Пять поводов для ненависти, десять причин для любви

– Вы меня, компрометируете, сэр, – засмеялся Эллингтон, прислонившись затылком к двери и чувствуя, как Грэхем снова обратился к запрещённому приёму, начиная целовать шею. Ладони уже привычно покоились на талии, забираясь под джемпер, который к утру был измазан не только пролитым вином, но и грязью, которую неизвестно где умудрились найти, и соком травы. Под утро обоих потянуло на подвиги, и они потащились к озеру, искренне веря, что полезут туда купаться. Подумали немного, и от идеи отказались. Просто простояли на берегу, пока Форс выкурил сигарету, и всё же направились к общежитию, которое ночью своим присутствием так и не осчастливили. – Разве? – выдохнул Грэхем, потянув ворот джемпера и переходя на плечо. – Да-да. – Никого ведь нет. – Скоро все проснутся, и тогда... Оу, – провыл Рэне под конец, почувствовав, как ладонь скользит вверх по позвоночнику. Закрыл глаза, возражать перестал. Вино они распили на двоих. После того, как сок оказался разлит, Форс не удержался и приложился к чужому напитку. Налакаться вдрызг, разделив одну бутылку, было проблематично, потому никакого тяжелого похмелья не наблюдалось, только приятная легкость в голове и некая вольность в действиях. – Но они всё равно начнут сплетни распускать. – Они их в любом случае начнут распускать. – Почему? – Потому что мы с тобой теперь встречаемся. Разве нет? – удивился Грэхем, прекращая приятные действия. Он оперся одной ладонью о стену, вторую положил на чужое бедро, притискивая Эллингтона к себе. – Уже? – изумился тот. – А зачем зря время терять? – Действительно, – хмыкнул Рэне. «Лицемерная мразь, – подумал про себя, но вслух, конечно, ничего такого озвучивать не стал. – Лживая сука, помешанная на победах. Ненавижу». – Ты же не против такого поворота событий? – Как сказать... – Против или нет? – Не знаю, – отозвался Эллингтон. – Ситуация неоднозначная. – Очень, – выдохнул Грэхем ему в губы. Немного лизнул линию между ними. Рэне чуть приоткрыл рот, впуская чужой язык. За несколько часов, прошедших с тех пор, как они серьёзно поцеловались, а не слегка соприкоснулись губами, как в конюшне, Форс лишь убедился в том, что фраза о миллионе губ – правдива. С каждым новым поцелуем он верил в это всё сильнее. «Потрясающий», – думал он, чувствуя бешеный отклик на свои действия. «Самовлюбленный мудак», – думал Эллингтон, направляя злость в иное русло, переплавляя её в страсть. К счастью, Грэхем читать чужие мысли не умел, потому не мог узнать истинное мнение о себе, пребывая в твёрдой уверенности, что Рэне от него с ума сходит так же, то есть отвечает взаимностью на его собственное безумие. «Если так будет и дальше продолжаться, до секса дойдёт намного раньше, чем я планировал, – подумал Эллингтон. – Прямо здесь меня и возьмут». Подобное событие в его планы не входило. Потому он размахнулся и несколько раз шарахнул задником кроссовка по двери, понимая, что его снова едва ли не раздевают. Грэхем, увлеченный своим делом, эти удары по двери благополучно упустил из вида. То есть, услышал, конечно, но не придал им значения. Дверь распахнулась так стремительно, что Рэне, прислонившийся к ней спиной, едва не завалился назад. Если бы не объятия Форса, наверняка, мог упасть. Эрик с самого раннего утра цвел и пах, как роза в саду. Он всегда поднимался рано, потому сейчас уже успел принять душ, побриться и надеть свежую одежду. На его фоне Эллингтон в грязном джемпере, с парой прошлогодних листьев в волосах и насквозь пропахший дымом костра, почувствовал себя, как минимум, жалко. – Какие люди, – усмехнулся он, увидев соседа в объятиях своего кузена. – Надо же, вы живы. – А что с нами должно было случиться? – удивился Грэхем. – Точно сказать не могу, – улыбнулся Фостер. – Просто вас не было всю ночь. За это время могло произойти всё, что угодно. Хотя, зная то, что вы вдвоем, логично предположить, что вы просто нажрались до поросячьего визга, не нашли дорогу обратно и уснули под ближайшим кустом. Видимо, так и было, – хмыкнул, оглядев многострадальный джемпер соседа. – Обязательно глумиться надо мной? – нахмурился Форс. – Конечно, – невозмутимо ответил Эрик. – Ты же мой кузен. Иди, порадуй своего соседа новостью о том, что жив и здоров. А то Саммерс уже успел нанести мне визит вежливости, интересуясь, какого хрена