какой? Форс не удержался и всё-таки провёл подушечкой пальца по щеке Эллингтона, поглаживая. – Например, в моей спальне. В одной постели. – Думаешь, сможешь удивить? – хмыкнул Рэне, никак не реагируя на прикосновение. – А тебя часто удивляли? – Не особо. Но мне для того, чтобы лечь с кем-то в постель, нужна веская причина, а не только чьё-то желание, – пояснил Эллингтон. – Возможно, у меня сложилась определенная репутация, но эти истории несколько далеки от действительности. Я не сплю со всеми подряд. – А для меня никаких исключений? – Нет. Для тебя причина должна быть очень весомой. Рэне специально выделил интонацией слово «очень», чтобы подчеркнуть его значимость. – Ломаешься почти, как девственник, – отстраненно заметил Грэхем. – Непорочность – дело времени, невинность – состояние души. – Неужели? – Да. И убери руки. – В противном случае... – Подам в суд за сексуальные домогательства, – фыркнул Эллингтон. – Или сам будешь просить, чтобы я ещё к тебе продолжал приставать. – Да ради чего? – Ради повышения самооценки. – Она у меня не занижена. – Но почему-то события в душевой помнишь до сих пор. – Неудивительно, – пояснил Рэне, не отталкивая исторично, а просто отстраняя чужую ладонь от своего лица. – Не знаю, какого мнения ты придерживаешься обо мне, да и не так важно вообще-то, но позволю напомнить одну вещь. Я тогда был девственником и, разумеется, трепетно относился ко всему, что было тесно связано с этой стороной жизни. Поцелуй, прикосновения, твоё предложение тогда – это было как-то ново, потому и отпечаталось в памяти. Не ты особенный, а ситуация новая. Была. Тогда. Потому я и запомнил всё в мельчайших подробностях. – Ненавидишь меня за это? – Зачем? Ненависть – чувство отвратительное. Оно мешает жить и разрушает нервные клетки. Нет, такого чувства в себе не замечал. Просто раздражаешь иногда, но это нормально. Бывает люди и собственных родителей ненавидят, а потом обида проходит, и всё становится на свои места. Никаких обид, только теплое отношение. – Для равнодушного слишком много болтаешь, – заметил Форс. Эллингтон тут же прикусил язык и заткнулся, осознавая правдивость доводов своего оппонента. В глубине души он не был равнодушным. Он злился на чужую наглость, на то, что сам тогда растерялся и не смог достойно ответить. Ситуация в его представлении была совершенно точно отвратительной и глупой. Сколько себя помнил, он всегда бредил закрытой школой, мечтал попасть на её территорию и посмотреть, что же творится в этих стенах. Учебное заведение подобного типа в воображении Рэне рисовалось практически недостижимым идеалом. Хотелось стать частью этой системы, пусть мельчайшей, как песчинка в море, но всё-таки. Трудно передать то состояние восторга, которое появилось у Эллингтона, когда родители сказали, что он меняет школу. Бросает своё обыкновенное учебное заведение и отправляется в «Вестон». Для Рэне это событие стало исполнением мечты. И вместе с тем – самым большим разочарованием. Академия «Вестон» ничем не отличалась от прежней школы. Разве что тем, что теперь каждый день с утра до ночи проходил в стенах школы. Родителей получалось увидеть только на каникулах, а носить приходилось не то, что хочется, а то, что одобрило руководство школы. Руководство одобрило лишь униформу, потому по коридорам слонялись стройные ряды совершенно одинаково одетых учеников. Никакого разнообразия вообще. Рэне, который в жизни был склонен к некоторому щегольству, некоторое время не мог к этому привыкнуть и с тоской смотрел на чемодан, забитый невостребованными вещами. Одеваться во что-то другое, кроме униформы, разрешали только по выходным. Это называлось счастьем. Во всяком случае, Эллингтон считал себя счастливым, меняя опостылевший костюм-тройку на любимые джинсы с латками и полосатый джемпер. И вместо кожаных ботинок можно было надеть другую обувь. Те