Пять поводов для ненависти, десять причин для любви

Эллингтон чувствовал себя тигром в клетке. Примерно так же себя и вёл, расхаживая по узкому помещению, где практически невозможно было развернуться. Только-только начинаешь ходить и тут же натыкаешься на противоположную стену. Комната эта предназначалась для наказаний, как в школах века девятнадцатого. Карцер так называемый. Место, где воспитанник должен подумать о своём поведении и раскаяться в содеянном. Рэне раскаивался, а ещё время от времени бросал взгляды в сторону Грэхема и порывался удавить одноклассника за провокацию, но пока благополучно душил в себе это желание. Форс сидел на полу, одну ногу согнув в колене, вторую вытянул так, что Эллингтон, задумавшись, едва не зацепился и не навернулся через неё. Смотрел в сторону окна и закатывал глаза каждый раз, когда раздавался удар. Это Рэне вымещал свои эмоции на несчастных стенах. В конце концов, Эллингтону надоело расхаживать по комнате, и он тоже сел на пол, рядом с Грэхемом. Запрокинул голову, уткнувшись затылком в стену, и принялся гипнотизировать потолок. Тишина и невозможность заняться каким-нибудь полезным делом просто убивали и сводили с ума. Для совсем уж убийственного эффекта не хватало разве что подтекающего крана. – Сколько нам ещё сидеть здесь? – спросил Рэне, переборов острый приступ злости. – Три с половиной часа, – отозвался Форс, бросив мимолетный взгляд на наручные часы. – Всего полчаса прошло? – искренне изумился Эллингтон. – Ну... да, – усмехнулся Грэхем. Рэне собирался снова встать и начать ходить по комнате, но его перехватили за рукав и прижали ладонь к полу. – Только не это. – Почему? – У меня уже в глазах рябит, – хмыкнул Форс. – От чего? – От твоего хождения из стороны в сторону. – Тогда придумай что-нибудь. – Например? – Что сможет меня занять, – пояснил Эллингтон, ослабляя галстук и расстегивая верхнюю пуговицу. Делал он это без какого-то подтекста, исключительно потому, что в комнате было до ужаса душно, и даже открытое окно совершенно не спасало положение. Погода стояла отвратительная. Сухой ветер и аномальная для этого времени жара. Грэхем, впрочем, не обратил на эти действия никакого внимания. – Скажи, – начал он. – А ты всегда такой? – Какой? – удивился Рэне. – Бешеный. – Что? Эллингтон нахмурился и посмотрел на одноклассника недружелюбным взглядом. – Что? – передразнил его Форс. – Спрашиваю, всегда такой бешеный? – Странный какой-то вопрос. – Твои действия произвели на меня слишком сильное впечатление, – признался Грэхем, повернувшись в сторону собеседника и улыбнувшись ему. Но не во весь рот, а лишь слегка приподняв уголки губ. – Меня бесят эти средневековые методы воспитания. Форс ничего не ответил, но захохотал. Рэне посмотрел на него, как на умалишенного, покрутил пальцем у виска и отвернулся. – Во времена Средневековья тебя не сюда отправили бы, а на костёр. Охота на ведьм, все дела... Грэхем решил в подробности не вдаваться, ограничившись кратким пересказом событий. – Женщин же сжигали, – возразил Эллингтон. – Тебя бы тоже сожгли, – успокоил собеседник. – Это ещё почему? – Мне так кажется, – авторитетно заявил Форс. – Я даже знаю, кто отправил бы меня на костёр. – И кто? – Ты. – Я похож на инквизитора? – Очень, – заверил его Рэне. – Вовсе нет, – Грэхем, кажется, решил сменить тактику и говорить о более приятных вещах, потому что голос его стал мягче и как-то даже соблазнительнее. Эллингтон даже вновь обратил взгляд в сторону кузена своего соседа, чтобы подтвердить или опровергнуть свои догадки. Форс пристально смотрел на него, не отводя взгляда. Ничего больше не произносил. И не делал ровно до тех пор, пока Рэне не проявил заинтересованность в его реакции. Стоило только обернуться, как Грэхем тут же взял его ладонь в свою, осторожно погладил сбитые костяшки. – Тебе же больно, – произнес тоном понимающего друга. – Правда? – Форс... – начал Эллингтон, не зная, как бы помягче донести до собеседника мысль, что ему этот театр одного