Пять поводов для ненависти, десять причин для любви

– Если бы вы второй раз попались на нарушении правил, даже моё мнение уже не сыграло никакой роли! – выпалил на повышенных тонах Уильям. Грэхем, успевший принять душ, стоял, прислонившись к двери, промакивал волосы полотенцем и даже не пытался делать вид, что внимательно слушает президента школьного совета. Наоборот, всем своим видом подчеркивал равнодушие к чужим речам, занимаясь своими делами. – Форс, хватит делать вид, что перед тобой пустое место, – прорычал Саммерс, прекращая бегать по комнате и останавливаясь напротив соседа. – Я говорю с тобой о серьёзных вещах, а ты ведешь себя так, будто ничего не нарушил и невинен, словно младенец. Грэхем вытащил из шкафа чистую рубашку и сосредоточился на застегивании пуговиц. Надел поверх неё жилет и повязал галстук. Некоторое время сомневался, потом вытащил из шкафа шляпу, но не ту, что шла в комплекте с формой, а обычную, чёрную. Примерил, прикидывая, насколько она испортит внешний вид. Или же не испортит, а только сделает лучше? – Слушай, у нас тут школа или модный показ? – в третий раз обратился к нему Уильям, уже не ожидая ответа. Форс всерьёз решил игнорировать соседа, пока тот не перестанет орать и не перейдёт на нормальный тон. – У нас тут школа, – отозвался Грэхем, оставляя шляпу. – Школа с идиотскими строгими правилами, больше похожая на тюрьму, где за каждую провинность отправляют в карцер и пытаются привить какие-то нормы поведения, которые за пределами этих четырех стен никого не волнуют. Поскольку учиться мне здесь каких-то пару-тройку месяцев, то особого страха и трепета я не испытываю. А ты... Ну, не будет Николь слушать слова, доказывай правоту делом. – Каким? – вздохнул Уилл. – Трахни её, – бросил Форс равнодушно. А Саммерс тяжело вздохнул. Кажется, у Грэхема был один способ избавления от проблем. Но нельзя сказать, что он бил мимо цели, предлагая нечто подобное. Директриса «Вестона» натурой была довольно страстной, потому на предложение Уильяма откликнулась бы с радостью, тем более что постоянного любовника у неё не было, искать его не очень-то хотелось, а на что способен Саммерс, она и так знала. Его способности женщину вполне устраивали, так что вариант убеждения через постель был очень даже актуален. – Следуя твоему примеру, – произнес Уилл. – Что? – Форс посмотрел на него удивленно. – Ты ведь успел приласкать Эллингтона. Я не ошибаюсь? – Ошибаешься, – просто ответил Грэхем, не пытаясь добавить себе какой-то значимости или же закрутить интригу. Сказать, что Уильям удивился – ничего не сказать. Поняв, что эти двое ночевали где-то вместе, он готов был утверждать со стопроцентной уверенностью, что Эллингтона уже разложили на горизонтальной поверхности и сделали с ним всё, что только можно и даже то, что нельзя, но очень хочется. В любом случае, Саммерс ставил на то, что секс у этих двоих уже был. И сейчас, получив отрицательный ответ, был немало им шокирован. – Вы точно были ночью вдвоём? – спросил недоверчиво. – Точно. – Но... – Но ничего такого не было, – снова повторил Форс. – Кстати... – Что? – Не хочешь в спортивный зал спуститься? – Зачем? – удивился Уилл. – Просто так, – Грэхем пожал плечами. – Мне захотелось в настольный теннис поиграть. – Откуда только энергия берется? – проворчал Саммерс. – А что такое? – Ты не спал всю ночь, но сейчас бодр и весел, словно только и делал, что смотрел прекрасные сны. – Я их и видел. Наяву, – Форс обворожительно улыбнулся. – Э... – начал Уилл, по-прежнему, ничего не понимавший. – В зале поговорим. – Почему бы тебе не позвать Эллингтона? Раз уж у вас всё прекрасно, и ты души в нём не чаешь? – хмыкнул Саммерс. – Потому что этот вопрос мне нужно обсудить именно с тобой, а не с ним, – пояснил Грэхем, отсалютовав соседу. – Жду в зале, и не задерживайся. Время, как говорится, деньги. Кстати, тебе взять кофе? – Возьми, – кивнул Уильям. – Со сливками и ложкой сахара. – Хорошо, – донеслось уже из-за двери. Саммерс прищурился и недоверчиво посмотрел туда, где совсем недавно стоял сосед. Что-то с Грэхемом было не так. То есть, вообще не так. Уильям ожидал от него иных слов и иных действий, но никак не такой легкомысленности и разговоров о прекрасных снах наяву. Скорее всего, они были