же кеды, кроссовки или казаки. Почувствовать себя не частью толпы, а индивидуальностью, пусть даже это выражается во внешнем виде. Школа не приняла его с распростертыми объятиями. Да и глупо, наверное, было надеяться на радушный приём. Новичкам далеко не всегда рады. Намного чаще к ним относятся с настороженностью, а, если они не вписываются в общую систему, то с пренебрежением. Временами с ненавистью. Рэне удалось избежать ненависти, уйти от пренебрежения, но и с любовью окружающих столкнуться не довелось. Здесь уже была своя звезда, не собиравшаяся отдавать своё первенство никому, разве что разделить момент триумфа на короткий миг. Сосед по комнате, услышав о подселении, не обрадовался. Лишь, окинув новенького изучающим взглядом, хмыкнул многозначительно и отвернулся. Потом уже президент школьного совета и староста их класса пояснил, что именно послужило причиной для такого отношения. Рассказал вкратце о событиях, происходящих в пределах школьной территории, расписал плюсы и минусы, провел экскурсию и заметил, что вполне возможно через некоторое время к персоне Эллингтона будет проявлено повышенное внимание. Оно и проявилось примерно через месяц после начала первого триместра. Самое удивительное, что этому случаю ничто не предшествовало. И, как говорится, не предвещало. Грэхем вопреки предупреждениям никакого внимания в сторону новичка не обратил. Он проходил мимо, гордо вскинув голову, старательно не замечал, а, когда Рэне поприветствовал Форса в классе, ответил «благородным» молчанием. К счастью, никого в классе больше не было, и Эллингтон худо-бедно пережил этот позор. Но больше попыток заговорить не предпринимал. На фоне этого показного равнодушия очень странно смотрелся поступок Грэхема в душе. Если человек неприятен целиком и полностью, то тут и цвет волос не спасёт. Волосы можно перекрасить и из блондина, к примеру, стать каким угодно, хоть чудом морским с зелеными волосами, хоть кем. А человек независимо от цвета шевелюры останется самим собой. – Как же меня бесит твоя самоуверенность, – процедил Рэне. – Хочешь стать таким же? – Нет, спасибо. Он попытался всё-таки покинуть конюшню, но ему преградили путь. Форс оперся ладонями о косяки. – Невежливо прерывать разговор на середине. – Если разговор утомляет, то можно. Правда, этикет требует завуалировать своё нежелание общаться. Потому буду воспитанным мальчиком. Мне дурно, я хочу отдохнуть. Теперь пропустишь? – Нет, – нагло усмехнулся Грэхем. – Отлично, – Эллингтон метнулся в сторону. Форс отступил туда же, намекая, что так просто не выпустит одноклассника из конюшни. Если Рэне вздумает бежать, он его всё равно догонит. – Убегать неприлично. – Кто бы говорил о приличиях. – Хочешь выбраться отсюда? – спросил Грэхем, улыбнувшись. – А ты не этого не заметил? – окрысился Эллингтон. – Заплатишь и проходи. – Сколько? Рэне обхлопал карманы пиджака в поисках наличности. Несколько фунтов у него в карманах всё же лежало, так что, при определенном везении можно было заплатить и отделаться от Форса. Тот, заметив чужой жест, улыбнулся ещё более дерзко. Слышал он от одной из своих девушек, что такая улыбка делает его ещё очаровательнее, чем обычно, вот и практиковал на том, кого собирался соблазнить. Эллингтон выгреб из кармана всё, что у него было при себе, и протянул на раскрытой ладони Грэхему. – Этого хватит? – Что это? – скривился тот. – Деньги. Сам сказал, что нужно заплатить. – Почему бы просто не двинуть мне по роже? – задался риторическим вопросом Форс, сгибая руку в локте и прижимая шляпу к голове. Вторую руку он тоже от косяка убрал и засунул в карман. – Это руководство к действию? – усмехнулся Рэне. – Это обычная реакция на вымогательство. Я бы так сделал. – Окей. Эллингтон смял купюры и снова сунул их в карман. Размахнулся и собирался въехать кулаком по лицу, но у Грэхема оказалась