актёра совсем не улыбается. То есть это было лестно в какой-то степени, что о его здоровье заботятся. Но вместе с тем становилось понятно, что Грэхем снова играет в романтичного героя, озадаченного чужими проблемами и действиями. Форс как раз собирался поднести чужую ладонь к губам и поцеловать все саднящие ранки, когда дверь их камеры открылась, и появился Уильям. Рэне, воспользовавшись замешательством Грэхема, вырвал руку из его цепкой хватки и засунул обе ладони в карманы. – Надеюсь, урок пойдёт вам на пользу, – произнес Саммерс, покрутив на пальце связку ключей. – Разве мы не должны сидеть здесь ещё три часа? – удивился Форс. – Должны, но я поговорил с директрисой и убедил её в том, что подобное заключение вряд ли вправит вам мозги. Уильям улыбнулся лучезарно, старательно делая вид, что не замечает злобное выражение лица своего друга. Грэхем ни на секунду не усомнился в том, что Саммерс сделал всё нарочно. Просто понимал, что целых четыре часа тет-а-тет могут многое изменить в отношениях двух одноклассников. Подобное происшествие в планы Уильяма не входило. Он жаждал победы в споре, а не бесславного проигрыша в первый же день. – Спасибо, друг, – процедил Форс, подарив старосте убийственный взгляд. – Обращайся, – ответил Уильям отстраненно, наблюдая за тем, как мимо пролетел Эллингтон, ни слова не сказав. То ли смущен был без меры, то ли зол, как стадо быков, перед которыми помахали красной тряпкой. Решив, что на сегодня попыток втереться в доверие и стать немного ближе – достаточно, Грэхем поднялся с пола, отряхнул брюки, одернул пиджак и тоже направился к выходу, понимая, что находиться в карцере бесполезно, и никакой выгоды на горизонте не намечается. – Ты нарочно? – спросил, поравнявшись с Саммерсом. Тот многозначительно хмыкнул. – Кто знает? – Так нарочно или нет? – Смирись, – развел руками Уильям. – Мы с тобой друзья, несомненно. Но в этом споре мы ещё и соперники. Я хочу сто тысяч, потому не думай, что тебе будет легко. – И что ты сделаешь? Сам начнешь Эллингтона соблазнять? – Ой, нет, – Саммерс изобразил испуг и шарахнулся в сторону. – Меня никогда рыжие не заводили. А рыжие парни – тем более. Просто буду наблюдать за вами, и, возможно, иногда вмешиваться, если мне что-то не понравится. Уильям повернул ключ в замке и, ничего более не поясняя, отправился в сторону лестницы. Грэхем остался в одиночестве. Пока счёт шёл в пользу Рэне. Форса такой расклад совершенно не устраивал. Эллингтон преодолел расстояние от места заключения до своей комнаты на спринтерской скорости, влетел внутрь, едва не вынеся собой дверь. Помещение пустовало, Эрик где-то шатался, но идти и искать его совершенно не хотелось. Рэне мысленно досчитал до десяти и опустился в кресло, опираясь ладонями на сидение, между разведенных ног. Нужно было придумать какую-то тактику и стратегию. Выработать линию поведения в отношении Грэхема, чтобы не думать постоянно о том, как чешутся руки, и с завидным постоянством посещает желание – залепить однокласснику пощечину или ещё что сделать, не очень-то похожее на проявление любовного томления. Эллингтону нужно было влюбиться, но вместе с тем это же было запрещено, чтобы потом не страдать из-за собственной глупости. Он не знал, как поступить. По идее, следовало просто сделать вид, что ничего необычного не происходит, всё закономерно, в порядке вещей. Вместе с тем в голове не укладывалось, что это не кто-то посторонний, а Грэхем Форс, некогда подкосивший самооценку Рэне, оскорбивший его и, наверное, в какой-то мере, унизивший. Просидев ещё минут десять в тишине, Эллингтон пришел к выводу, что мозговой штурм – не для него. Сколько бы он не пытался размышлять на эту тему, ситуация только усугублялась, ничего умного придумать не получалось. В голову лезла только какая-то чушь, полный бред, похожий на записки из сумасшедшего дома, а не на умозаключения образованного молодого человека с прекрасными манерами. Недолго думая, он вытащил из ящика стола свою папку с чистыми