напрямую связаны с именем Эллингтона. Тут Саммерс даже на сотую долю секунды не усомнился. Теперь хотелось понять, что там такого прекрасного могло случиться с Форсом, чтобы он целиком и полностью отчалил в страну грёз и перестал обращать внимание на вопли соседа. Обычно, если случались какие-то не очень приятные ситуации, виновником которых становился Грэхем, Уильям не упускал случая наорать на соседа. Но Форс никогда не отвечал на них молчанием и показным равнодушием. Он отвечал криком, и их перепалки способны были приковать к себе внимание всего этажа. На этот раз Грэхем вообще не придал значения чужим словам. И, кажется, даже гордился своим поступком, с улыбкой вспоминая о чём-то крайне приятном. Неужели Эллингтон смог чем-то его зацепить? Но чем? Вот тут Уильям терялся сразу же, как только начинал анализировать всю ситуацию от начала и до самого конца. В академии все знали о репутации, что одного, что другого. И эти репутации были далеки от кристально чистых, скорее, наоборот. Грязь непролазная. Порок, разврат, соблазн. И даже сложно сказать, к кому эти характеристики больше относятся. То ли к первому, то ли ко второму. Наверное, к обоим сразу. И, если присмотреться хорошенько, то можно было заметить, что у них очень много общего. Они вообще были, как два кусочка мозаики, которые вполне способны зацепиться друг за друга накрепко, намертво, и больше никогда не разъединяться. Правда, они этого старательно не замечали, делая вид, что им вообще наплевать на всё, что происходит вокруг. Грэхем старательно поддерживал имидж отчужденного, холодного молодого человека, который никогда-никогда не посмотрит в сторону такого, как Эллингтон. Птица слишком низкого полёта. Сначала унылый девственник, который даже толком ответить на поцелуй не смог, сейчас – наоборот чрезмерно распущенная сучка, которая отдавалась много раз кому-то другому, и было немного неприятно принимать в свои объятия секонд-хенд. Форс старался так думать, уделяя однокласснику мизерное количество времени, нарочно его не замечая, но исподтишка наблюдая за ним. Временами ревнуя к своему кузену. Эта ревность была глупа, необоснованна и даже, в каких-то моментах, абсурдна. Тем не менее, иногда Грэхему в голову закрадывались мерзкие мыслишки относительно взаимоотношений родственника и Рэне. Фостер, если бы услышал подобное, долго и бурно смеялся бы, а потом обвинил кузена в паранойе. Всё-таки у него были принципы и убеждения, у него был сформировавшийся взгляд на многие вещи, у него была любовь к Эмме. Сильное, устоявшееся чувство, а не мимолетная вспышка, которая обычно ослепляла Форса, заставляя заводить новые, кратковременные отношения, у коих заведомо отсутствовало будущее. А Эллингтон... Что о нём вообще говорить? Грэхем и под страхом смертной казни не признался бы, что время от времени ловит себя на мысли о рыжей, теперь уже шалаве, но никогда к нему не приблизится, потому что помнит происшествие в душевой так же хорошо, как и сам Рэне. И понимает, что провалами в памяти не страдают они оба, а, значит, нет шанса, что Эллингтон при встрече не начнёт над ним стебаться, напоминая об ошибках прошлого, а потом ещё выставит в дурном свете. Может быть. Пари, заключенное на любовь, должно было подстегнуть Форса к действиям, оно и подстегнуло. Жаль только, что пришлось пустить в ход такие методы. Без азарта и попытки что-то кому-то доказать, Грэхем так и не сдвинулся бы с места, предпочитая довольствоваться кем-то другим, совершенно отличным от Рэне. Да и теперь... Чем больше Уилл размышлял на эту тему, тем сильнее убеждался во мнении, что у этих двоих нет будущего. Хотя бы потому, что Эллингтон знает о пари. Он не поверит Грэхему, если тот начнет говорить об искренности чувств. А Форс, поняв, что его всё это время тоже водили за нос, выйдет из себя, отреагирует весьма эмоционально. И хорошо, если просто отправит Рэне к чертовой матери, а не полезет с ним в драку. Сейчас, когда события приняли несколько иной оборот, отклонившись от курса, намеченного Саммерсом в самом начале пари, было даже немного боязно наблюдать за происходящим. Да, Уильяму хотелось посмотреть, как Грэхема спустят с небес на землю, но он же не думал, что всё обернётся так... Вот так и обернется, как теперь. Бикфордов