отменная реакция, потому что он перехватил чужую руку в локте, оттолкнул Рэне к косяку, на который недавно опирался и, недолго думая, прижал своим телом. Вообще-то у него особого преимущества не было. Приди мысль о рукоприкладстве в голову самого Эллингтона, Форс не успел бы увернуться. А так он заранее знал, чего ожидать, потому и отреагировал быстро. Начнись драка, он бы не гарантировал самому себе победы. Рэне не сильно от него отставал. Рост был практически одинаковый, может, на пару сантиметров уступал, но и это было прилично, учитывая тот факт, что Грэхем и его кузен выросли до метра и восьмидесяти семи сантиметров; в этом они друг другу не уступали. В детстве, кстати, и из-за роста часто ссорились. Форсу не хотелось, чтобы кузен был выше. Не хотелось смотреть на него снизу вверх. Кажется, его желание исполнилось. При подобном раскладе получалось, что рост Эллингтона сто восемьдесят пять сантиметров, даже выше среднего. Силы было не меньше, чем у соперника, вот только ловкости, наверное, не хватило и хитрости, чтобы понять, для чего это всё делается. – Вот ты и попался, – прошептал Грэхем, окончательно вживаясь в роль пылкого влюбленного, который день и ночь поджидал объект своей любви, а теперь имеет возможности прикоснуться к нему. Впору приз давать за лучшую мужскую роль. – Поцелуешь меня, и я тебе губу отгрызу или зубы выбью, – прошипел Рэне. – Правда? – Да. Представь, как поклонники порадуются. Эллингтон пытался острить, но получалось слабенько. Сейчас был как раз тот случай, когда можно сетовать на свою глупость и посыпать голову пеплом. Хотя... При любом раскладе, ему нужно было в конце поддаться на уговоры Грэхема и изобразить безумно влюбленного молодого человека. Сделать такую рокировку, чтобы в дальнейшем, в мгновение ока сменив положение, облить помоями соблазнителя. Правда, в переносном, а не в прямом смысле. Но превратиться в послушного домашнего питомца Эллингтон планировал ближе к окончанию срока пари, а не сразу же, как только Форс предпримет первую попытку. Экстаз и радость сейчас смотрелись бы неуместно. Но Рэне собственное поведение вообще не нравилось. Создавалось впечатление, что он слегка переигрывает в паникёра. – И плевать на поклонников. – Неужели? Ты же удавишься, если почитания не будет. – Кстати, с чего ты взял, что я тебя целовать собираюсь? – хмыкнул Грэхем. – Нет, просто в губы подышать решил. Само собой, – проворчал Эллингтон, пытаясь вырваться из чужого захвата. Но Форс на этот случай перестраховался и, чтобы не получить оглушительную затрещину, переплел свои пальцы с чужими, тем самым, зафиксировав их и имея возможность контролировать движения одноклассника. – А ты сам этого не хочешь? – Подышать в губы? – Целоваться со мной. – Тебе ответить, как два года назад? Или сам всё помнишь? – Времена меняются, ответы тоже. – Мой остаётся прежним. – Правда? – Естественно. – Просто не пробовал, – резюмировал Грэхем. О том, что слова об откушенной губе и выбитых зубах могут оказаться реальной угрозой, а не сотрясанием воздуха, он старался не думать. Но опасение имело место быть. Всё-таки рыжие – страстные натуры. В целом. Не в каких-то аспектах жизни отдельных. И Эллингтон мог говорить правду относительно своих ощущений. Ему могло быть неприятно. Если неприятно, то вряд ли он будет терпеть и млеть в чужих объятиях. Велика вероятность, что действительно начнет крушить всё подряд, когда поцелуй закончится. «Сто тысяч фунтов», – напомнил себе Форс. После некоторых размышлений даже мысли о них уже не так вдохновляли, как прежде. Хорошо, если они попадут на счёт, да так там и останутся. А то ведь с таким диким трофеем можно и на лечение всё спустить. «Тридцать три тысячи фунтов», – подумал Эллингтон, воздев глаза к небу. Его тоже мысль о них не грела. Он мог в любой момент выйти из игры и даже не изображать влюбленность. Просто