тебя нет в комнате. Когда узнал, что мой сосед тоже смылся, немного успокоился. – Ты поэтому поднялся в такую рань? – И поэтому тоже, – признался Фостер. – Я пойду, – сказал Грэхем, обращаясь к Эллингтону. – Но обещаю, что... Дальше он наклонился к уху Рэне и что-то прошептал. Эрик это обещание услышать не мог, да и не особо интересовался, потому, оставив дверь открытой, направился к столу, подключил ноутбук к сети и полез проверять почту. Родители обещали скинуть ему для ознакомления кое-какие документы. Вообще-то Фостер ещё не принимал активного участия в делах семьи, но старался с ними постепенно знакомиться, чтобы потом было проще вливаться в строй. Дверь так и оставалась открытой, Эллингтон порог комнаты не перешагнул, из чего Эрик сделал вывод, что обещаний там на десятерых хватило бы. Наконец, послышались шаги. Грэхем свалил к себе, оставив кузена наедине с соседом. Рэне хлопнул дверью, стянул с себя испачканный джемпер, бросил куда-то в угол и рухнул на кровать, раскинув руки в разные стороны. – Скажешь что-нибудь? – поинтересовался Эрик, не оборачиваясь. – Love - don't give me love. Love - don't give me love. Stop this! – пропел, точнее, практически проорал Эллингтон, запустив ладонь в волосы и немного запрокинув голову, чтобы посмотреть на действия соседа. Тот был сосредоточен и серьёзен, как, впрочем, и всегда. – Многословно, – заметил Фостер. – А главное – понятно. – Твой кузен – отличный актёр и великолепная дрянь, – произнес Рэне, вытаскивая подушку из-под головы и прижимая её к груди. – Мне бы хоть десятую долю его актерского таланта, я бы сразу, не раздумывая, рванул покорять Голливуд. – Думаешь? – Уверен. – Понятно, – протянул Эрик. – Снова влюбляешься? Или пока ситуация из-под контроля не вышла? – Здесь не может быть однозначного ответа. – Почему? – Не знаю, – ответил Эллингтон и замолчал. – Просто как-то странно себя чувствую. В комнате теперь тоже пахло костром и немного спиртом. Рэне лежал, таращась в потолок, и пытался проанализировать свои чувства, переживания и впечатления от ночного свидания. Сначала, чтобы самому в них разобраться. И только потом для того, чтобы поведать о приключениях Эрику. Но Фостер и сам не нуждался в каких-либо пояснениях. Он уже неоднократно это состояние наблюдал. Каждый новый роман Эллингтона начинался с таких вот внутренних откровений с самим собой. Только сейчас на его лице было ещё больше задумчивости, чем прежде. И это наводило на подозрения, а вместе с тем на неприятные умозаключения. Судя по всему, Рэне нашел для себя новый тип чувств. Не просто страсть или привычная влюбленность, а влипание в другого человека. Влипнуть, как муха в варенье, и потом, пытаясь вырваться, потерять лапки или крылья. В любом случае, роман с Грэхемом мог обернуться трагедией. Не наигранной и показной, как прежде, а самой настоящей. Правда, Эрик пока так и не понял, для кого из этих двоих. То ли для самого Форса, то ли для Эллингтона. А в самом запущенном варианте – для обоих сразу. Складывалось ощущение, что кузен или на самом деле отлично играет, или начал понемногу влюбляться в Рэне. Фостеру довелось за свою жизнь повидать несколько влюбленностей Грэхема, не меньше – примеров простой игры. Здесь было больше искренних чувств, чем забавы. Это несколько настораживало. Эллингтон потянулся к краю стола, взял плеер и принялся копаться с ним, распутывая наушники. – Не хочешь сходить в душ? – спросил Эрик, повернувшись, наконец, лицом к собеседнику. Прислонился к столу, опираясь ладонями на столешницу, и посмотрел на Рэне. Тот перестал возиться с плеером, перевернулся на живот, по-прежнему продолжая обнимать подушку, и тряхнул головой, стараясь занавесить лицо от постороннего взгляда. Не хотелось, чтобы сосед прямо сейчас начал читать ему нотации, а такая перспектива была единственной возможной из всех. Достаточно было посмотреть на всё ещё немного шалые глаза и припухшие губы. Про шею и говорить нечего. Над ней поиздевались, как хотели. – Нет, – протянул Эллингтон. – Пока не хочу. А что? – От тебя пахнет так, словно ты весь вечер провел в коптильне. – Что-то подобное и было. – Да? – У нас было свидание с походной романтикой, – пояснил Рэне. – Мы почти всю ночь просидели у костра. – Или пролежали, – хмыкнул Фостер. – И это тоже, – немного смутился его сосед. Всё-таки с Эриком