шнур не тлел потихоньку, а горел стремительно, приближая момент взрыва с потрясающей скоростью. Саммерс вздохнул тяжело, задержался на секунду у порога, вспоминая, что ещё хотел сделать, но махнул рукой и отправился в спортивный зал, предназначенный специально для занятий настольным теннисом. В основную программу обучения в «Вестоне» были включены верховая езда и фехтование, а вот бассейн, настольный теннис и крикет были уже делом добровольным. И, если по крикету и плаванью у академии даже были свои сборные, то настольный теннис считался исключительно развлечением, потому спортивный зал, предназначенный для занятий им, располагался не в основном здании, а в общежитии. Ученики, пытаясь занять свой досуг чем-нибудь полезным, приходили сюда после занятий и играли. Обычно по будням в зале было достаточно многолюдно, но по выходным, да ещё и ранним утром, сюда практически никто не заглядывал. Можно было играть, не ограничивая себя во времени, не думая о том, что в спину постоянно дышит кто-то, решивший поиграть и мечтающий в самое ближайшее время получить в руки заветную ракетку. Разумеется, Форса это дело тоже привлекло. Он жизни своей не мыслил без спорта, потому лез всюду и везде. В плаванье, правда, не пошел, решив, что оно ему покрасоваться перед публикой не позволит, выбрал основным занятием крикет. А в теннисный зал ходил в тот момент, когда нужно было привести мысли в порядок. Было что-то успокаивающее в этом действии, в легком стуке мяча о ракетку. Уильям наоборот ничего успокаивающего в данном занятии не наблюдал. Для него настольный теннис был вовсе не способом отдохновения, а тем самым делом, в котором нужна концентрация и повышенное внимание, иначе проиграть легче лёгкого. Особенно, если в соперниках значится Грэхем. О чём Форс будет думать в этот раз, Уильям понимал без ненужных подсказок. Об Эллингтоне, разумеется. Когда Саммерс переступил порог зала, Грэхем уже был там. Сидел на столе, держал в руке ракетку, подбрасывал мячик и пытался его отбивать. Не швырял на дальние расстояния, а старался сохранить шарик на своей ракетке. Рядом стояли два стакана с кофе. Форс к одному время от времени прикладывался, второй дожидался своего хозяина. В голове у Грэхема после бессонной ночи немного шумело, да ещё и вино, возможно, начало действовать с опозданием. Пусть он выпил мало, но всё-таки выпил. Кофе должно было помочь взбодриться, а игра – сконцентрироваться. – Правда, хочешь играть? – уточнил Уильям, взяв свой стаканчик и размешивая сахар в напитке. – Да. – И только ради этого меня сюда позвал? – Вовсе нет. – Так и знал, что игра – только предлог. – На самом деле, я жаждал свидания с тобой, – хихикнул Грэхем, поймав мячик и положив его вместе с ракеткой на столешницу. Сам со стола спрыгнул, подцепил свой стаканчик и прошелся по залу. Как и все остальные спортивные залы, расположенные на территории «Вестона», этот был просторным и светлым. Теннисных столов в зале было всего три штуки, а между ними – внушительное пространство. Грэхем закрыл глаза и на секунду представил, что было бы, приведи он Эллингтона вечером сюда. Какому из столов не повезло бы больше всех? Или, наоборот, повезло? – А цель его? – поинтересовался Саммерс. – Деловой разговор. – О пари? – Ну, разумеется, – кивнул Форс. – Сейчас у нас пари на первом плане, и ты сам это прекрасно знаешь. Потому и деловой разговор связан с ним напрямую. – Я внимательно тебя слушаю. Уилл сделал глоток кофе и поболтал его в стаканчике, словно от этого вкус должен был улучшиться. – В прошлый раз ты так и не ответил мне на вопрос. – Какой? – Мне обязательно бросать Эллингтона? Вопрос в тихом зале прозвучал излишне громко. Казалось, каждое слово резонирует от стен и отдается в ушах отвратительным звоном. Даже вопрос звучит, как приговор. А что будет потом, если он, Грэхем, всё-таки пересмотрит своё мнение, решив оставить Рэне в одиночестве? Кому он вынесет приговор в этом случае? Себе или же Эллингтону? Саммерс на вопрос отвечать не торопился. Он всегда так делал. Когда от него ждали решительных поступков, намеренно тянул резину, щекоча нервы окружающим. Уж взрывной Форс вообще готов был подкинуть мяч и со всей дури направить его прямо в лоб упрямо молчащего собеседника. Уильям