не поддаваться на провокации, не замечать чужих попыток заигрывания. Впрочем, с этим как раз было проблематично. Если они все будут похожи на сегодняшнюю, упустить их из вида – сложная, практически невыполнимая задача. При таком раскладе выигрыш делился на двоих, между Уильямом и Эриком. Рэне оставался не у дел. Но и терпеть приставания не пришлось бы. Один удар, и истинное отношение обнажено до предела. Эллингтон вздохнул тяжело. Грэхем в пятый раз прокрутил в мыслях заветную фразу о ста тысячах, наклонился к соседу Эрика и чуть прихватил губами его верхнюю губу. На большее пока не решился, да к тому же хотелось поиграть в благородного джентльмена, переубеждающего в неправоте постепенно, а не сразу, по принципу пещерного человека: дубинкой по голове и в пещеру. «Похожи на дебилов», – резюмировал Форс, представляя, как они выглядит со стороны. В голове Рэне роилась одна нецензурная брань, потому он старался вообще мысли не формулировать, чтобы не запутаться в бесконечных перипетиях, выстроенных его бунтовавшей натурой. – Браво! Да ты просто мастер поцелуев. Только от них реально оргазм испытать, – скептически произнес Эллингтон, когда его верхнюю губу оставили в покое. До нижней так и не добрались, за что Рэне был искренне благодарен однокласснику. Если бы ещё и её так приласкали, ну, вроде как, то вообще потрясно было бы. В переносном смысле, конечно. Эллингтон удивлялся. Не мог понять, что останавливает Грэхема. В прошлый раз у него даже разрешения не спрашивали, а целовали так, что ноги едва не подкашивались. Сегодня... А что не так сегодня? Или, будучи милым, невинным мальчиком, он являл собой более сексуально привлекательный объект, чем сейчас? – Дело не в этом, – произнес Форс. – В чём тогда? – Я надеялся, что ты поцелуешь меня по собственному желанию. – Я? – глупо переспросил Рэне. – Кто же ещё? – Вряд ли. – Потому я подумал... – Какое счастье, – Эллингтон ухмыльнулся нагло. – В чём? – В том, что ты подумал. Грэхем решил пропустить последнее замечание мимо ушей, сделав вид, что вообще ничего этого не слышал. – Быть может, заключим сделку? – Какую? – На поцелуй. – А ничего, что я отсюда уже выберусь, и мне не придётся вносить оплату, – ехидно поинтересовался Рэне. – Логика, ау! – У меня уже другие планы. – Неужели? Форс вновь сделал вид, что сарказма в чужих словах не замечает. Эллингтон задрал подбородок и теперь пялился куда-то вверх, понимая, что переигрывает. Роль влюбленного он провалит, да и роль недотроги тоже. В принципе, вырваться из объятий было делом пяти секунд, но он продолжал стоять и думать о тридцати с небольшим тысячах, взвешивая все за и против, а ещё прожигать взглядом паутинку, висевшую в углу. Глядя на нее, Рэне пытался отвлечься и не думать о том, какое впечатление производит в данный момент. Грэхем проследил направление чужого взгляда и тоже обернулся туда в надежде увидеть что-то хоть сколько-нибудь интересное. Не увидел ничего, кроме паутины. Выводы для себя сделал неутешительные. Судя по всему, Эллингтону даже за пауком наблюдать было приятнее, чем разговаривать с одноклассником. О том, чтобы прикасаться к нему, хоть немного демонстрируя желание, симпатию, страсть, да что угодно из этого списка, речи даже не шло. «Тринадцать с половиной дней, – напомнил себе Форс. – Ещё рано опускать руки». – Давай устроим соревнование? – Какое? – равнодушно спросил Рэне. Он продолжал гипнотизировать паука взглядом. Паук, наверное, не привыкший к такому пристальному вниманию, поспешил убраться подальше и забился под крышу конюшни. – В скачках, – произнес Грэхем. – Кто первый доберется до конечного пункта, тот и выиграл. – На что хотя бы играем? – Приз всё тот же. – Это... – Твой поцелуй. – А, если выиграю я? – Загорелся идеей? – хмыкнул Форс. Эллингтон перестал пялиться на несчастного паука и теперь с ехидной улыбкой