обсуждать такие подробности было как-то не с руки. Хотя бы в силу его ориентации. Вряд ли Фостера могли интересовать события из жизни двух парней. На лице его отразилось удивление. – Неужели прямо там? – Что именно? – удивился Эллингтон, потом понял, о чем речь и запротестовал. – Нет, конечно, нет. Ничего такого не было. Просто мы свалились с бревна, потому джемпер перемазан всякой дрянью. – И напились. – Да не сказать, что особо. Вообще-то на каждого пришлось по половине бутылки. Изначально планировалось немного иначе... – Как именно? – усмехнулся Эрик. – Твой кузен собирался подпоить меня, а в свою бутылку вместо вина налил сок. Потом он свою бутылку разлил, и пили мы уже из одной. – И как ощущения? – После того, как мы пили? – Нет, в целом. – Почему спрашиваешь? – На правах психолога, – пояснил Фостер. – Не хочу тебя пугать, но, кажется, ты начинаешь заново влюбляться, даже, если сам этого ещё не понял. – Ну... – протянул Рэне. Спорить не стал, потому что пока сам в себе не разобрался. – А то, что вы по земле катались, и так ясно. – Да? – У тебя листья прошлогодние в волосах, – усмехнулся Эрик. Эллингтон потянулся к макушке, провел ладонью по волосам и выудил оттуда несколько темных листьев не первой свежести. Интересно, почему он этого раньше не заметил? Почему Грэхем ничего не сказал? Или тоже был увлечен настолько, что не увидел ничего такого? Фостер тем временем распечатал все необходимые документы, взял в руки шляпу и явно засобирался на выход. – Ты куда? – удивился Рэне. – Пойду в беседку, – пояснил сосед. – Солнце ещё не поднялось, так что там достаточно прохладно. Если хочешь, присоединяйся. Я буду там завтракать, а ты можешь составить мне компанию. Только, пожалуйста, прими душ. Запах костра сшибает с ног раз и навсегда. – Я подумаю над предложением, – отозвался Эллингтон, потянув себя за одну из длинных прядей и принюхиваясь. Запах действительно был на любителя. – Договорились, – кивнул Эрик. Надев шляпу, он бросил последний взгляд на своё отражение в зеркале и всё-таки вышел из комнаты, плотно закрыв дверь. Рэне застонал разочарованно и уткнулся лицом в матрас, думая о том, какой он всё-таки идиот, раз ввязался в эту авантюру. Решил он поиграть наравне с другими! Возомнил себя великим стратегом! Ведь с самого начала знал, что ничего хорошего из данной затеи не выйдет. Хоть он сотни раз повторит про себя, что общение с Форсом – зло, и его надо избегать. Наверное, это заявление было актуально в самом начале, когда они оказались лицом к лицу в конюшне. Сейчас уже все действия потеряли смысл, ведь, когда в игру вступают чувства, разум впадает в кому. Не важно, по своей воле или же под натиском мыслей самой жертвы чувств. Теперь, когда Эрик поблизости не ошивался, и угроза выслушать в свой адрес множество обвинений в легкомысленности над головой не висела, можно было немного расслабиться и позволить истинным чувствам вырваться наружу. Можно сколько угодно бежать от себя, придумывать множество отговорок, формировать определенные идеалы, но потом на горизонте показывается человек, который скорее олицетворяет собой антиидеал, и всё равно именно к нему потянется тот, кто совсем недавно кричал о своих непоколебимых убеждениях. По сути, откуда вообще берутся идеалы? И кто их определяет? По какому принципу они формируются? Эллингтон склонялся к мысли, что идеалы – это не что иное, как обратная сторона стереотипов, только замаскированная под более привлекательное слово. Под стереотипами ведь часто подразумевается нечто негативное, а идеалы – это почти возвышенно. Его идеалы как раз стереотипными и были. А ещё лживыми настолько, что хотелось головой биться об стенку, только бы истинные причины не обнажались и не заставляли ненавидеть самого себя. Всё чаще у него такое желание просыпалось. Да, несомненно, Рэне тащился от светловолосых мужчин несколько старше себя с так называемой мужественностью напоказ, но... Давно ли он таким стал? Давно ли перестал сам себе навязывать определенный тип поведения и предпочтения? Давно ли перестал думать о том, что, несмотря на факт некого унижения, Грэхем смог его зацепить ещё тогда, два года назад, показав лишь стену отчуждения, отделяющую его от Эллингтона? Вообще-то стереотипы были и раньше, до происшествия с Форсом, но Рэне не так часто о них думал, не подчеркивал так рьяно, не