листами, взялся за карандаш и принялся творить. Как уже говорилось, рисовал Рэне отвратительно, потому на его изображения сложно было смотреть без слёз. Или без смеха. В зависимости от ситуации. Эллингтон сам прекрасно знал, что таланта у него в этом деле не наблюдается, но не мог отказать себе в удовольствии нарисовать какую-нибудь малопривлекательную околесицу. Нельзя сказать, что он был уникальным явлением в мире. Есть множество людей, обожающих петь, несмотря на отсутствие музыкального слуха или же пытающихся освоить кулинарное искусство, несмотря на то, что руки растут из одного места. Потому приходится выбрасывать не только кулинарный «шедевр», но и посуду, в которой он готовился, ведь несчастная сковородка или кастрюля уже не подлежат восстановлению, и даже интенсивная терапия их не спасёт. Вот так же обстояли и дела с рисованием у Эллингтона. Он рисовал, получалось плохо. Но лист бумаги – не кастрюля, если его испортишь, никто возмущаться не станет. Хобби было безобидным, никого не затрагивало, вот Рэне и отводил душу. Увлеченный своим делом Эллингтон благополучно упустил момент, когда в комнате появился сосед. Эрик стоял у него за спиной и внимательно разглядывал изображение, понимая, что... ничего не понимает. Вообще. Нет, конечно, он привык к тому, что Рэне изображает всякую ерунду, которую даже рисунком сложно назвать, но такого бреда, как сегодня, он не генерировал никогда. – Мать моя, – произнес Фостер. – Что это такое? Эллингтон выпал из состояния творческого экстаза, запрокинул голову, чтобы посмотреть на соседа. Наткнулся на настороженный взгляд зеленых глаз и усмехнулся. – Где именно? – Ты рисуешь. – Это твой кузен, – пояснил Рэне, взяв рисунок в руки. Он провел по изображению ладонью, стряхивая графитную крошку, и удовлетворенно хмыкнул, глядя на творение рук своих. – Ммм... Пингвин? – решил уточнить Эрик, продолжая с недоверием коситься то на соседа, то на его рисунок. – Прогресс. – В чем именно? – Ты впервые угадал, что именно я нарисовал, – улыбнулся Эллингтон. – Это действительно пингвин. Но не простой, а во фраке! Фостер оперся ладонями на столешницу и пристальнее вгляделся в это произведение искусства местного масштаба. Изображение на листе оставляло желать лучшего. Если Эрика не подводило зрение, то сосед попытался изобразить пингвина, сидящим на лошади, да ещё и со шпагой в руке. Будь у Рэне чуть больше таланта, это, наверное, могло стать неплохой карикатурой, но сейчас выглядело, как беспомощные «палка-палка, огуречик, вот и вышло хрен его знает что». Но ситуацию, развернувшуюся сегодня на территории «Вестона» эти каракули иллюстрировали неплохо. Во всяком случае, Эрик был немало удивлен, когда мимо окон библиотеки проскакала сначала Огненная, за ней Теодора со своими неизменными наездниками. Почему-то эти лошади слушались только Грэхема и Рэне, других к себе подпускали с большой неохотой. Фостер ещё тогда подумал, что в школе случится что-то из ряда вон выходящее. Опасения подтвердились, когда пришёл президент школьного совета и оповестил, что обоих нарушителей порядка отправили в карцер на перевоспитание. Уилл уже начал радоваться тому, что придумал это пари. Развлечение начиналось. Пока рано было делать ставки, как далеко зайдёт ситуация, но и он, и Эрик понимали, что легко не будет, и академия ещё насмотрится на выкрутасы обоих участников спора. Карцер стал только началом пути. Они загремели туда в первый же день, а впереди было ещё целых тринадцать. За время отработки одного воспитательного часа заговорщики успели обсудить плюсы и минусы. Пришли к выводу, что оставлять этих двоих наедине – рискованно. Хотя бы потому, что Эллингтон на взводе и может сломать всю дальнейшую постановку, наговорить такого, что потом никакими лживыми признаниями не перебить. Решено было вызволять пленников из заточения, чем Саммерс и занялся, отправившись к директрисе. Она выслушала его доводы, скептически отнеслась к сообщению о пари, взяла со старосты обещание, что