Пять поводов для ненависти, десять причин для любви

В спортивном зале было шумно. Эрик стоял у стены и смиренно ждал своего часа. Разумеется, его противником снова должен был стать Грэхем, а это означало только одно: Фостер опять проиграет. Кузен будет вне себя от радости, а потом начнет подкалывать родственника тем, какой он отвратительный фехтовальщик. Эрик вроде и не стремился к мировому признанию, но хотя бы раз в жизни выиграть хотелось. Однако, до тех пор, пока напротив будет находиться Грэхем, что-то подобное так и останется явлением из области фантастики. Словно по заказу, Форс нарисовался в пределах досягаемости и очаровательно улыбнулся, пренебрегая знанием о том, что перед ним всё тот же натурал, родственник и не девушка, падкая на улыбки и комплименты. На этот раз Грэхем не стал ходить вокруг, да около, а просто спросил с неизменным сарказмом: – Боишься? – Чего именно? – Фостер постарался сделать вид, что ему всё равно. – Проиграть в очередной раз. – Не в фехтовании счастье. – В чём тогда? – В самом процессе. – Процессе чего? – Жизни. – Угу, – пробормотал Форс. – Я не за этим к тебе подошел вообще-то. – А зачем? – усмехнулся Эрик. – Поделиться небольшой радостью, – признался Грэхем. – Сегодня ты можешь жить спокойно. Я не буду выбирать тебя в качестве противника. – Сегодня им будет Эллингтон? – Да. – Зачем тебе это? – Хочу победить его, – пояснил Форс. – Это... дело принципа, наверное. – Мечтаешь увидеть восторг в его глазах? – Не без этого. – Одного понять не могу, – хмыкнул Фостер. – Ты влюблен в него? Или это просто какой-то дух соревнования не позволяет тебе успокоиться? По-моему, за эти пять дней, что ты так старательно к нему липнешь, вы не особенно продвинулись в своих отношениях. Или скажешь, что это не так? Грэхем тактично промолчал, а вообще-то хотелось заскрипеть зубами и сказать что-нибудь очень «вдохновляющее». Эллингтон, вопреки своей репутации, оказался практически неприступной крепостью. Форс старательно подбирал ключи, которые, по его мнению, могли открыть путь к сердцу рыжеволосой сучки, но Рэне эти ключи разламывал. Пожалуй, в самый первый день ухаживания он дал больше всего надежд, подумал, что переборщил, и теперь вновь закрывался, не позволяя подобраться к себе ближе, чем на километр. При этом его поведение было таким, словно он нарочно избегает. То ли боится, то ли ещё что. В любом случае, Грэхем искренне надеялся разгадать загадку, но пока у него не получалось. Он ходил кругами, пытался завести светскую беседу, но всегда получал единый ответ. Нет. Точнее, об отношениях они как раз старались не разговаривать, но Рэне всё равно всем своим видом говорил, что менять гнев на милость и равнодушие на благосклонность не собирается. По всей видимости, у него так и не получилось преодолеть свой психологический барьер и довериться былому врагу. То есть... Врагами они, в принципе, никогда не были. Просто непонимание и недоверие, а открытой вражды как раз и не наблюдалось. Прикасаться к себе и целовать себя Эллингтон не позволял, словно был не блядью самой настоящей, а томной девственницей, которая старательно бережет честь для любимого. Это не сказать, что бесило до белых глаз, но раздражало однозначно. Рэне часто можно было застать в библиотеке, где он сидел за столом, в читальном зале, нацепив на нос очки, которые ему, на самом деле, вообще не нужны были и бездумно листал страницы. Лишь делал вид, что читает, а сам даже ни строчки не запомнил из всего, что там было. Эллингтон в это время размышлял о многих важных вещах, потому пробиться в его сознание было задачей практически непосильной. Он неизменно думал о споре, размышлял над своим поведением и не знал, как поступить. Его напрягали действия Грэхема, его напрягала собственная реакция на эти действия, и мысли, которые появлялись в голове каждый раз, когда он задумывался о чужих поступках. И странное дело, он действительно чувствовал себя глупенькой девственницей, которая ничего не понимает в желаниях мужчин, стыдится и потому старательно избегает их общества. Ему стыдно не было. Ему было жарко, даже горячо от одних только мыслей. Не сказать, что он влюбился, но захотел однозначно. Это открытие не радовало, потому что оно говорило, даже практически кричало на безвестный голос, что ни к чему хорошему не приведёт, придётся потом в десятый раз отползать в угол, зализывая раны. Даже если он сам объявит о разрыве отношений, скажет, что больше не хочет ничего такого, потом будет мучиться не меньше, чем, если бы бросили его. Чем больше Рэне думал, тем хуже ему от этих мыслей становилось, в каких-то моментах даже отвращение к самому себе появилось. Он не