пытался убедить самого себя, что теперь, после такой неприятной ситуации никогда и ни за что не свяжется со сверстником. Никогда и ни за что не посмотрит в сторону брюнетов или шатенов, а будет выбирать исключительно светловолосых любовников. Свои взгляды на жизнь и отношения он практически довел до абсурда, пытаясь вытравить оттуда призрак наглого Грэхема, и у него в какой-то период это отлично получалось. Потом Форс вернулся в его жизнь, вдохновленный перспективой получить даром сто тысяч, и вся идеально выстроенная система развалилась к чёртовой матери, не оставив камня на камне. Она оказалась погребена под чужим обаянием и желанием очаровать. В конце концов, подсознание Эллингтона начало бунтовать и едва ли не заставляло его признать, что Форс цепляет, ещё как цепляет. И тогда зацепил. Не столько влюбил в себя, сколько заставил возненавидеть. Но это была странная ненависть, смешанная с желанием проломить ледяное равнодушие и узнать, каков Грэхем в реальности, а не на людях. Публика ведь всегда была и будет такой. Она хочет хлеба и зрелищ. Форс давал ей эти самые зрелища, позволяя наблюдать за собой. Точнее, за своим придуманным образом. Сегодня ночью Рэне показалось, что он видел Грэхема настоящего. Пусть не всё время, а в каких-то определенных моментах, но всё-таки видел. И этот новый Форс, ранее неизвестный, ему очень нравился. Или же просто алкоголь выпитый давал о себе знать. Эллингтон предпочитал думать, что всё не сводится к воздействию спиртного, а имеет более глубокую суть. Например, хотя бы немного симпатии. На наличие любви Рэне как-то даже не рассчитывал. Да и не был он настолько пьян, чтобы видеть события в ином свете. Грэхем действительно позволил себе быть немного мягче, чем обычно, немного нежнее и романтичнее. Пусть даже романтика у них была своеобразная, пропитанная вкусом вина и сигарет, пропахшая запахом костра и чужого одеколона, выжженная в памяти прикосновениями и поцелуями. А после ещё и заявлением, что с этого момента Форс становится официальной парой Эллингтона. Ненадолго, но становится. Думая об этом, Рэне был благодарен Уильяму, но вместе с тем его ненавидел. Если бы не Саммерс с его предупреждением, Эллингтон не искал бы в каждом слове или жесте подвох, спокойно наслаждаясь ситуаций. Если взглянуть с иной позиции, то разочарование, последовавшее за очередным расставанием, было бы ещё более болезненным. Он бы просто не понял, почему его снова бросают. Уильям, решив подгадить лучшему другу, передал все козыри в руки трофею, тем самым оградив его от очередной порции страданий. Наверное. Сейчас Рэне уже ни в чем не был уверен на сто процентов. «Просто воспринимай всё на метр ниже», – приказал себе Эллингтон, переворачиваясь на спину и глядя в потолок. Недовольство самим собой росло с каждой минутой. Он должен был думать исключительно о себе. А думал почему-то о Грэхеме. О его зашкаливающей наглости, самоуверенности и крохах нежности, которые проскальзывали в поведении, но так редко, что практически терялись на общем фоне. По неизвестным причинам. Могло быть так, что Форс просто не хотел казаться сентиментальным. Или опасался своего чувства. Или же... просто старался разыграть нежность, но получалось только в редкие минуты озарения и пробуждения актёрского таланта. Думал о прикосновениях, о своей реакции на них, и о том, что, наверное, никогда не сможет изменить своё отношение к жизни и к романам. Лежать и смотреть в потолок можно было ещё очень долго. Однако бессонная ночь давала о себе знать, глаза сами собой закрывались. Единственное, чего Рэне в этот момент хотелось – уснуть и проспать до самого вечера, но подобное поведение было недоступной роскошью. Хотя бы потому, что предварительно следовало принять душ, избавившись от удушливого запаха костра, не менее прилипчивых воспоминаний о прикосновениях пальцев к его коже и соблазнительного шепота на ухо, когда Грэхем обещал... Много чего обещал, и Эллингтон не сомневался, что рано или поздно они это всё воплотят в жизнь. Скорее всего, уже в конце следующей недели. – Скала и неприступная крепость, – заявил Рэне, поднимая вверх кулак. Вроде как самому себе обещал, что будет с Форсом черствым, как сухарь. При этом сам с большим трудом верил в реальность подобной расстановки сил. Он просто не мог сопротивляться притяжению. Понимал, что