чувствовал чужую нервозность. Не мог не чувствовать, но нарочно вёл себя, как последняя дрянь, играя на чужих эмоциях. – В этом вся суть, – произнёс, когда Грэхем уже потерял терпение. – Почему? – Потому. Если ты его соблазнишь и останешься вместе с ним, это уже можно считать выгодой для тебя. При таком раскладе будет несправедливо оставить тебе ещё и деньги. Ты же не выполнил главное условие спора. – Тогда могу с уверенностью сказать, что я проиграл это пари. Форс перестал нарезать круги по спортивному залу, замер на одном месте. Пристроился на противоположном конце стола. – Не думаешь, что Эллингтон так быстро сдаст позиции? – Он их сдаст. Обязательно. – Да? – недоверчиво протянул Уилл. – Разумеется. – И как далеко вы уже зашли? – С этого дня мы с ним встречаемся. – Значит, до признания в любви недалеко? – Понятия не имею. Впрочем, это сейчас не первостепенная забота. Меня больше интересует другой вопрос. Но ты уже ответил на него, я всё понял. – Не хочешь бросать Рэне? – Нет. – Это так... удивительно, – заметил Саммерс, подбрасывая вверх теннисный мячик. – Безумно удивительно. – Почему? Грэхем изумился вполне искренне, отчего Уильям поймал себя на мысли: с соседом не всё в порядке. Обычно он сам мог ответить на подобные вопросы, потому что неоднократно именно в таком ключе и аргументировал мнения об Эллингтоне, поясняя, почему больше не возвращается к этому любовному трофею. И даже не пытается привлечь к себе его внимание. – Сам говорил, что ненавидишь шлюх, – напомнил Уилл. Форс послал в его сторону тяжелый взгляд, которым можно было придавить, как бетонной плитой. – Я всего-навсего цитирую твои слова. – Да, – протянул Грэхем. – Всего лишь цитируешь. Он теперь и сам вспомнил, что неоднократно говорил. И насколько нелестными были его высказывания в адрес Рэне. Его раздражало буквально всё. Манера одеваться, привычки, какие-то коронные жесты. Всё это заставляло выходить из себя. А ещё почему-то хотелось отхлестать Эллингтона по щекам и спросить, что он с собой сделал? Куда дел то застенчивое существо, которое умело трогательно смущаться и испытывало праведный гнев, когда ему предложили нечто, что в тот момент противоречило его принципам? Почему он настолько изменился, превратившись в оторву, которой не воспользовался только ленивый? Вообще-то эти заявления могли иметь силу, произноси их кто-то другой, а не Форс. Вот уж у кого не было права осуждать, так это у Грэхема, который мало чем отличался от объекта ненависти. По сути, они оба были своеобразными потребителями, пользовались другими людьми, некоторое время проводили в одиночестве и снова отправлялись на поиски, понимая, что им как-то неуютно. Но почему-то отношения ни у одного, ни у второго не складывались. – Разве ты не считаешь его таким? – Считаю. – Тогда зачем это всё? – Не знаю, – вздохнул Грэхем, проводя по краю поля шляпы. В конце концов, снял её и разлегся на столе. Он смотрел в потолок и размышлял о том, зачем вообще затеял этот разговор. С самого начала же знал, что всё напрасно. И свою позицию отстоять не сможет, и дураком себя в глазах старосты выставит. Уильям действительно косился в сторону друга, если не с жалостью и сочувствием, то с подозрением точно. Нет, конечно, он и раньше о чём-то подобном догадывался, но всегда от своих догадок отмахивался. Несколько лет обитания в одной комнате с Форсом позволили Саммерсу многое понять, научиться разбираться в чужих эмоциях. Но то, что происходило сейчас, определенно, выбивалось из привычного ритма. – Я переведу деньги на твой счёт. Завтра же. – Подожди! Уильям выкрикнул, пожалуй, слишком эмоционально, потому что Грэхем приподнялся на локтях и посмотрел в его сторону с недоумением. – Почему? – У тебя впереди ещё целая неделя. Ты можешь передумать. – Вряд ли. – И всё-таки, не делай поспешных выводов. Может случиться так, что Эллингтон тебя разочарует, и ты будешь сам себя укорять за то, что сделал. Неделя – это совсем немало. Не торопи события. Форс прищурился и ухмыльнулся, став похожим на самого себя, а не на романтичного героя, сломленного любовным томлением. Саммерс едва не выдохнул с облегчением, поняв, что ещё не всё потеряно, и Грэхем не окончательно свихнулся на фоне своей стремительной влюбленности. Точнее, она и