на губах смотрел в лицо собеседнику. Кажется, в его глазах азарта было не меньше, чем в самом Грэхеме, а то и больше. Он хотел одержать победу, тем самым поставить на место Форса, возомнившего себя самым лучшим в спорте. Грэхем возомнил вполне обоснованно, в крикете ему, правда, равных не было. Но в конном спорте ему безраздельно властвовать не доводилось. Рэне, на самом деле, обожал лошадей, в детстве даже участвовал в соревнованиях и определенных успехов достиг. Потом, правда, перестал профессионально этим заниматься, но новая школа заставила вспомнить былые навыки. – Просто горю желанием поставить тебя на место, – признался Эллингтон, выскальзывая из чужих объятий. Дёрнул плечом, словно стряхивал прикосновения, и направился к стойлу со своей любимой лошадью. Вопреки кличке масть у нее была вовсе не рыжая. Просто нрав неуправляемый. Лошадь мало кого к себе подпускала, и, если ей человек не нравился, не упускала случая лягнуть неугодного субъекта. С Рэне она как-то подозрительно быстро нашла общий язык, потому, по большей части, только он на Огненной и катался. Остальные ученики академии старались обходить животное стороной, чтобы не получить ощутимый удар копытом. Признаться, Грэхем её тоже опасался и ради участия в соревнованиях, пусть даже любительских, никогда бы на нее не сел, слишком велик был риск полететь на землю и заработать себе сотрясение. Это при благоприятном стечении обстоятельств. При неблагоприятном всё могло обернуться ещё более печальными последствиями. – Другую лошадь выбрать не хочешь? – спросил на всякий случай. – Нет, – решительно ответил Эллингтон. – Твоё право, конечно, но это довольно опасно. – Думаешь, я не умею держаться в седле? Форс окинул противника оценивающим взглядом. Собирался отпустить в его адрес ещё одну пошловатую шутку, но вовремя прикусил язык, напомнив себе, что задача перед ним стоит иная. Не разозлить Рэне, а влюбить в себя. И надо стараться эту задачу выполнить, а не рушить всё ради пары минут тупого триумфа и блеска ненависти в чужих глазах. Странное дело, но, когда Эллингтон злился, он становился ещё очаровательнее, чем в состоянии покоя. Не было ощущения, что он сбрасывает маску и становится самим собой. Вовсе нет. И то, и другое состояние создавали портрет одного человека, просто с разных ракурсов, если можно так выразиться. – Думаю, умеешь. – Тогда какие проблемы? – Я собирался усложнить задачу. – Скачки без седла? – предположил Рэне. – Именно. – Без седла, так без седла. Эллингтон произнес это обыденно, возмущаться не стал. Поднял руку и потрепал лошадь по холке. Она ткнулась мордой ему в шею. Рэне, ощутив влажное прикосновение, зажмурился и засмеялся. Грэхем повернулся к нему и посмотрел, что там одноклассника так веселит. Нахмурился и тут же отвернулся, выбирая себе коня. Вообще-то у него тоже был среди них любимчик, но вовсе не сумасшедшая животина, как у Эллингтона. Хотя, она тоже считалась довольно агрессивной. Вороной масти, с роскошной гривой, изящными ногами. Лошадь, в чьих жилах текла кровь чемпионов. Все лошади, принадлежавшие «Вестону», были элитными и стоили достаточно дорого. Николь заботилась о репутации своей школы, она не могла допустить, чтобы в стойлах оказались какие-то полудохлые клячи вместо породистых, пышущих здоровьем красавиц. – Это опасно, – произнес Форс. – И? – Ничего. Просто предупреждаю. – Такое чувство, что ты надеялся на отказ и признание твоей победы. – Не буду скрывать. Так и было, – Грэхем улыбнулся, погладив своего коня. Теодора фыркнула, но наклонила голову, принимая ласку. – Нет. Если я принял условия соревнования, я буду играть по всем правилам, – сообщил Рэне. – И, кстати, мы так и не обговорили, что я получу в случае своей победы. – Ты сначала выиграй, – рассмеялся Форс. Кажется, он ни на секунду не усомнился в своей победе. Отчего желание Эллингтона