делает это зря, но не получалось отказать себе в удовольствии. Вспомнились слова Грэхема о ебанутости, как о стиле жизни. И Эллингтон вынужден был признать, что они правдивы, в них ни капли лжи. Поднявшись с кровати, Рэне подошел к шкафу, взял все необходимые вещи и, борясь с зевотой, направился в душевую. Приводить себя в порядок. Вымокнув под душем, он высушил волосы феном, побрился, вычистил зубы, избавляясь от алкогольного запаха и надел чистую, практически хрустящую от крахмала рубашку. Улыбнулся своему отражению и всё-таки решил составить компанию соседу по комнате. Забросив полотенце и принадлежности в комнату, он направился в беседку, расположенную в конце липовой аллеи. На стороне, противоположной той, где провёл эту ночь. Проходя по аллее, Рэне не смог сдержать улыбку, вспоминая, как вчера вечером они с Грэхемом пробирались здесь короткими перебежками, боясь, что их засекут и отправят обратно в общежитие. Вообще-то подобное поведение тоже противоречило школьному уставу. Все ученики академии обязаны были находиться по ночам на территории общежития, а не за его пределами. За своеволие тоже могло последовать наказание, но им повезло. Не заметили, не засекли, не отправили вторично в карцер на перевоспитание. Нарушать правила оказалось весело, а сожалений почему-то совершенно не наблюдалось. Для Эллингтона это было странно. Несмотря на свою репутацию, он всё-таки старался быть хорошим мальчиком, что не доставляет родителям проблем в плане оценок и поведения. Но, как говорится, с кем поведёшься. Хороший, но несколько развратный мальчик Рэне связался с далеко не идеальным в плане поведения Грэхемом, и начал совершать поступки, на которые раньше не был способен. Их забавы не переходили границы дозволенного, не нарушали закон, потому могли считаться вполне безобидными. Но вместе с тем – возбуждали. Это было такое приятное возбуждение, не сексуальное вовсе, возникавшее исключительно на волне азарта. И это было... весело. Добравшись до беседки, он присел на скамейку напротив Фостера и улыбнулся радушно. Эрик, ничего не говоря, подвинул другу чашку с кофе и тарелку с круассаном. Не с джемом, поскольку Эллингтон действительно к сладкому был равнодушен, а с сырной начинкой. Сам Фостер пил чай с молоком и просматривал документы. Создавалось впечатление, что это вовсе не одногодки, а суперзанятой отец и его непутевый, взбалмошный сынок. Рэне сделал пару глотков. Кофе был как раз такой, в каком он сейчас нуждался. Горячий и крепкий и, конечно, не испорченный сахаром. – Вижу, тебе стало легче, – заметил Эрик, отложив распечатки в сторону. – Намного, – ответил Эллингтон. – Кажется, этот запах костра добавлял мне головной боли. Но за ночь я к нему так привык, что перестал замечать. – В отношении к моему кузену разобрался? – Ммм... – задумчиво выдал Рэне. – И что это значит? – Это значит, что я остаюсь при своём мнении. – Ты признаешься ему в любви, как он того хочет? – Признаюсь и брошу его. На следующий день, при свидетелях. – И будешь страдать? Эллингтон скривился, словно хлебнул уксуса. – Давай не будем об этом? – Почему? – Это слишком личная тема. – Статуса персонального психолога уже недостаточно для доступа к потайным закоулкам твоей души? – усмехнулся Эрик. – У вас вражда. – У меня с твоей душой? – невинно поинтересовался Фостер. Он и так знал, что речь идёт совершенно об ином противостоянии, но не смог отказать себе в удовольствии немного позлить Рэне. Дружба в данном учебном заведении была понятием относительным, а потому заявления о ней не являлись гарантом того, что один друг при случае не станет стебаться над другим. У Эрика была привычка цепляться к чужим словам и посмеиваться над неудачными рисунками соседа по комнате. Уильям развлекался, наблюдая за Грэхемом и искренне надеясь, что однажды тот оступится и полетит вниз, уткнувшись при падении лицом в грязь. Примерно такого эффекта он ожидал от исхода пари, веря, что Эллингтон сможет довести начатое до самого конца и не сделает шаг назад в самый последний момент. – У тебя с кузеном. – У нас детство в одном месте играет, – хмыкнул Фостер. – Ничего. Надеюсь, со временем кое-кто поймёт, что цель жизни – строить своё будущее, а не лезть в чужое, пытаясь навести порядок там. – Но ты реагируешь на его действия, – произнес Рэне, начиная крошить хрупкое