мог понять, какого хрена его так трясёт и колошматит, когда рядом появляется Форс. Почему хочется провалиться сквозь землю или стать невидимкой, чтобы одноклассник не чувствовал своего превосходства. Эллингтон знал себя, потому успел много раз пожалеть о том, что природа сделала его таким любвеобильным. Зачастую всё начиналось именно с желания. Желания обладать кем-то, а когда флёр страсти немного растворялся, Рэне начинал придумывать для себя историю любви, влюблялся и... расставался с объектом своих чувств. Это была не самая прекрасная традиция, это был какой-то заколдованный круг, из которого невозможно вырваться, как не старайся. Говорят, в истории все события рано или поздно повторяются. История делает свой виток, и события начинают развиваться в привычном режиме, по неоднократно одобренному сценарию. В жизни Эллингтона эти витки повторялись слишком часто, чтобы парень мог всё обдумать и прийти к выводу, что с него хватит. Он-то приходил, но... Набивать шишки садовым инвентарем вошло в привычку, от которой уже трудно было избавиться. Сейчас тоже появилось желание. Причём пришло оно не постепенно, а стремительно, подхватило, как вихрь и закружило голову, не позволяя трезво мыслить. Голос неизвестного змея-искусителя, почему-то подозрительно похожий на баритон Грэхема, нашептывал на ухо соблазнительные речи, которым почти нереально оказалось сопротивляться. Он уговаривал попробовать всего один раз, а потом отказаться, если не понравится и навсегда вычеркнуть из памяти, как неудачный опыт. Рэне задавался вопросом, что будет, если ему понравится. Голос тут же мерзко хихикал и исчезал в неизвестном направлении, позволяя Эллингтону самостоятельно найти ответ на интересующий вопрос. В общем, всё снова возвращалось на исходную позицию. Рэне понимал, что если ему понравится, в жизни снова будет полная задница и уныние, потому что он сделает то, чего не должен делать. Влюбится в человека, который к нему пристает только потому, что спит и видит, как заработать себе сто тысяч, не прикладывая к этому особых усилий. Просто так, даром... Временами Эллингтон ловил себя на мысли, что нет на свете чувства тупее любви, и он – самый яркий пример, насколько сильной может быть тупость. Он сам понимал, что любить по-настоящему никогда не доводилось. Все его истории любви, как одна, были придуманными и совершенно не имели под собой никаких оснований. Для того чтобы влюбиться в человека – недостаточно пару раз с ним перепихнуться, а потом ещё немного повстречаться. Это не любовь, и даже не что-то отдаленно на неё похожее, это нечто совершенно иное. Наверное, та самая глупость, о которой Рэне теперь так часто думал, и которой мечтал избежать хотя бы сейчас. В любом случае, что-то в нем изменилось теперь. То ли косорукий амур не рассчитал и случайно попал в Эллингтона, то ли нарочно так сделал, чтобы потом тихо позлорадствовать в своё удовольствие, то ли Грэхем умел быть убедительным настолько, насколько нужно, но Рэне всё-таки поймал себя на мысли, что не возражает против чужого присутствия рядом. Пусть не навсегда, на такую роскошь он как-то даже и не замахивался, но хотя бы на время. Особо глубокими его чувства назвать не получалось, но доля заинтересованности была. В первую очередь хотелось секса. Во вторую – чего-нибудь ещё. Эллингтон пока не определился, чего именно, но вместе с тем ясно осознавал, что не отказался бы узнать Форса чуть лучше. «Успокойся, идиот, – напоминали остатки рационализма. – Он бы на тебя так и не посмотрел, если бы не пари с Саммерсом». Уильям в этой ситуации, конечно, оставался в выигрыше. Как, собственно, и Эрик. Фостер ко всему относился спокойно, Саммерс потирал руки, предвкушая выигрыш. Общаясь со старостой, Рэне продолжал придерживаться былой линии поведения и ни словом не обмолвился о своих метаниях и сомнениях, атакующих с завидным постоянством. Уилл был уверен, что всё идёт по плану. Грэхем стучится в закрытые двери, никто не выйдет ему навстречу, никто не будет ждать сомнительной ценности поступка. Стать десятым человеком, бросившим Эллингтона, у него не получится. В голову Рэне всё чаще закрадывались подозрения, что получилось бы, не знай он о планах Форса на чужую жизнь и чужие чувства. Вот и сейчас, стоя в спортивном зале, Эллингтон пытался хоть как-то отвлечься. В самое ближайшее время на дорожку должны были выйти Грэхем и Эрик. В том, что пара соперников будет такой, он даже не сомневался. Да и никто не сомневался, потому что Форс и Фостер всегда были соперниками в фехтовании. Шло время, многое менялось, но такое распределение оставалось неизменным. Грэхем всегда выбирал соперником своего кузена, а потом