сделать противника по всем пунктам только выросло. – Только ради тебя, – язвительно произнес, выводя Огненную из стойла. – Тебе же и посвящу свою победу. – Ну-ну, – снисходительно произнес Грэхем. Рэне мысленно удушил собеседника, но вслух больше не произнес ни слова. В его действиях царила мрачная сосредоточенность и желание доказать, что он чего-то стоит. Обойти его будет не так просто, как кажется сейчас. Впрочем, Форс всё равно продолжал придерживаться мнения о своей исключительности и решил, что даже сотни аутотренингов не помогут Эллингтону обойти его в этом соревновании. Победа всё равно останется за Грэхемом. Не важно, честным путём он её получит или нет... Эллингтон обхватил лошадь за шею, закинул ногу, перенес центр тяжести и вскоре выпрямился, глядя перед собой. Грэхем особо момент оттягивать не стал. Оперся ладонью на спину, подпрыгнул, взбираясь на своего коня. Теодора, воспользовавшись тем, что ей дали погулять по свободе, наклонилась и отщипнула несколько свежих травинок. – Какая конечная цель? – поинтересовался Рэне, оглядывая территорию академии. – Главные ворота «Вестона». – Подожди... – запротестовал Эллингтон. – Так мы не договаривались. – Боишься? – Нас накажут за то, что мы лошадей без спроса взяли. – И что? – То есть, только так? – Рэне прищурился, и в его глазах появился какой-то холодок. – Только так. – Но нас же накажут. – Совместное наказание так сближает, – мечтательно протянул Форс, поглаживая шею Теодоры и зарываясь пальцами в её гриву. – Я не хочу какие-то скучные соревнования. Если это шоу, то пусть будет ярким. Согласен? Или прямо сейчас поцелуешь меня? Какая разница: получасом ранее, получасом позднее. – Да наплевать, – решительно выдал Эллингтон. – Давай. – Три, два, один, – начал считать Грэхем. – Марш! – крикнул Рэне, отправляя свою лошадь с места в галоп. «Давай, девочка моя, не подведи», – подумал про себя. Форс, рассчитывавший на легкую победу, сейчас немного пыл поумерил. Если, соревнуясь с Эриком, он мог быть уверен, что сорвет все аплодисменты, то рядом с Эллингтоном мог просто тупо курить в сторонке. Его психованная лошадь, лягавшая почти всех, кто к ней подходил, в том числе и конюхов, сейчас была покладистой и уверенно несла своего седока вперёд, к безоговорочной победе. Впрочем, победа над Эриком объяснялась легко и просто. Фостер занимался исключительно изящной выездкой, а его кузен – конкуром. Рэне тоже предпочитал соревнования по преодолению препятствий, потому соперником изначально был равным. «Всё равно я получу этот поцелуй», – подумал Грэхем. Эллингтон, летевший впереди, внезапно сменил траекторию, направив Огненную в аллею, а не объезжая её. Видимо, решил срезать путь и получить несколько секунд форы. Форс чертыхнулся, осознав, что сам такой прекрасный шанс упустил. Он уже пронесся вперёд, и возвращаться, чтобы скопировать трюк противника, было достаточно глупо. Время оказалось упущено. Грэхем резко свернул налево, направляя Теодору на дорожку. Где-то поблизости послышался цокот копыт. Форс выехал на аллею и собирался вновь пустить лошадь галопом, но вовремя дернул поводья, заставив Теодору притормозить, потому что прямо перед ним из аллеи выскочила Огненная. Грэхем вытаращил глаза, глядя, как она перемахивает через скамейку. Эллингтон обернулся; заметив соперника, подмигнул ему и вновь рванул вперёд, к воротам. «Идиот», – пронеслось в голове Форса мнение, которым Рэне совершенно не интересовался. Но вообще-то невозможно было отрицать, что он поступил глупо. Мало того, что они взяли лошадей без разрешения, не оседлали их, так ещё и изобразить из себя мастеров конного спорта решили. Впрочем, Эллингтон когда-то был чемпионом среди юниоров, просто Грэхем об этом не знал. В любом случае, окажись он на Огненной, и галопом бы скакать отказался. Не говоря уже о преодолении препятствий. – Давай, Теодора! Последний