тесто. – Мог бы просто игнорировать. – Вряд ли. – Почему? – Понимаешь, это заблуждение. – Что именно? – Что человек перестанет доставать тебя, поняв, что его действия не имеют эффекта. Это ложь. Не перестанет, а только удвоит усилия. Грэхем – большой ребенок, который не понимает, чего хочет от жизни, не понимает, ради чего живёт. Он привык к тому, что мир вращается вокруг него. Не знаю, в чём причина подобного поведения. Или родители были не слишком строги, или он сам невосприимчив к чужим доводам. Просто... Надеюсь, он однажды поймёт, что ему нужно, и перестанет лезть туда, куда его не просят. – То есть – никакой ненависти? – К Грэхему? – Да. – Ни капли, – честно ответил Эрик. – Так что можешь спокойно рассказывать мне о том, как он покорил твоё бедное сердце, истосковавшееся по любви. – Да ну тебя, – фыркнул Эллингтон. – Ни капли серьёзности. – Я серьёзен, как никогда. – Точно? Рэне подозрительно прищурился. – Да, – Фостер приложил ладонь к груди. – Честное-пречестное слово. Не удержался и всё-таки засмеялся. Не мог он серьёзно рассуждать на эту тему. Он видел столько влюбленностей Эллингтона, что уже просто перестал их воспринимать. Все они развивались примерно по одному сценарию, и вряд ли Рэне мог сейчас удивить своего напарника и советчика каким-то новым откровением. Иногда Эрика посещали мысли, что Эллингтон испытывает лишь поверхностные, вторичные чувства. Настоящая любовь так и осталась для него чувством неизведанным. То ли не встретил ещё своего человека, то ли просто боялся открыть кому-нибудь душу и сердце. Могло случиться именно так, что он, сам того не понимая, и становился инициатором разрыва отношений. В конце концов, люди, так или иначе, хотят искренности, жаждут чистых эмоций, а не чего-то, отдаленно на них похожего. Наверное, потому его влюбленности не воспринимали всерьёз, делая выбор в пользу куда более эмоциональных девушек, не боявшихся проявлять свои чувства, откровенно о них говоривших. При этом по голосу было понятно, что они говорят правду, а не исполняют заученную роль. Эллингтон когда-то создал в своём воображении образ типичного влюбленного, теперь активно его и эксплуатировал, а раскрыться до конца, обнажить истинные чувства не мог, даже не пытался, потому что искренней тяги к кому-то не испытывал. Тяги такой, что сравнима с сумасшествием. А ему, скорее всего, нужно было чувство, наполненное эмоциями, а не сухой статистикой цифр, под которые подводились его обычное отношение. Несколько приятных слов, несколько поцелуев, секс, как приправа к основному блюду. Поняв, что размышляет об отношениях, как о еде, Рэне с трудом сглотнул. Кажется, чужое влияние сказывалось. Гастрономические параллели он подцепил из общения с Форсом. – Я его ненавижу, – произнес Эллингтон, взяв льняную салфетку и уделяя ей больше внимания, нежели собеседнику. – Моего кузена? – уточнил Эрик, хотя и так прекрасно понимал, о ком речь. – Да. – Загадочно. – Чем же? – Никогда прежде твои рассказы о каких-либо отношениях не начинались со слов о ненависти. Обычно всё сводилось к тому, что ты любишь до безумия, но тебя не ценят. Здесь что-то новенькое, потому я в неком ступоре. Фостер тоже взял салфетку и приложил к губам. Отложил вещь в сторону, отодвинул и пустую чашку. Рэне к своему завтраку так и не притронулся. Только раскрошил круассан, а есть его не стал. Кофе понемногу пил. Эллингтон тяжело вздохнул. Если бы всё было так просто, как обычно, он бы даже думать над этим не стал, приняв, как должное. Но основная проблема в том и заключалась, что Грэхем не был похож на предшественников. Внешность, характер, отношение к жизни – всё кардинально отличалось, и нельзя сказать, что сильно отталкивало. Скорее, наоборот. Притягивало ещё сильнее. – Да, – повторил он больше для самого себя, чем для Эрика. – Я ненавижу Грэхема, но это странная ненависть. – С примесью любви, – хмыкнул Фостер. – Не буду спорить, – ответил Рэне. – Я прав? – Конечно. Как и всегда. – А тогда на мосту... – Что? – Ты лгал, когда говорил, что хочешь видеть чужую влюбленность и желание, но сам не планируешь ничего подобного испытывать? – Я, правда, не планировал. – Само собой получилось? – Наверное, – произнес Эллингтон, отбросив многострадальную салфетку в сторону. – Я не знаю, что можно сказать обо всей этой ситуации, и не думаю, что в самое ближайшее