раньше была, но теперь, получив некий толчок, вообще начала разрастаться с катастрофической скоростью. И это напрягало. Причём, напрягало больше Уилла, чем самого Форса. Знай Грэхем немного больше о сложившейся ситуации, он не стал бы так торопиться. Он ведь даже не догадывается, что его виртуозно водят за нос, обманывая и желая отыграться за прошлые обиды. И не важен тот факт, что причинены они другими людьми, а не Форсом. Неизвестно, о чем Грэхем разговаривал с Эллингтоном, неизвестно, что они делали, оставшись наедине, но каким-то поразительным образом Рэне удалось убедить противника в своей искренности. Уильям был уверен, что ничего подобного не произойдет, но, видимо, сделал ставку не на того человека. Эллингтон оказался неплохим актёром, и взялся за игру всерьёз, а не поверхностно. Саммерса раздирали противоречия. Он хотел предостеречь приятеля от поспешных действий, но вместе с тем не торопился открывать перед ним карты и говорить об осведомленности Рэне. Вроде хотел быть благородным, но вместе с тем и себя подставлять не желал. Понимал же, что сказав «А», нельзя умолчать о «Б». Заявив, что Эллингтон знает тонкости этого дела, следовало просветить Форса и об источниках, которые предупредили о грядущей опасности. Какие в данной ситуации были варианты? Верно, никаких. Только, если поведать о своей подлости. Но Уильям не торопился говорить правду о своей причастности к шпионским делишкам. – Думаешь, мы с ним не протянем вместе долгое время? – Думаю, что нет. – Надеюсь, что ты ошибаешься, – улыбнулся Грэхем. – С каких пор ты стал так поддерживать Рэне? Форс ответил пожиманием плеч. Да кто его знает, когда он начал поддерживать? Разобраться в самом себе было сложнее всего, и он понимал, что пока не в состоянии провести полноценный анализ своих поступков и причин подобного поведения. Он вообще ничего не понимал. Точнее, понимал, но признавать особенно не хотелось. Грэхему нравилось состояние вольной птицы, не обремененной птенцами, не ограниченной четырьмя стенами, пусть и удобной, но всё-таки клетки. И такой клеткой для него был не только брак, но и длительные отношения, в принципе. Неизвестно, что послужило тому причиной, но Форс старательно избегал тех, кто в числе своих приоритетов называл настоящие чувства, которые могут превратиться в серьёзные отношения. Просто проникся мыслью, что это не для него. Ни сейчас, ни потом он ими не вдохновится, да так и будет обитать в одиночестве, глядя на то, как кузен обзаводится детишками и в старости станет достопочтенным главой семейства. Грэхема почему-то такая перспектива не вдохновляла, а пугала. Он не мог поставить себя на место Эрика и прожить так, как он. Одна девушка, море серьёзности, никакого риска, никаких спонтанных действий. Прежде чем сделать шаг, будет десять попыток просчитать варианты, и, только когда Фостер определится, что из этого – самое выгодное, он примет решение. Форс никогда аналитической работой себя не нагружал, он больше действовал по наитию. Интуиция его была отвратительной, потому и ошибок на счету числилось больше, чем побед. «Идиотище», – подумал он о себе. В словах президента школьного совета было рациональное зерно. Уж ему-то, изворотливому, находчивому и инициативному, сложно было отказать в логике. Уильям просто не мог сказать глупость. И сейчас он говорил очень правильные вещи. Эллингтон – это всего лишь разменная монета в споре. Наивный, глупенький мальчик, которого стоит развести на откровенность, а после – отправить в свободное плаванье. В принципе, есть шанс постараться немного иначе расставить приоритеты, не устраивать из расставания красочное шоу, а попытаться сохранить дружеские отношения. Только вот Грэхем ловил себя на мысли, что с такими, как Рэне, друзьями не расстаются. Их или обольщают и потом никуда от себя не отпускают, потому что нет никакого желания отказываться от лучшего, чтобы потом охотиться на хорошее. Или расстаются с диким скандалом, когда даже пребывание на одной территории – испытание на прочность, а с каждой минутой растёт желание броситься в драку. Сейчас Саммерс уже пожалел о своём предложении, понимая, что вариант отношений этих двоих, ныне оставшийся в прошлом, был самым оптимальным, и не нужно было использовать чужое тщеславие