ничего подобного больше не повторится и дала согласие на досрочное освобождение. Когда Уильям открыл дверь, ситуация обещала сдвинуться с мёртвой точки. Причём, значительно сдвинуться. Грэхем что-то рассказывал Эллингтону, держа его за ладонь. Верхняя пуговица на рубашке Рэне уже была расстегнута, а галстук распущен. Саммерсу хотелось верить, что Эллингтон это сделал сам из-за духоты в помещении, а не позволил Грэхему так быстро почувствовать себя победителем. Впрочем, спрашивать староста ни у кого ничего не стал, решив, что повышенный интерес может сыграть с ним плохую шутку. Форс догадается, то его водят за нос и уже заранее обрекли на поражение. – Это многое меняет, – саркастично заметил Эрик. – Это придаёт моему рисунку завершенность, – просветил соседа горе-художник. – Да? – Если бы пингвин просто сидел на лошади, никакой отсылки к твоему брату не было, а так она есть. – Правда? – Ты издеваешься или тебе реально интересно знать? – Тебе честно ответить или солгать? – Всё, понятно, – хмыкнул Рэне, смяв листок, прицелившись и бросив его в мусорную корзину, стоявшую у двери. Не рассчитал. Ни силу, ни время. Получилось очень своевременно; дверь отворилась, и комок бумаги прилетел прямо в лоб модели, чей портрет с таким рвением создавал Эллингтон. Рэне прикусил губу. Это было выше его понимания. Он старался поставить себя на место Грэхема, но не получалось. Зачем тот пришел в их с Эриком комнату, да ещё и ввалился без спроса, оставалось только догадываться. Хотя, ответ сам собой напрашивался. Форс обещал маячить на горизонте ещё ближайшие пару недель, пока не закончится срок пари. Вот и сейчас он пришёл явно с целью навязаться Эллингтону и вместе отправиться на ужин, сесть рядом в общей столовой и сделать вид, что так было всегда. Они лучшие друзья, которых даже смерть не разлучит. – Какой радушный приём, – заметил Грэхем, наклоняясь и поднимая с пола лист смятой бумаги. – Тебя не звали, – пожал плечами Фостер. – Зачем, кстати, пришёл? – А нельзя? – Просто интересно. – Я могу зайти сюда хотя бы потому, что ты мой кузен. – Раньше это было поводом для того, чтобы сюда не заходить, – ответил Эрик, взяв расческу и проводя ею по волосам. Как любой обладатель длинных волос, он мучился от того, что они не желали лежать ровно в течение всего дня, постоянно приходилось расчесывать их, чтобы прическа не походила на воронье гнездо, а соответствовала аристократическому статусу Фостера. – И, кстати, неплохо бы стучаться, – влез в разговор родственников Рэне. – Всё-таки это спальня, а не проходной двор. – В следующий раз я обязательно постучу, – пообещал Грэхем. Обитатели комнаты обменялись понимающими взглядами. В ближайшее время им не светило жить спокойной жизнью, а нежеланный гость должен был стать завсегдатаем их комнаты. Форс тем временем бесцеремонно устроился на кровати своего кузена и принялся разглаживать на колене смятый лист, которым его поприветствовали. Он не понимал, почему это делает, ведь обычно рисунки Эллингтона оставляли его равнодушными и не привлекали к себе внимания, но теперь нужно было сделать всё для того, чтобы подчеркнуть общность интересов. На самом деле, это было проблематично. Грэхем никогда особо возвышенной натурой не был, его можно было причислить не к эстетам и ценителям, а как раз к людям более приземленным. Это Эрик со своей Эммой мог таскаться целыми днями по музеям или в собачьи питомники, это он уже старательно примерял на себя роль главы компании, он распланировал свою жизнь на годы вперёд. Форс так далеко не замахивался, предпочитая жить этим днём, наслаждаться каждым моментом, а не грузить себя проблемами. Да и зачем грузить, если он ещё школьник? Впереди столько лет, когда можно будет подумать абсолютно обо всём. Грэхем развернул лист, разгладил его и удивленно моргнул, глядя на шедевр изобразительного искусства. В отличие от кузена, он сразу догадался, кого с таким рвением изображали, и что в итоге получилось. Единственное, что его немного напрягало – это то, что Эллингтон по какой-то, только ему одному известной, причине решил сделать своего соперника пингвином. Нет, Форс ничего не имел против пингвинов, но и себя с ними не соотносил. Всё-таки, по большей части, ассоциировались с этими птицами люди иного телосложения. Грэхем подозрительно осмотрел себя, покосившись в зеркало, рядом с которым сейчас стоял Эрик. Однозначно, до пингвина далеко. Тогда почему? Он прихватил листок кончиками пальцев и принялся рассматривать творение Эллингтона на расстоянии вытянутой руки. Чем дольше смотрел, тем больше скепсиса отражалось на лице. – Красивый рисунок, – произнес Форс через некоторое время. – А мне не понравился, – откликнулся Эллингтон. В дверь постучали. Кажется, в этот день обитатели данной комнаты понадобились всем. Фостер точно знал, кто стоит на пороге. Уильям. Он говорил, что зайдёт и кое о чем спросит у Рэне. Но расспрашивать, наверняка, собирался не в присутствии Грэхема. Тот своим незапланированным визитом спутал все карты. Не дождавшись ответа, Саммерс решил зайти внутрь. – Эрик... – начал он, но наткнулся взглядом на своего соседа по комнате и замолчал. Форс тоже посмотрел на старосту и сузил глаза, словно пытался поймать того на обмане. Совсем неудивительно, учитывая недавние события и обещания вмешиваться во все дела. Но это было само собой разумеющееся явление. Они заключили пари, но никто не обещал, что оно будет честным и справедливым, а грязными методами в наше время никого не удивишь. Скорее, чистота и непорочность вгонят в ступор на долгое время. За время учёбы в «Вестоне» Грэхем привык к этому. Несмотря на то, что обучались в академии дети из семей благородных, самого благородства у большинства воспитанников вообще не наблюдалось. Аристократия – это звучало красиво, а, на самом деле, было вполне приземленным понятием, скрывавшим за собой гниль и мерзость. Приторные, сладкие улыбки скрывали ненависть, а, пожимая руку кому-либо, не стоило надеяться, что это рукопожатие повторится при повторной встрече, если финансовое состояние семьи пошатнется. Само слово как будто обязывало не к благородству, а к цинизму, распущенности и избалованности. Большинство из тех, кто обучался в «Вестоне» даже не думали о подобных перспективах, они не хотели оглядываться на других людей. Жили так, словно в мире больше никого, кроме них, нет. И Грэхем был одним из таких аристократов, яркий пример распущенности, цинизма и, в какой-то мере, грязи. Но грязь неотделима от самой жизни, как не пытайся повернуть ситуацию, а облагородить её не получится. Если она изначально была заточена под одно определение, вылепить из нее что-то противоположное не получится. – Да? – Фостер отложил расческу в сторону и перехватил волосы лентой. Разумеется, в помещении ученикам академии запрещалось носить головные уборы, этого требовал не устав, а правила этикета. – К директору вызывают, – нашелся Уильям, невозмутимо глядя на Форса. Грэхем пытался понять, каков процент правды в чужих словах, но пока так и не смог определиться. Процентное соотношение положительного и отрицательного ответов распределялись пятьдесят на пятьдесят. – Зачем? – решил уточнить он, опережая кузена. Эрик, видимо, собирался спросить то же самое. – Из-за тебя как раз, – ответил Саммерс, обращаясь к своему другу. – Наверное, хотят, чтобы он повлиял на непутевого родственника. – Вряд ли он сможет меня перевоспитать, – хмыкнул Грэхем. – Но Николь этого не знает, – резонно заметил Уилл. – Фостер, я подожду тебя за дверью. – Я иду, – откликнулся Эрик. У него в данный момент наблюдались противоречивые чувства. С одной стороны, он понимал, что после такого заявления не пойти за Саммерсом – всё равно, что признаться в своей причастности к вопросу, с другой – хотелось остаться и понаблюдать за кузеном, дабы понять, что он задумал и ради чего пришел в чужую комнату. Фостер посмотрел на соседа, взглядом пожелав ему крепиться, и скрылся за дверью. Эллингтон остался наедине с Форсом. Пребывание