с улыбкой снова спускался в зал, слыша, что в соревновании одержал победу. Иначе и быть не могло. Рэне бросил последний взгляд в сторону своего кошмара и своего соседа, сейчас о чём-то беседующих. Понял, что заинтересованность его слишком очевидна, и тут же отвернулся, чтобы не смущаться и не думать о том, о чём думать нельзя. Во всяком случае, не на занятиях. Потому таким неожиданным стало для него появление рядом Форса. Воспользовавшись тем, что преподаватель смотрит исключительно на дорожку, где сейчас проходил поединок, Грэхем не просто подошел, а позволил себе небольшую вольность. Положил ладонь на плечо своему подопытному кролику и медленно провёл ею вдоль позвоночника, слегка надавив и заставив Эллингтона прогнуться от этого прикосновения. – Вообще-то занятия идут, – произнес Рэне. – Тебе не кажется, что подобное поведение неприемлемо? – Мне плевать, – честно признался Форс. – Что хотел? Эллингтон решил сменить тему разговора, потому что эта ему совершенно не нравилась, впрочем, как и присутствие Грэхема рядом. У того взгляд был говорящий, и без дополнительных слов можно было догадаться: Форс что-то замышляет. Он явно недоволен тем, что творится в его жизни в последнее время и намерен изменить то, что ему не нравится. Не нравилось ему чужое равнодушие, и от этого ледяного презрения, плескавшегося в глазах Рэне, планировалось избавиться. – Предупредить. – На тему. – Не расслабляйся особо. – А то что? – хмыкнул Эллингтон. – Не сможешь удержаться и трахнешь прямо здесь? – Тебе бы этого хотелось? Грэхем встал вполоборота, закрывая обзор всем, кто стоял у противоположной стены, потому мог не опасаться посторонних взглядов. Точнее, одного конкретного взгляда. Эрик смотрел на действия кузена с неким недоумением и думал только о том, что тот – непроходимый идиот. Мог бы оставить свои брачные игры для более подходящего времени, чем это, когда вокруг полно людей. Форса ничто не останавливало, публичность тоже. Даже добавляла немного пикантности в ситуацию. Рэне, услышав последнюю фразу, усмехнулся и произнёс: – А, если я отвечу да, что сделаешь? «Онемею», – подумал Грэхем, что, собственно, и сделал. Вообще-то в свете последних событий он ожидал иного ответа. У него создалось впечатление, что Эллингтон от него старательно убегает. Но после таких откровений как-то уже и острить не хотелось. Потому что признание стало, своего рода, тупиком. В Рэне как будто были две личности, сменяющие друг друга с определенной периодичностью. Совсем недавно была показная скромность, сейчас будоражащая откровенность. И взгляд из ледяного стал пламенным, почти вожделеющим. Кончик языка вновь на мгновение показался в приоткрытом уголке рта, но тут же снова скрылся. – Губы трескаются, – пояснил Эллингтон. – А гигиеническая помада? – спросил Форс. – Не пользуюсь, – ответил Рэне. – Почему? – Как-то... слишком по-девчоночьи. – Метросексуалы себе тоже это позволяют. – Я к ним себя не отношу. – Вообще-то у меня к тебе серьёзный разговор был. – Да? Именно поэтому твоя рука сейчас лежит у меня на заднице? – усмехнулся Эллингтон. – Нет. Просто она мне очень нравится. – Открою секрет. Она нравится слишком многим. – Но? – Но это глупо – потакать желаниям других, забывая о собственных, – равнодушно ответил Рэне. Он прижимал к груди защитную маску и мечтал о том, чтобы Грэхем от него поскорее отошел, потому что в противном случае угроза быть трахнутым в спортивном зале нависала не над ним, а именно над Форсом. – Не сбивай меня. – Не лапай меня. – Сегодня я буду драться с тобой. – От... – начал Эллингтон, не совсем уловив суть сказанного. Но, переосмыслив, понял, что к чему и едва не закашлялся. – С какой радости? Ты же всегда выбираешь в качестве соперника Эрика. – А сегодня решил изменить своей традиции. – Зачем? – Из-за тебя. – Можно немного подробнее? – Без проблем, – отозвался Грэхем. – Я заметил, что в последнее время ты старательно меня избегаешь, и мне это совсем не нравится. Почему бы нам не вести себя так, как в самый первый день этой недели? – Снова устроить скачки без седла и загреметь в карцер? – Нет. Просто устроить соревнования прямо сейчас, в зале фехтования. И, если ты проиграешь... – Ты опять собираешься поставить на кон мой поцелуй? В последнее время меня не оставляет впечатление, что мои поцелуи – это что-то ценное. – Для человека, влюбленного в тебя, да. – И кто этот человек? – хмыкнул Рэне. – Я, – без промедления ответил Форс. – О! – многозначительно выдал Эллингтон. – Что такое? – У моего мировосприятия глубокий обморок. Мне казалось, что ты на брёвна не бросаешься. Прости. Кажется, я ошибался. – Не думаю, что сейчас ты остался таким же, как