время на меня снизойдёт озарение. Да, меня задел факт наглости и даже некоего хамства со стороны твоего кузена, что было проявлено ко мне когда-то. Но я не собирался за тот поступок как-то мстить. Это не совсем в моём стиле – бить исподтишка. Нет, такой расклад мне не нравится. Моя ненависть в большей степени вызвана именно новыми его поступками, новыми словами. Он знает, что моя личная жизнь – это сплошное фиаско, но не упустил возможности и решил сделать её ещё хуже. Отвратительный поступок. Даже для человека, который умирает от скуки и не знает, чем себя можно развлечь, кроме как забавой с чувствами других людей. Я понимаю это, осознаю в полной мере, но вместе с тем... – Тело подчинится, сердце – нет. – О чём ты? – удивился Рэне, не сразу поняв смысл произнесенной соседом фразы. – Ты можешь переспать с моим кузеном даже без любви, испытывая одну только ненависть. Бросив его в этом случае, ты ничего не испытаешь, кроме удовлетворения от подобного исхода ситуации. Ты же хочешь хоть раз побыть триумфатором и почувствовать, каково это произносить слова: «Ты мне больше не нужен». Но, если ты привяжешься к Грэхему, никакой радости от подобного расклада не будет. Произнеся ту же фразу, ты будешь чувствовать только пустоту и разочарование. – Мне не привыкать. – Я знаю, – вздохнул Эрик. – Знаю. И, надеюсь, что от этой ситуации с идиотским пари, вы оба не слишком пострадаете. – Оба? Эллингтон выглядел озадаченным. Он, признаться, даже мысли не допускал о том, что Грэхема ситуация может как-то задеть. Разве что самолюбие немного зацепит, когда ему дадут отставку. Но Форс вряд ли будет страдать. Скорее, найдёт утешение в очередных объятиях и через пару дней вообще думать забудет о том, что с ним происходило в течение двух недель спора. – Оба, – подтвердил Фостер, проводя пальцем по краю давно опустевшей чашки. – Я ведь тебе уже говорил, что Грэхем – большой ребёнок, а дети на многое реагируют болезненно. Но дело, в принципе, не в этом. Мой кузен не идиот, он достаточно умный молодой человек, но в отношениях он понимает, если честно, не больше твоего. – Рэне собирался возразить, но выставленная вперёд ладонь заставила его прикусить язык и придержать своё мнение. – Наверное, глупо обвинять тех, кто был в то или иное время рядом с ним. Он сам в этом виноват, потому что... Просто потому, что он эгоист, думающий исключительно о себе. Строить при этом отношения с кем-то достаточно сложно, ведь во взаимодействии с другим человеком нужно думать не только о себе, но и о своём партнёре. Но, несмотря на эгоизм, Грэхем всё же способен испытывать чувства к другим людям. Не только зависть. Не знаю, насколько я близок к истине, но что-то мне подсказывает, что младшенький сейчас больше со своими чувствами играет, чем с твоими. – И что это значит? – решил уточнить Эллингтон. – Это значит, что он сам не понимает, во что ввязался. – Влюбится в меня? Рэне не очень-то верил в подобную перспективу, потому произнес немного насмешливо. Словно ждал от Эрика смеха и слов «я пошутил, конечно». Но Фостер оставался предельно серьёзным и даже не думал смеяться. Была ещё одна причина, по которой невозможно поставить под сомнение сказанные слова. Эрик и Грэхем были родственниками, и, несмотря на показную вражду, всё-таки контактировали друг с другом. Не могли этого не делать. Фостер знал о Форсе многое, что оказывалось недоступным для посторонних людей. И уж кому, как не родственнику, мог быть открыт Грэхем? – Я не отрицаю такой возможности, – задумчиво произнес Эрик. – На самом деле? – Да. – Я сомневаюсь, – упрямо проговорил Эллингтон. Словно сам себя пытался убедить в том, что это нереально. В глубине же души надеялся, что Фостер не обманывает, и его слова несут в себе хотя бы сотую долю правды. Ему было одновременно странно, лестно и очень приятно это услышать. Причем, лестно и приятно в данном случае не были синонимами, поскольку характеризовали чувства с разных сторон. Лестно именно в плане поглаживания самолюбия, а приятно – внутри, в глубине души. Это было удивительное чувство, которое ни с чем сравнить невозможно. Волнение, трепет и пьянящий привкус, если не победы, то торжества от осознания, что он, оказывается, тоже способен пробуждать в других людях какие-то чувства, и не только желание, но и нечто большее, глубокое. – В любом случае, я