в качестве катализатора, чтобы ускорить реакцию взаимодействия. Им следовало держаться подальше друг от друга и никогда не пытаться сломать ледяное равнодушие, царившее в их отношениях. Но они уже начали это делать. – Давай играть? – задал вопрос, стараясь отвлечься. Уилл допил свой кофе и отставил пустой стаканчик на край стола. – Давай, – произнес, улыбнувшись. Взял ракетку и отправил её Грэхему. Ракетка проскользнула под натянутой сеткой и оказалась на другой стороне. Форс, соскочивший со стола, дотянулся до неё, приноровился и занял позицию. – Твоя подача, – бросил небрежно. Уилл подбросил мячик в воздух и ударил по нему ракеткой, отправляя противнику. Грэхем подался немного в сторону, отбивая шарик и, возвращая его Саммерсу. Как и всегда, игра помогала ему настроиться на нужный лад, избавиться от многочисленных мыслей, одолевавших в этот момент. Когда он играл, он целиком и полностью отключал эмоции, и это помогало сделать некую переоценку ценностей. Хотя бы потому, что после завершения партии, после возвращения к тем или иным раздумьям, он не придавал им столько значения, как прежде. Эмоциональный фон становился на пару тонов бледнее, и мозг уже не взрывался при одной только мысли о том или ином событии жизни. – А могу я полюбопытствовать? – спросил Уильям, отбивая очередной мяч. – О чём именно? Грэхем старательно делал вид, что сосредоточился исключительно на игре, а всё остальное для него – вещи второстепенные. На самом деле, что-то в этом было. Ему не хотелось уступать Саммерсу, потому и следовало думать об игре, а не о чём-то постороннем. Наверняка, Уилл ждал, когда же соперник хоть немного отвлечётся и ошибётся, тогда можно будет на шаг приблизить победу. Даже, если они играли просто так, для отдыха, а не ради признания, победить желали оба. Это было чем-то, вроде дела, если не чести, то принципа определенно. – Тема всё та же. – Эллингтон? Форс примерился и ударил по мячу намного сильнее, чем прежде, отправив его в сторону, заставив своего соперника немного побегать, а не стоять на месте. – Он самый, – подтвердил Уильям, едва успевший отбить посланный мяч. – Никто не знает его лучше, чем он сам. Так что лучше спросить у Рэне всё, что тебе интересно. – На мой вопрос можешь ответить и ты. – Я попытаюсь, – усмехнулся Грэхем, отправляя мяч в сторону пустующего конца стола. Саммерс понимал, что это не случайность, над ним специально издеваются, гоняя от одного края к другому, чтобы не было времени на разговоры, а самое пристальное внимание уделялось игре. – Как прошло свидание? – Отлично, – заметил Форс, не вдаваясь в подробности. – И это всё, что ты можешь сказать? – Это всё, что я хочу сказать. Грэхем вновь отбил подачу так, что Уиллу пришлось сорваться с места и броситься в погоню за мячиком. – Неужели? – Да. Неприкосновенность личной жизни, знаешь ли. – И даже с лучшим другом не поделишься? – Нет. Форс ухмыльнулся мерзко и со всей силы ударил по мячу. Саммерс, не желая проиграть, ударил, не уступая, а то и превосходя соперника по силе удара, но немного не рассчитал. Теннисный шарик влетел в сетку, отрикошетил от неё и упал на пол. – Победа, – резюмировал Грэхем. – Мы только начали, – заметил Уильям. – Тогда один – ноль. В мою пользу. – Это бесспорно. – Так-то. Подавай, Уилл. Форс наклонился, поднял мячик с пола и бросил Саммерсу. Уильям поймал и второй раз за это утро провел подачу, отметив про себя, что уровень откровенности Грэхема после некоторых событий резко пошёл на убыль. В другое время он буквально зашкаливал и затапливал Уилла с головой. Даже, когда он Форса не просил рассказать о чём-либо. Потому сейчас было так удивительно наблюдать за его сдержанностью и стремлением уйти от прямого ответа. – То есть, признаний ждать не стоит? Он предпринял ещё одну попытку, понимая, что, скорее всего, она тоже окажется провальной. – Сам говорил, что тебя не воодушевляют отношения между мужчинами. – Они меня и не вдохновляют. – Тем не менее... – Рэне – универсальное имя. Когда я слышу его, меня не передёргивает. – Надо же, – хихикнул Грэхем. – Надо же, – не менее задиристо отозвался Саммерс. – В любом случае, я ничего не скажу. Ни слова. – Совсем? – Ага. Форс, воспользовавшись тем, что сейчас была очередь Уилла отбивать