прежде. – А если остался? Снова будет замечание, как отвратно я целуюсь? Нет уж, уволь. – Мне плевать, как ты будешь целоваться. – Неужели? – Да. Главное, чтобы ты целовал именно меня. При необходимости научу. – Так что там с твоим предложением? – Рэне снова решил избавиться от обязанности обсуждать то, что ему не особенно приятно. – В случае моей победы подаришь мне поцелуй и пойдёшь на свидание. – Куда? – Эллингтон скептически изогнул бровь. – На свидание. – В столовой на подоконнике что ли посидим ради разнообразия? Какое в академии может быть свидание? А, всё, я понял! Мы спустимся в подвал на экскурсию. Или отправимся на чердак и будем ловить привидений, – Рэне откровенно смеялся над чужим предложением, поскольку оно действительно звучало немного нелепо. Несмотря на то, что территория академии была огромной, развернуться здесь было негде. Первое время масштабы пугали, а через пару месяцев всё становилось привычным и, в какой-то степени, родным. Эллингтон успел академию вдоль и поперёк изучить за месяц, потом стало скучно. Ему хотелось поскорее вырваться на свободу, в большой город. И, благо, каникулы между триместрами позволяли всем ученикам делать глоток свободы. Раз в две недели ещё родственникам разрешалось приезжать, и это не могло не радовать. Конечно, телефоны и ноутбуки у учеников никто не отбирал, но общение виртуальное реальное заменить оказалось неспособно. Эти визиты тоже были глотком свободы, как и отдых на каникулах. Время от времени Рэне даже посещали мысли, что его прежняя школа, не крутая, престижная и пафосная, но до безумия близкая, ему нравилась намного сильнее, чем холодный «Вестон», поражавший своей красотой снаружи и пустотой внутри. Не в смысле мебели, разумеется, а в плане душевных качеств воспитанников данного учебного заведения. Мало было среди них интересных людей, не зацикленных на своём статусе и положении в обществе. – Прекрати ржать над тем, чего не знаешь, – прошипел Грэхем. – А я могу чего-то не знать? – Можешь. – Хорошо. Я поржу потом, когда ты действительно приведёшь меня в столовую и предложишь посидеть на подоконнике. – Ничего подобного, – произнес Форс серьёзным тоном. – Ну, окей, – хмыкнул Эллингтон. – Только сначала выиграй. Потом и посмотрим, что из этого выйдет. Перед заездом ты тоже хвастался, что сможешь меня обойти. И чем всё обернулось? Не дожидаясь ответа одноклассника, он выскользнул из импровизированной ловушки и направился поближе к дорожке, понимая, что совсем скоро ему предстоит подняться наверх и драться с Грэхемом. Из этой переделки он однозначно не мог выйти победителем. Если конный спорт ему поддавался, то фехтование лишь нагоняло тоску, несмотря на то, что считалось спортом достаточно престижным. Первые несколько месяцев он вообще чувствовал себя идиотом, беря в руки шпагу, потому что не знал, как с ней обращаться, и чаще всего становился не триумфатором, срывающим аплодисменты, а посмешищем. В прошлой школе фехтованием никто не занимался, там были стандартные баскетбол и волейбол, а на подобные виды спорта никто даже не замахивался. «Вестон» придерживался иных принципов, ориентируясь на мнение, что каждый дворянин обязан владеть шпагой. Тренер был фанатом своего дела и, разумеется, души не чаял в тех, кто его страсть разделял. Он мог часами рассказывать о плюсах фехтования, и в этих доводах чаще всего заключалась одна мысль. Фехтование – важнее всех остальных наук. Математика, английский, иностранные языки даже рядом не стояли с этим. Стоит ли говорить, что Форс, помешанный на спорте, был у тренера в любимчиках и всегда становился примером того, как надо фехтовать? Когда-то, ещё в самом начале пребывания в стенах «Вестона» Рэне уже довелось соперничать с Грэхемом. Не на занятиях, правда, а во внеурочное время. Тренер попросил Форса позаниматься с неумехой-новичком, и тот взялся за дело. Без особого энтузиазма, но взялся. Тот период тренировок запомнился Эллингтону как вечная полоса неудач. Он ни разу не смог выиграть у своего соперника. Всегда оказывался проигравшей стороной. Грэхем во время тренировок с ним практически не разговаривал, только нападал, не объясняя, как нужно защищаться. Наверное, думал, что так Рэне быстрее подстроится и найдёт нужный вариант поведения. Кроме того, у Форса была любовь к жестам, которые особенно подчеркивали его положение победителя. Пару раз он не удержался и поставил Эллингтону подножку, а, когда тот падал, приставлял к его горлу кончик шпаги и ухмылялся, словно говорил без слов, что его соперник – ничтожество. Им себя Рэне и ощущал, чувствуя, как по горлу проходит самый кончик клинка, защищенный наконечником. С трудом сглатывал