в карцере, кажется, его пыл не охладило, а лишь раззадорило. Из чего Рэне сделал вывод, что его одноклассник – просто искатель острых ощущений. И обломы его не остановят, а только сильнее раззадорят. Грэхем оторвался от рисунка и поинтересовался: – Как это понимать? – Что именно? Эллингтон вполне искренне изобразил удивление. Поставил локоть на столешницу, оперся подбородком на ладонь, сжатую в кулак и немного наклонился вперёд. Волосы слегка занавесили лицо, добавляя образу небрежности и вместе с тем таинственности. Рэне знал об этом и своими знаниями умело пользовался. В конце концов, он тоже не был невинной деточкой, которая падает в обморок от одного только намека или неосторожного слова. Он знал, как грамотно себя подать, он умел соблазнять. И сейчас, когда Грэхем был серьёзен и, кажется, даже зол из-за этого рисунка, Эллингтон решил пустить в ход своё очарование. – Твой рисунок. – Он мне не понравился, я его выбросил. – Но сначала ведь нарисовал. – И что с того? Кончик языка мелькнул на мгновение между губ и тут же снова скрылся. Однако Форс заметил этот жест. Не мог не заметить. – Ты никогда не рисуешь просто так. Ты всегда выливаешь на бумагу свои эмоции. – Не без этого. – Тогда почему пингвин? – Я мог нарисовать страуса. Тебе стало бы легче? – Разве я похож на пингвина? – Да, – не задумываясь, выдал Рэне. – Чем? – опешил Грэхем. – Исключительно стилем одежды. Ты всегда носишь черные костюмы и белые рубашки. Пингвины имеют такой окрас. Эллингтон даже отпираться не стал, решив честно признаться, что рисовал он именно Форса, а не какой-то собирательный образ. Грэхем некоторое время молчал, собираясь с мыслями, а, чуть погодя, произнес: – Лестно. Рэне вскинул бровь, выражая недоумение. – Что именно лестного? – спросил, спустя мгновение. – Рисунок твой. – Он вообще-то оскорбительный. – Черный пиар – основа движения вперёд. Разве нет? Вроде бы ненависть, но ведь не отпускает, правда? Форс поднялся с кровати, подошел к крутящемуся креслу, в котором сидел Эллингтон, и присел на столешницу, как раз за спиной одноклассника. Помахал у него перед лицом смятой картинкой и спросил: – Могу оставить на память? – Пожалуйста, – фыркнул Рэне. – Только какой толк в этом? – Повешу на стену и буду любоваться. Впервые в жизни кто-то пишет мой портрет. – Ты издеваешься сейчас? Эллингтон резко развернулся и оказался лицом к лицу с кузеном Эрика. – Вовсе нет. – Это просто не может быть сказано на полном серьёзе. – А автограф можно? – продолжал гнуть свою линию Грэхем. – Зачем? – На память. – На рисунке расписаться? – Да. Рэне взял со стола карандаш, выхватил многострадальный листок из чужих рук и поставил на нём размашистую подпись. – Так нормально? – спросил ехидным тоном. – Не совсем, – ответил Форс, оглядев придирчиво свой презент. – Что не понравилось? – Нет стандартного «с наилучшими пожеланиями». Или «с любовью». Что-нибудь подобное. – Про любовь пусть кто-нибудь другой допишет, – ухмыльнулся Эллингтон. – А я хочу, чтобы ты. – А я мечтал научиться летать. Не получилось. – Мечты бывают разные. У кого-то слишком задрана планка, и он не может реально оценить свои возможности, а кто-то не ставит перед собой невыполнимые цели, потому и добивается успеха. Грэхем соединил руки в замок и пристроил их на колене. Он чувствовал себя неуютно и боялся потерять нить разговора. Это немного напрягало. Обычно он ничего такого не опасался. Если разговор не получался, то не следовало и пытаться его реанимировать. Нужно было разворачиваться и сразу же уходить, не мучая себя. В такие моменты, как этот, Форс чувствовал себя просто идиотом. Нет, интеллект у него в наличии имелся. Грэхема положение обязывало, что называется. У него были манеры, начитанность, глубокие познания в искусстве. Другое дело, что его это всё не интересовало, и на первом месте были развлечения. Рэне Эллингтон принадлежал к категории интеллектуалов, которые могут часами обсуждать картину, расписывая, насколько она концептуальна, как