рывок! – прикрикнул он, направляя лошадь к воротам. Теодора, услышав властный голос хозяина, рванула с места. Форс стиснул зубы, понимая, что победу ему уже не вырвать. Но, если не победа, то хотя бы и не позорное отставание. Рыжая макушка замаячила впереди. Эллингтон оторвался на значительное расстояние. Нужно было сокращать. – Разойдитесь! – разнесся по территории академии крик Рэне, и ученики шарахнулись в стороны, таращась на парня с удивлением. Когда вслед за ним проскакал ещё и Грэхем, кто-то даже открыл рот от удивления. Одним из этих людей был Уилл, совсем не ожидавший подобных выкрутасов в первый же день после заключения пари. Видимо, у его соседа были свои мысли относительно методов соблазнения, и в этих мыслях не было понятия «романтика». Эллингтон остановил Огненную у самых ворот, отпустил поводья и, наклонившись вперёд, обнял лошадь за шею. Прикрыл глаза, чувствуя себя бесконечно счастливым от осознания того, что соревнование закончилось его победой, а не наглого Форса. – Спасибо, милая, – произнес он тихо. Цокот копыт оповестил о том, что противник тоже добрался до цели. Грэхем тоже не торопился спрыгивать с Теодоры, он держал поводья в руках и смотрел на своего соперника. Тот продолжал обнимать Огненную и поглаживать её гриву. Форс подумал, что после скачки на психованной лошади вообще в обморок свалился бы и долго в себя не приходил. Эллингтон был уставшим, но очень довольным. Он явно ощущал на себе чужой взгляд, потому что улыбнулся, не открывая глаз, и прошептал одними губами: «неудачник». Вот это Грэхем терпеть уже не собирался. Он спрыгнул на землю. Теодора послушно осталась стоять на месте, поскольку была лошадью послушной и покладистой. Форс тем временем подошел к Огненной и дернул её наездника за рукав форменного пиджака. Рэне приоткрыл один глаз и посмотрел на одноклассника. Во взгляде его были смешинки, в то время как Грэхем злился. – Слезай, – прошипел он. – Не хочу, – весело отозвался тот. – Немедленно, – процедил Форс. – А то что? – Ничего. – Смысл тогда вообще? – хмыкнул Эллингтон, понимая, что вести такой высокоинтеллектуальный диалог способен ещё очень долго. Радость от победы как будто добавила ему уверенности. – Надо. – Тебе, но не мне. – Слезай, – повторил Грэхем. Рэне несколько секунд смотрел на него с ухмылкой, не удержался и вновь показал жест, не очень приемлемый для аристократа, но так легко передающий его настроение и пожелание. Форсу оно явно не понравилось, потому что он ухватил Эллингтона за запястье и потянул вниз. Рэне ещё сильнее вцепился второй рукой в шею Огненной. – Отвали, ну, – обратился к Грэхему. – Нет. – Я выиграл, и хочу, чтобы ты отвалил, – оповестил Эллингтон, улыбнувшись. – Это нечестная победа. – Да? Кто сказал? – Я говорю. – Ты предвзято относишься к ситуации. – Ты срезал. – Мы не договаривались, что срезать нельзя, – резонно заметил Рэне. – Вопрос можно? – Можно. – Зачем ты меня с лошади стащить пытаешься? Чтобы поцелуй получить? Так не сегодня. Ты проиграл. – А в дальнейшем? – усмехнулся Форс, заметив лазейку в чужих словах. – В дальнейшем тоже нет. – Посмотрим. – Кто знает? – усмехнулся Эллингтон. – Вдруг ты покоришь моё сердце, и я буду весь твой? Произнеся эту фразу, он не удержался и засмеялся, прекрасно понимая, что уже совсем скоро придётся играть роль влюбленного, попавшегося на удочку коварного соблазнителя. Но это будет потом, не сейчас. Отдохнув, Рэне собирался развернуть лошадь и отправиться обратно в сторону конюшен. Он выпрямился, натянул поводья и тут услышал стук каблуков по асфальту. – Грэхем Александр Форс и Рэне Джеймс Эллингтон, могу ли я узнать, что здесь происходит? – раздался властный голос. Рэне оглянулся и словно на стену налетел. Директриса стояла прямо напротив них, сложив руки на груди, поджимала губы и явно ждала ответа на свой вопрос.