и мечтал только о том, чтобы его, наконец, оставили в одиночестве. Грэхем снова ничего не пояснял, убирал шпагу и уходил, словно ничего не было. Эллингтон вообще не мог понять этого человека. Он не пытался с ним подружиться, не лез Грэхему в душу, но им, так или иначе, приходилось сталкиваться на учёбе. И молчание Форса ставило Рэне в тупик, как и последовавшие за молчанием действия без каких-либо объяснений. Словно Грэхем в очередной раз самому себе и окружающим что-то доказывал. Зачем он это делал, оставалось только догадываться. Обычно люди, похожие на Форса, обожают себя от и до. Вся их жизнь – сплошное самолюбование, когда каждый жест и поступок кажутся гениальными и восхитительными. Здесь же наблюдалась обратная ситуация. Грэхем пользовался популярностью, но не считал себя совершенством. Он пытался продемонстрировать окружающим свою уверенность в этом, но сам не очень-то верил. Это и было его основной проблемой, наверное. В любом случае, личностью он был занятной. Предыдущий поединок только что закончился, и Уильям, раскланялся, принимая поздравления от тренера. Сегодня Саммерс был в ударе, потому показал отличный результат, лучший из всех нынешних. Правда, до тех лишь пор, пока на дорожку не вышел Форс. Нужно было дождаться окончания сражений между всеми парами, только потом судить. Сейчас в лидерах был Уилл, но никто не гарантировал, что он останется лидером через пять минут, когда будет подведён итог очередного противостояния. Саммерс спустился вниз и отдал свою шпагу Грэхему, подарив ему при этом понимающую улыбку. – Снова будешь избивать младенца? – спросил, глядя в сторону Эрика. Тот выглядел подозрительно спокойным, а не холодным и мрачно сосредоточенным, как это обычно бывало перед поединком с кузеном. – Вовсе нет. – Вот как? Уильям немало удивился, услышав это заявление, после чего посмотрел в сторону Рэне. Тот тоже выглядел спокойным. – Да, – Форс тоже позволил себе улыбку. – Неужели собираешься уступить Фостеру? – Просто вызову на дуэль Эллингтона. – Как в старые добрые времена? – усмехнулся Саммерс. – Хочется вспомнить то чувство, что одолевало прежде. Грэхем запустил ладонь в волосы, отбрасывая пряди от лица. – И что это за чувство? Некое превосходство? – Не только. – Тогда не знаю. – Смесь страха с восхищением, если быть точным, – пояснил Форс. – Дикий коктейль. И очень приятный на вкус. – Нравится смущать человека? – Немного, – признался Грэхем. – Просто с ним очень интересно соперничать. – Он, как забавное развлечение? – Не совсем. Да, в какой-то, мере развлечение, но не могу сказать, что мои ощущения на этом заканчиваются. Много разных аспектов. Форс помахал в воздухе рукой, показывая, насколько много аспектов имеется в его отношениях с Рэне. Необъятное количество просто. Уильям хмыкнул многозначительно, но продолжать расспросы не стал. Грэхем почти все свои отношения начинал с восхищения, точнее, выбирал из тех, кто им восхищался и предлагал провести с ним ночь. Обычно на предложение сразу же соглашались. В жизни Форса не было места любовным драмам. Он не был настолько знаменитым, чтобы ради его любви шли на подвиги или резали вены, он просто был популярным в масштабах этого учебного заведения и пользовался своей популярностью, чтобы избавиться от сексуального напряжения. Его хоть сколько-нибудь длительные отношения были за пределами академии. И не с парнем, а с девушкой. Они пробыли вместе два месяца и решили, что этого достаточно. Отношения с трудом можно было назвать таковыми. Всё-таки, начиная с кем-то встречаться, следовало понимать, что отношения – это не только приятные моменты, которые, к слову, у обоих заключались в разных понятиях, но и работа. Постоянный труд. Сложный, почти титанический. Грэхем работать над ними не желал. Его привлекал секс, девушку – подарки, свидания и капли романтики, которые она получала от своего парня. Отношения дали трещину, потом эта трещина разрослась до космических размеров и поглотила обоих. Они потерялись в открытом космосе и больше друг к другу не вернулись. Правда, это не значило, что у Форса, как и у других неудавшихся ухажеров, была большая склонность к любви с противоположным полом. Если честно, Грэхем и сам точно не мог сказать, что ему нравится. Эти отношения изначально же были разными, потому сравнивать их, пытаясь понять, что лучше, а что хуже – не получалось. Единственное, что ему больше импонировало в отношениях со своим полом, так это осознание, что человек с ним на одной волне, многое понимает и не нужно тратить дикое количество времени, чтобы понять собеседника или что-то ему доказать. Не будет каких-то слёз, ответа «ничего» в ответ на вопрос «что