подачу, провел пальцами по губам, словно застегнул на молнию. – А, если я спрошу у Эллингтона? – Думаешь, он тебе ответит? – Я на это надеюсь. – В любом случае, ничего провокационного он тебе не поведает, – Грэхем метнулся к мячу, едва успев отбить подачу. Уильям разошелся не на шутку и поставил перед собой цель – сравнять счёт. – Того, что я сказал утром, вполне достаточно, чтобы составить картину событий. Мы были вместе, да. Это неоспоримый факт. Но я честен перед тобой, говоря, что ничего не было. В конце концов, Эллингтона вряд ли можно назвать непорочной девицей, чью честь я обещал защищать и оберегать от постороннего внимания. – Тем не менее, ты это делаешь. – Всего лишь не приписываю себе того, что я не делал. – Но вы решили, что будете встречаться. Просто так? На пустом месте? – Практически. – Не верю. – Твоё право. Грэхем повернулся спиной к столу и попытался отбить мяч из такой позиции. Странно, но получилось. Уилл заскрипел зубами, поймав себя на мысли, что Форс нарочно выделывается, чтобы немного, а то и сильно разозлить собеседника, пристающего с вопросами. Но это же нормально, не так ли? Всё-таки эти отношения были результатом пари, а не логическим продолжением зародившихся чувств. Саммерс не был сплетником, он не жаждал грязных подробностей чужой жизни, не мог назвать копание в чужом грязном белье своим любимым занятием. Он просто привык знать всё обо всех. Это умение находить информацию и использовать её в своих целях, для получения выгоды, стало чем-то, вроде условного рефлекса, привычки. Не вредной, а временами – очень нужной. Вот и сейчас ему хотелось подробностей. Не столько потому, что так интересовала жизнь Грэхема, а по причине интереса, так ли изобретателен оказался Рэне. Или нет? В спортивном зале они проторчали ещё около часа. Победу вырвать друг у друга так и не получилось, потому сошлись на ничьей. Могли, конечно, играть дальше, но, судя по настрою обоих, сегодня так никто и не уступил бы. Покинув зал, Форс почувствовал себя немного лучше. Во всяком случае, мысли больше не бегали бешеными тараканами, а стали родными, одомашненными и более-менее смирными. Правда, на первый план снова вышла мысль об Эллингтоне. Но не та, что и прежде мелькала, а новая. О необходимости быть честным с другим человеком. Грэхем неоднократно слышал, что отношения должны строиться на доверии. Но раньше он благополучно пропускал это мимо ушей, теперь решил задуматься, проанализировать и соотнести со своей ситуацией. Несомненно, он несколько пугался собственных порывов, но не пытался от них убежать, не пытался отказаться, сделав вид, что ничего не происходит. Вместе с тем ещё большее опасение вызывали мысли о признании Рэне. Форс и так, и этак поворачивал ситуацию, но неизбежно приходил к выводу, что ничего хорошего не получится. Однажды он уже оступился. Сейчас у него была возможность исправить всё, но вместо этого он снова наломал дров. Эллингтон был с ним мил сейчас. Когда, как думал Грэхем, не знал о пари. Однако никто не гарантировал, что он останется таким же, узнав, что ухаживать за ним начали исключительно из-за денег и желания покрасоваться перед... самим собой, по большей степени. И только потом – перед окружающими. Вспыхивал Рэне мгновенно, Форс уже видел примеры воспламенения. Но дело было не только в ярости, которая рвалась наружу в такие моменты. Намного больше пугало то, что Эллингтон даже слушать объяснения не станет, а развернется и уйдёт. Какие могут быть объяснения, если всё и так ясно, как на ладони? Поспорил, не рассчитал свои силы и по глупости влюбился в игрушку? Глупость какая! Не бывает таких сказок. От подобных размышлений хотелось на стенку лезть. Ведь с каждой секундой становилось всё понятнее, что признаться нужно. Иначе не будет доверия... И тут снова со всех сторон окружали тупики. Желая заслужить доверие, Грэхем мог его же основательно подорвать. И каков будет итог? Хотелось побиться головой об стену, но, разумеется, Форс не стал этого делать. Всё равно подобные действия не имели возможности разрешить его проблемы и послать озарение. По-хорошему стоило бы поговорить с Эриком, но этот вариант отмёл, как ещё один нежизнеспособный. Кузен мог отреагировать ещё неадекватнее, чем сам Эллингтон, поскольку в данной