подобрана цветовая гамма и какой художественной школе принадлежит то или иное полотно. Форсу хотелось казаться умным, но вряд ли Рэне проникся бы высокими порывами, начни он цитировать Шекспира или рассуждать об искусстве эпохи Ренессанса. Сами по себе темы были прекрасны, но не в контексте недавнего общения. – Может быть. Эллингтон вновь отказался от идеи спора, собрал карандаши и бросил их в ящик стола. Грэхем испаряться из комнаты не торопился. Он сидел и наблюдал за таким привычным одноклассником, к которому тянуло. Не внезапно, конечно, эта тяга появилась, были предпосылки и раньше, но теперь к ней добавилась и жажда получить деньги. Это многое объясняло. Вообще-то по меркам их мира – мира аристократии – сумма была не такая уж большая, здесь больше чисто на азарте акцент шёл. – Я тебе совсем не нравлюсь? – спросил Форс, решив, что может ещё долго кругами ходить. Но Рэне, кажется, это хождение как раз и не нравилось. Должного впечатления не производило. Он привык к иному отношению, романтика ему нафиг не приснилась, так что конфеты, букеты и прочую ерунду можно было оставить для девочек и тех парней, которые вели себя так, словно принадлежат к слабому полу. Не в том смысле, что красятся и носят женские шмотки, такого в «Вестоне», априори, не могло быть, всё-таки устав обязывал носить форму постоянно. А в том, что вели себя достаточно странно, томно и нежно. И в постели были такими же томными и нежными. Эллингтон закрыл ящик и посмотрел на одноклассника внимательно, словно анализировал, насколько тот ему приятен или неприятен. – Нравишься, – ответил через некоторое время. – Но не сказать, что сильно. – Почему? – Потому что мелкий, тупой и брюнет, – ответил Рэне. – В смысле? – нахмурился Грэхем. – Точно тупой. – Послушай... – Очень внимательно, – Эллингтон изобразил притворную улыбку, оперся обоими локтями на столешницу, и соединил пальцы в замок, где-то на уровне груди. – Слушаю и не повинуюсь, но пытаюсь вникнуть. – Нормально объяснить можешь? – Я люблю блондинов, я люблю взрослых мужиков, я люблю тех, у кого есть хотя бы зачатки житейской мудрости. Говоря о глупости, я имел в виду именно её, а не оценки за триместр. Если по ним судить, то и меня можно в гении записать, а мне до гения, ох, как далеко. – То есть, хочешь сказать, что ты тоже тупой? – усмехнулся Форс. – Умным я себя точно не назову. Иначе я не наступал бы на одни и те же грабли. Верно? – Полагаю, что да. – Мы понимаем друг друга с полуслова, – произнес Рэне. – Да вообще – идеальная пара, – ответил Грэхем, не понимая, откуда вдруг взялось дружелюбие. Вроде бы совсем недавно ничто не предвещало столь стремительных перемен в настроении одноклассника. Сейчас же он начал вести себя так, словно совсем не возражает и готов к взаимодействию. – С такими громкими заявлениями я не стал бы спешить. – Ты с ними уже поспешил. – Разве? – Да. Форс засмеялся и снова помахал перед лицом одноклассника многострадальным рисунком. – Хватить тыкать мне в лицо эту мерзость! – Да ты же сам её нарисовал. – Нарисовал, но выбросил. – И почему? – Потому что она не заслуживает внимания. – Неправда. – А что тогда? – Игры подсознания, – резюмировал Грэхем, бросив картинку на стол. Спрыгнул со столешницы и подошел к Эллингтону сзади. Оперся ладонями на спинку чужого стула и наклонился подозрительно близко так, что Рэне ощутил чужое дыхание на затылке. Форс специально подул на волосы, стараясь развести Эллингтона на эмоции. – В чём именно? – удивился Рэне. – Лошадь рыжая же, – прошептали ему на ухо, наклонившись ещё ближе, чем прежде. Эллингтон покосился на свой рисунок. Лошадь даже отдаленно на рыжую не была похожа. Обыкновенный коричневый, но никак не оранжевый карандаш. – Да у тебя, оказывается, цветовое восприятие нарушено. Вообще-то... Чёрт! Он собирался сказать ещё много чего, но почувствовал, как его шеи коснулись немного влажные губы и с трудом удержался от того, чтобы не застонать. За два года он многое успел узнать о своём теле, и