произошло», надутых губ и прочих штучек из женского арсенала. Легче лёгкого оказывалось – поставить себя на место другого человека своего пола и понять, что именно не устроило. В остальных аспектах какой-то особой разницы Форс и не видел. Точнее, не пытался искать, понимая, что это не то, что ему, а дипломированному психологу не под силу. Куда ему-то лезть со своими скудными познаниями? В последнее время Грэхем всё больше сомневался в правильности своего решения: начать увиваться за Эллингтоном исключительно ради денег. Судя по всему, Рэне был не совсем таким, каким его видела общественность. Он оказался... шикарным. Это, если судить чисто по ощущениям. А своим ощущениям Форс старался доверять. Если раньше Грэхем рассматривал Эллингтона исключительно, как объект, вокруг которого начался спор, то сейчас он несколько пересмотрел свои взгляды и начал лучше присматриваться к однокласснику. По всему выходило, что Рэне – как раз тот, кто Форсу нужен. Тот, кого он так старательно ищет, но пока не смог найти. Та самая шлюха в постели и особа королевских кровей в жизни. Не примитивная пошлая кукла, подходящая исключительно для того, чтобы её раскладывать во всех позах, а потом поскорее убираться, пока не началось сюсюканье и признание в любви. Вовсе нет. Эллингтон более или менее трезво смотрел на окружающую действительность. Кажется, после стольких ошибок он особых иллюзий не питал и не собирался обременять Грэхема своим обществом. А, если бы обременил, ничего страшного не произошло бы. В любом случае, внимательнее понаблюдав за своим подопытным кроликом, Форс окончательно утвердился во мнении, что Рэне ему нужен. Пока лишь с одной, определенной целью. Но что будет потом? Быть может, впервые в жизни Грэхем задумался о дальнейших действиях. Подсознание милостиво подсказало, что они – просты и логичны. Стоит только получить желаемое, нужно просто дать Эллингтону отставку и получить свои сто тысяч. Но... На шестой день спора Форс поймал себя на безумной мысли, что, возможно, откажется от этих денег и признает себя проигравшим, но останется рядом с Рэне. Почему так получилось, он сам не очень понимал пока. Или же отказывался принимать такую правду. Начав уделять больше времени однокласснику, он начал в него и влюбляться. В отличие от любви, которую Грэхем никогда в глаза не видел, влюбленность ему испытывать доводилось. И эти чувства не стали для него чем-то новым. Тогда же пообещал себе, что окончательное решение примет после того, как окажется в одной постели с Эллингтоном. Возможно, это звучало цинично, но он не смог бы находиться рядом с человеком, который безумно нравится, но секс с которым – крайне неудачен. Форс не утверждал, что для него секс на первом месте, но и не отрицал, что этот пункт для него крайне важен. Просто нереально в его возрасте об этом вообще не задумываться. Время, когда гормоны бушуют и взрывают мозг, конечно, уже прошло, теперь Грэхем стал куда разборчивее, чем раньше. Тем не менее, подписываться на существование без этой составляющей жизни отказывался. – Грэхем, твоя очередь, – произнес тренер, прерывая поток нескончаемых размышлений. – Да, сэр, – отозвался отстраненно, поднимаясь на дорожку. – Эрик, ты готов? – мужчина повернулся к Фостеру. – Мистер Морган, можно я сегодня буду сражаться с другим человеком? Мужчина посмотрел на Форса с удивлением. Он привык к тому, что эти двое всегда сражаются в паре. Неизвестно, что было тому виной, но Грэхем всегда выбирал себе в соперники кузена. Об их родственных отношениях мистер Морган, конечно, знал, но вот о вечном стремлении Форса доказать, что он лучше кого-то, даже не догадывался. Он-то видел, что в спорте капитан «Вестонских львов» намного родственника превосходит. Их даже сравнивать не стоило. Всё равно итог оставался один и тот же. Эрик проигрывал, Грэхем выходил из поединка победителем. – Можно, – разрешил учитель. – Кого вызываешь на поединок? – Рэне Эллингтона, – ответил Форс, неотрывно глядя на своего нового противника. Даже расщедрился на подбадривающую улыбку, от которой стало только хуже. Эллингтон до последнего надеялся, что Грэхем пошутил и не станет с ним драться. Однако Форс не думал отказываться от своих планов. Решил, что будет сражаться с Рэне, и этот план претворял в жизнь. Для него победа была сегодня делом принципа, и он не собирался отказываться от возможности получить хоть немного внимания в свой адрес. Он совсем идиотом не был, потому понимал, что Эллингтон к нему не настолько равнодушен, как хочет казаться. Быть может, он действительно находится под впечатлением от прошлой стычки, никак не может забыть о происшествии в душевой, не может