хочу попросить тебя кое о чём. – И о чём же? – Не заигрывайся, – Эрик оторвался от созерцания своей чашки, поднял глаза и теперь неотрывно смотрел на соседа. – И ему не позволяй заигрываться. Пресеки всё, что есть, на ранней стадии. Так будет лучше для вас обоих. Во всяком случае, пока я придерживаюсь такого мнения. – Думаешь, он может пострадать от данной ситуации? – Думаю, может. – Но, когда Саммерс сказал нам о пари, ты не возражал... – Знаешь, пари в нашем обществе – дело наживное. Его легко заключать, легко нарушить его условия. Обычное дело, ничего выдающегося. С тех пор прошла неделя, и у меня была возможность понаблюдать за вами обоими. Не знаю даже, что меня больше пугает, первоначальный вариант или то, что происходит сейчас. – Что за варианты? – Обычный трах без чувств на один раз, который подразумевался изначально. Или же наличие чувств с обеих сторон, появившихся независимо от желания этих самых сторон что-либо испытывать ко второму участнику игры. Прости. Возможно, я лезу не в своё дело, но меня это действительно волнует. – Да, я понимаю, – кивнул Рэне. – Трудный выбор, – посетовал Фостер. – С одной стороны – лучший друг, с другой – кузен. Пусть противный, надменный и вечно лезущий не в своё дело, но всё же дорогой и по-родственному любимый. – А он об этом знает? – Думаю, да, – усмехнулся Эрик. – Наверное, где-то в глубине души он тоже таит теплые чувства ко мне и не всегда вынашивает планы по вмешательству в мою жизнь. Мне хочется на это надеяться, потому что в противном случае, нам будет очень тяжело продолжать поддерживать в семье такие же тёплые отношения, как у наших родителей. – Но... – начал Эллингтон и замолчал, не зная, как донести до своего соседа одну мысль. Возможно, не очень радостную. – Что? – поторопил Фостер, насторожившись. – Кажется, мы уже заигрались, – решительно закончил Рэне. – В каком смысле? – Мне сегодня заявили, что мы встречаемся. – Тебе заявили? – Эрик нахмурился. – А ты сам решения принимать не умеешь? – Я не ответил согласием. – Но и отказом тоже не ответил. Правильно? – Да, – подтвердил Эллингтон. – Понятно. В беседке повисло гнетущее молчание, практически битва взглядов. Рэне тоже смотрел на Фостера и не отводил взгляда, пытаясь прочитать и расшифровать чужой взгляд. Без слов было понятно, что этот взгляд ничего хорошего не предвещает. Эрик вовсе не угрожал, не собирался этого делать, но ясно давал понять, что при случае, скорее всего, примет сторону родственника, а не соседа. И Эллингтон понимал эту позицию, не мог оспорить её правильность. Окажись он сам в подобной ситуации, не задумываясь, остался бы на стороне кузена, а не постороннего человека. Даже, если с общение с ним активное. Всё-таки родственная связь, по определению, сильнее, и это без дополнительных пояснений ясно. – У меня нет цели – мучить его. – Я знаю, – кивнул Фостер, отводя взгляд и начиная мять край салфетки. – Просто я никогда не забываю о том, что люди хотят одного, а получается совсем другое. Да, Грэхем совсем не образец для подражания и не самый благородный в мире человек, но у него тоже есть чувства. Мы можем их не замечать, но от нашей невнимательности они всё равно не исчезнут. – Предлагаешь пойти к нему и честно признаться, что знаю о пари? – Вовсе нет. – А почему? – Ему не помешает немного уроков жизни. Но только нужно помнить о том, что уроки можно преподносить по-разному. Можно подвести к какой-то мысли, а можно ударить в спину без предупреждения. В случае с Грэхемом я не хочу второго, но не отказался бы от первого. Такой урок пойдёт ему на пользу, как мне кажется. Только не следует выпускать ситуацию из-под контроля. – Кто её будет контролировать? – Надеюсь, что ты. – Ты слишком в меня веришь, – вздохнул Рэне. – Просто полагаюсь на твоё благоразумие. – Я попытаюсь, но обещать не могу. – Да, – безрадостно произнес Фостер. – Тогда сделаем так. Не откладывай всё до конца следующей недели, признайся, что знаешь о пари, немного раньше. И без свидетелей. Моральное удовлетворение от осознания, что именно ты разорвал отношения, тоже появится, а ненависть со стороны моего кузена не заработаешь. Как тебе такой вариант? – Я подумаю над ним, – пообещал Эллингтон. Эрик кивнул, но больше ничего не сказал. Видимо, он всё-таки видел больше, чем остальные, и эти знания не делали его счастливее.