ситуации были задеты интересы его приятеля. А сам Фостер окончательно убеждался в том, что его родственник – та ещё дрянь, которой ничего, кроме игр с чужими судьбами не нужно. Грэхем даже не стал бы вступать в полемику, поскольку сам придерживался подобного мнения. – Ты сам себя загнал в ловушку, – прошептал Форс, прислоняясь лбом к стеклу. Он сидел на первом этаже общежития, положив шляпу себе на колени и держа в руке бутылку с минеральной водой. Уилл уже смылся, оставив Грэхема в одиночестве, потому никто не мог нарушить одиночество рыцаря печального образа. Это, в какой-то степени играло Форсу на руку, потому что адекватно объяснить, что его печалит и тяготит, он не мог. Придумывать же какие-то завуалированные объяснения было ещё стрёмнее, чем рассказывать правду. – Нечасто можно увидеть такую картину, – произнес чей-то насмешливый голос. Грэхем, не ожидавший, что кто-то за ним наблюдает, вздрогнул и обернулся. Напротив стоял тот самый Паркер Макгилан, старательно достававший Уилла своим вниманием. Стоял, закинув руки за голову, и насмешливо смотрел на Грэхема. Заметив, что Форс посмотрел в его сторону, Паркер к насмешливому взгляду добавил ещё и отвратительную ухмылку. Нельзя сказать, что Макгилан был красивым. Да даже симпатичным, наверное, тоже. У него внешность была достаточно на любителя. Чёрные волосы, подстриженные волной. Крайне неравномерной. С одной стороны они доставали до плеча, с другой даже уши не прикрывали, ещё и густая чёлка в наличии имелась, которая едва ли не лезла в глаза, создавая некое сходство с пони. Но Макгилана, кажется, собственный внешний вид совершенно не интересовал. Сейчас, несмотря на жару, он был одет во всё черное, на ноги нацепил стилы на высоченной платформе, а на запястье браслет с черепушками и ногти выкрасил в чёрный цвет. Ко всему прочему он постоянно двигал челюстями, перемалывая жвачку. Так и хотелось отправить его на конюшню, но Грэхем с трудом удержал себя от хамства. Подумав, что рядом с лошадьми этому парню тоже не место. Они благороднее намного смотрятся, нежели этот вроде как аристократ. – Чего тебе? – хмуро поинтересовался Форс. – Ничего, – равнодушно ответил Паркер. – Просто. Стою. Наблюдаю. У него даже голос был неприятным, и, в некоторой степени – отталкивающим. Да и манера речи оставляла желать лучшего. Казалось, что он делает остановку после каждого слова, при этом говорил резко и отрывисто, словно отчитывал кого-то. – Так вали, куда шел. Или наблюдай за другими. – Приступ немотивированной агрессии, – задумчиво произнес Макгилан. – Хм, занятно. Так быстро вышел из себя. Не то, что твой сдержанный дружок. – Он сказал, что в следующий раз убьёт тебя. – Правда? Уголок рта дернулся в ухмылке. – Правда, – подтвердил Грэхем. – Отлично. Значит, остался всего один раз, – радостно заключил Паркер. – Я думал, что он вообще непробиваемый. – Он убить обещал, а не вниманием одарить. – Да нахер мне его внимание? – окончательно разбил остатки приятного впечатления Макгилан. – Мне нужна именно агрессия. – Зачем? – удивился Форс. – Так. Собеседник помахал в воздухе рукой, не обозначив истинных причин. Лишь сильнее запутав. – И ты снова на него что-нибудь уронишь? – Или вылью. – Это глупо, по-моему. – По-моему, глупо сидеть на окне и ныть о несчастной судьбе, – отбрил Паркер. – Кстати, не хочешь поведать, почему на лице вселенская печаль? Статус секс-символа потерял? Или, прости за наглость, ранняя импотенция накрыла? Взгляд Грэхема ещё сильнее помрачнел, а Макгилан не удержался и захохотал. – Нет, – коротко ответил Форс. – Ну и ладно. – Что ладно? – Пойду, – произнес Паркер. – Что-то я заболтался с тобой, а мне ещё мелкого надо проведать. – Он от страха не писается, когда братишку в таком прикиде видит? – решил съязвить Грэхем. Однако собеседник даже не обиделся. – Хорошая попытка, – заметил, усмехнувшись. – Нет, не писается. В общем, спасибо, что поболтал со мной. Нужна будет помощь, обращайся. – Помощь? – Форс едва не захохотал. – От тебя? Какая? – Психологическая, – пояснил Макгилан. Выдул огромный пузырь, зажевал его обратно и направился к выходу из общежития, больше ничего не поясняя. – Что это вообще было? – задался риторическим вопросом Грэхем, провожая Паркера удивлённым взглядом.