смириться с тем, как его тогда унизили и больно ударили по самолюбию. Потому сейчас и избегал давнего противника. Не хотел, чтобы Грэхем видел его слабости и разбил показное равнодушием одним словом или жестом. Заявлением о выборе противника Форс сумел удивить многих. Все настолько привыкли, что кузены обычно соперничают, что смена противника была сродни сенсации. Исключением стали разве что четверо участников заговора. – Эллингтон, на дорожку, – произнес мистер Морган. – Да, сэр, – кивнул Рэне. Хотя желания выступать прямо сейчас не было вообще. Даже отдаленного. Мысли о предстоящем свидании вгоняли в ступор и заставляли ненавидеть тупых одноклассников, внезапно решивших заключить пари. И ради чего? Ради того, чтобы поиграть чужими чувствами. Эллингтону не на шпагах драться хотелось, а отвесить своему влюбленному ухажеру пощечину, сказать, что об играх его всё известно, а потому можно не продолжать этот цирк, играя в любовь. Так было бы проще и легче. «Бросишь его первым», – напомнило подсознание. И Рэне решительно ступил на дорожку для фехтования. Получил шпагу из рук предыдущего участника сражения и надел на себя маску. – En guarde, – произнес мистер Морган. – Удачи, Эллингтон, – радушно пожелал Грэхем. – И тебе, Форс, – хмыкнул Рэне. Сразу стало понятно, что вот уж чего-чего, а удачи он однокласснику не желает. Грэхема такое нерадушное отношение совершенно не зацепило. Он и не рассчитывал на искреннее пожелание. В любом случае, с пожеланием удачи или без оного Форс собирался выиграть и начать понемногу рушить чужую отчужденность, не снося стены, которыми огородился Эллингтон, а осторожно разбирая их по кирпичику. – Merci, – обворожительно мурлыкнул Грэхем. – Danke, – немного отрывисто выдал Рэне. На этом обмен любезностями был закончен, поскольку тренер снова взял слово себе. – Êtes-vous prêt? – поинтересовался, посмотрев сначала на одного ученика, затем на другого. Эллингтона посещало дикое желание топнуть ногой и поднять шпагу вверх, но он мужественно сдержался и не сделал ничего подобного. – Allez! – воскликнул мистер Морган. И Рэне понял, что сейчас будет позориться, как и два года назад, когда только-только взял в руки шпагу и понятия не имел, как обращаться с этой опасной игрушкой. Судя по всему, ему снова грозило падение и кончик стального клинка у горла, а после – надменная улыбка, как завершающий штрих. Посмотрел на Грэхема с мрачной сосредоточенностью и едва заметно кивнул головой, давая понять, что тот может нападать. Форс всё понял верно, сделал первый выпад. В каких-то моментах он пожалел, что назначил это соревнование прямо на уроке. Если бы они сражались тет-а-тет, можно было бы не молчать, делая вид, что заняты исключительно делом, а попытаться отвлечь Эллингтона разговором, чтобы тот, пытаясь доказать, насколько он лучше, начал делать ошибки и, в конце концов, проиграл. Сейчас Рэне целиком и полностью сосредоточился на мыслях о том, что хочет выиграть и, кажется, имел немало шансов для этого. Он старательно уворачивался и отражал чужие атаки, предпочитая тактику защиты, а не нападения. И ещё в какой-то степени он надеялся, что Грэхем, ведя исключительно агрессивную линию поведения, рано или поздно выдохнется. Тогда можно будет попробовать атаковать его и, возможно, удача улыбнётся. Но пока ситуация рисовалась совершенно противоположная. Это Форс изматывал своего противника, а Эллингтон вынужден был защищаться и отступать. Да, за два года он успел многому научиться, но против Грэхема, который практически с первого класса младшей школы занимался фехтованием, глупо было выступать и рассчитывать на триумф. Разве что ничью появилась возможность организовать. – Хочешь сдаться? – хмыкнул Форс, заметив, как противник отступает на шаг назад. – Ни за что. – Отлично. Тем интереснее играть. Грэхем снова атаковал. Эллингтон едва успел блокировать удар. Сталь неприятно заскрипела, когда клинки пересеклись. Рэне не имел возможности смотреть в лицо противнику, но готов был биться о заклад, что тот сейчас улыбается. Как всегда, с превосходством. И не скрытым, а самым явным. Любуется самим собой и восхищается. Как восхищаются и другие люди, когда наблюдают за соревнованиями по крикету, где Форс только и делает, что приковывает к себе чужое внимание. Неожиданно Грэхем отступил, возвращаясь на исходную позицию. – Что-то случилось? – удивился Эллингтон. – Нападай первым, – бросил Форс. – Почему? – Потому что в противном случае действительно чувствую себя монстром, избивающим младенца, – заметил Грэхем. Рэне едва не заскрипел зубами. Он-то понимал, что Форс просто-напросто разгадал его план, и теперь решил воспользоваться тем, что