то, что шея у него безумно чувствительная, несомненно, тоже знал. Это было восхитительное чувство, когда к ней прикасались. Вот и сейчас он закрыл глаза и слегка запрокинул голову, открывая ещё большую территорию для действий, позволяя целовать. Грэхем, поняв, что добыча не протестует, начал действовать ещё активнее, чем прежде. – Это ко мне относилось? – спросил, оторвавшись на время от занимательного занятия. – Что именно? – Выкрик. – Логично подумать, что да. – Тоже не очень, но приятнее, чем пингвин, – заметил Форс. – Любишь, когда тебе шею целуют? Эллингтон открыл глаза, прошептал тихо и очень соблазнительно: – Очень. – Это руководство к действию? – Это просто твоя удачная попытка. – И даже не возьмёшься отнекиваться и говорить, что тебе неприятно? – А зачем? – усмехнулся Рэне. – Мне, правда, нравится. Я бы ещё кое-что мог рассказать о себе, но пока воздержусь. – Пока? Грэхем примерился, стараясь сделать так, чтобы не превратить романтический момент в момент позора, зарядив однокласснику головой по челюсти, и снова коснулся его шеи легким поцелуем. Эллингтон запустил ладонь в его волосы и потянул, отстраняя. Без слов говоря, что не нужно этого делать. – Именно. – Потом можно будет? – Посмотрим. – То есть, вот так? – Да, вот так. Не думай, что если их было девять, десятым стать легко. – Я вообще мог самым первым быть, – заметил Форс. – Мог, но не стал. Потому сейчас не будем вспоминать прошлые обиды. Подумаем о перспективах. – Это намек на то, что ты можешь согласиться и стать моим любовником? – Могу, – Рэне даже не отрицал очевидный факт. – А могу и не стать. Тут уже от тебя зависит. Он оттолкнул от себя Грэхема так, что тот, не ожидавший подобных выходок, едва устоял на ногах. А Эллингтон засмеялся надменно, понимая, что едва ли не унизил сейчас одноклассника. Вряд ли с ним так обращались другие. Прыгать в постель Форса, если он того захочет – почти норма, решить самому, как поступить – практически роскошь. Рэне мог себе её позволить и не собирался от неё отказываться. Впрочем, Уильям дал ему право выбора. Заниматься сексом вовсе не обязательно. Можно просто признаться в любви, а потом бросить. Но тут у Эллингтона были личные мотивы и очередное проявление неизменной блядской натуры. По сути, она не была такой уж блядской. Рэне искренне верил, что любит всех, с кем спит. Потом, по истечении определенного времени, приходило осознание, что это вовсе не высокое чувство, а очередной самообман, но страдать от этого он не собирался. Да, где-то может быть его любовь, но, раз её рядом нет, то не стоит трепетно ждать её, забивая на собственные желания. Тем более что от их исполнения никому хуже не делается. Надменность, как таковая, ему тоже не особо свойственна была. Сейчас в нём говорило нечто, вроде досады. Грэхем снова играл, только на этот раз его игра была ещё более мерзкой, чем прежде. Тогда он хотя бы говорил честно, и не лгал о внезапно возникших чувствах. Сейчас отирался рядом исключительно ради выигрыша, ради удовлетворения эгоистичных порывов, а не потому, что одноклассник его действительно интересовал. Это несказанно раздражало. – Значит, у меня есть шанс? – решил уточнить Форс. В последний раз, чтобы наверняка. – Есть, – ответил Рэне. – И только от тебя зависит, как ты его используешь и сможешь ли пробудить во мне желание... Он сделал выразительную паузу, и Грэхем понял, что речь идёт вовсе не о страсти, как таковой, а об ином желании. – Какое? – спросил, надеясь, что любопытство будет удовлетворено. Эллингтон поманил его пальцем. Форс склонился ниже, ожидая получить ответ, и услышал до безумия сексуальный шепот на ухо: – Желание доверять тебе. Пока не буду уверен на сто процентов, что ты меня не обманываешь, ничего не будет, но, если поверю... – Если поверишь? – повторил Грэхем, предвкушая какой-нибудь многообещающий отклик. – Тогда и посмотрим, – хихикнул Рэне, мгновенно убив весь эмоциональный фон. Форс тяжело вздохнул. Чего ещё можно было ожидать, в самом-то деле?