противник в атаке не особенно силен. Его конек – отражение нападения, но никак не наступление. – Ну что же ты? – подначил Грэхем. – Трусишь? – Ничего подобного. – Тогда атакуй. – Сейчас, – прошипел Эллингтон, делая выпад. Разумеется, Форс его мгновенно отразил, вложив в свои действия столько силы, что едва не выбил шпагу из чужих рук. Рэне вцепился в рукоятку, как в грешную душу. Искренне опасаясь, что следующий удар может оставить его безоружным. Клинки снова соприкоснулись. Грэхем, даже защищаясь, умел поворачивать всё так, что его действия обращались нападением. Кончик клинка прошелся по плечу. – Победа, – заметил Форс насмешливо. Если бы у них был настоящий бой, а не обычная тренировка в спортивном зале, сейчас ткань, закрывающая плечо Эллингтона, уже начала бы пропитываться кровью. – Разве ты в ней сомневался? – фыркнул Рэне. – Ни на секунду. Грэхем снял с себя защитную маску и тряхнул головой, чтобы более или менее привести в порядок прическу. Эллингтону хотелось выругаться. От души и громко, но он лишь поджал губы, отступил назад, собираясь спуститься вниз. Подошва кроссовка заскользила по дорожке, и Рэне с лёгким криком шлепнулся посреди зала, приложившись копчиком об пол. Желание выругаться только усилилось, но Эллингтон промолчал. – Какая поразительная неуклюжесть, – хихикнул Грэхем, приближаясь к сопернику. Рэне сразу же вспомнились старые, не очень добрые времена, когда ему нарочно ставили подножки, чтобы он растянулся. Кажется, сейчас история повторялась. С той лишь разницей, что на сей раз Форс не имел никакого отношения к его падению. Эллингтон сам растянулся всем на потеху. «Сейчас снова приставит клинок к горлу и будет торжествовать», – подумал Рэне, потянувшись и сняв с себя маску. Он продолжал упорно молчать, но зато на лице отразилась вся гамма эмоций, доминирующей среди которых оказалась злость и презрение к более удачливому сопернику. Грэхем, увидев выражение чужого лица, не перестал улыбаться. Наоборот, осклабился ещё сильнее. – Давай руку, – произнес, протягивая ладонь Эллингтону. Тот посмотрел на него с недоумением, выгнул бровь и, продолжая лежать на дорожке, спросил: – Думаешь, я сам не смогу подняться? – Думаю, сможешь. Просто хотел помочь. – Отвали, – прошипел Рэне. Он понимал, что в этот момент выглядит достаточно глупо, лишь привлекая к своей персоне внимание всех, кто находится в зале. Возьмись он за протянутую руку, уже давно поднялся бы и ушёл с дорожки. Но он упорно продолжал её игнорировать, чувствуя, как дают о себе знать всполохи ярости. Он так ненавидел проигрывать, но с самого начала знал, что поединок его победой не закончится. Когда опасения подтвердились, ощущения стали ещё противнее и захотелось сделать какую-нибудь гадость. Форс усмехнулся и ладонь убрал, поняв, что его помощь не принимают. Прошел мимо, оставив одноклассника лежать на дорожке. – Эллингтон, хватит прохлаждаться, – раздался голос мистера Моргана. И только тогда Рэне в полной мере осознал, что всё ещё валяется на полу, посреди спортивного зала. Он поднялся на ноги, отряхнул костюм и спустился вниз, не обращая внимания на слабую боль в ушибленном копчике. Отдав шпагу Эрику, Эллингтон занял место у стены и попытался успокоиться. Но всё равно не получалось. Хотя бы потому, что теперь над ним висела, как дамоклов меч, перспектива отправиться на свидание с Форсом. Нет, само по себе свидание не угнетало. Раздражали несколько факторов. Во-первых, то, что это именно Грэхем, а у него репутация была так себе. Все знали, что он на серьёзные отношения не настроен, потому, если рядом с ним кто-то появился, то это очередная игрушка, кратковременное увлечение, а не что-то серьёзное. Во-вторых, собственная репутация, которая слова доброго не заслуживала. О романах Рэне ученики академии были наслышаны, потому... Вывод напрашивался сам собой. Появись эти двое вместе, слухи бы разлетелись по всей академии и каждый встречный начал бы совать свой нос в это дело, которое их совершенно не касалось. Ещё бы! Главный секс-символ академии и главная шлюшка теперь вместе. Надолго ли? Хорошо, если ещё тотализатор не устроят и не начнут делать ставки. Эллингтон открутил пробку и сделал несколько глотков минералки. Почувствовав на себе чужой взгляд, он некоторое время озирался по сторонам, пытаясь понять, кто именно на него смотрит. И совсем не удивился, осознав, что пялится на него Грэхем. Форс стоял рядом со старостой и что-то с ним обсуждал. Во взгляде читалась насмешка и обещание: «Никуда от меня не убежишь». Рэне тяжело вздохнул. Разумеется, не убежит. А, если вдруг решит это сделать, снова навернется и пропашет носом землю. Уж он-то себя знал.