Пять поводов для ненависти, десять причин для любви

«Мы встречаемся, но вместе с тем вроде и не встречаемся», – с тоской подумал Грэхем, постукивая карандашом по тетради. Преподаватель у доски монотонно объяснял какие-то правила французского языка. Форс, неплохо овладевший этим предметом, в принципе, мог не слушать. Всё равно тему с трудом можно было назвать новой. Шло повторение и закрепление материала. Эллингтон, ненавидевший французский, наоборот внимательно слушал и пытался хоть что-нибудь из сказанного понять. Всё то время, что они изучали данный предмет, Рэне неоднократно вспоминал жителей страны Эйфелевой башни недобрым словом и ненавидел свою невосприимчивость к данному языку. В академии изучали одновременно два иностранных языка, и, если немецкий был для Эллингтона предметом простым и понятным, но французский способен был вывести из себя на долгое время. Рэне, несмотря на многочисленные занятия, мог похвастать лишь отвратительным акцентом, который даже сам замечал, и представлял, как у учительницы уши в трубочку скручиваются, а глаз начинает дергаться. «А, если мы встречаемся, то почему он меня старается обходить? Или мы встречаемся только по выходным?», – попытался пошутить сам с собой Грэхем. Не получилось. Он отложил карандаш в сторону и разлегся на парте, продолжая взглядом гипнотизировать чужой затылок. Эллингтон всё так же слушал учительницу, хмурился, приходя к выводу, что не говорить ему с очаровательным прононсом. Тесты-то он и так напишет. Или, как вариант, спишет у кого-нибудь, но точно не провалится. А вот разговаривать на французском, не вызывая у окружающих смех, никогда не научится. Впрочем, не так уж и страшно, если учесть, что во Францию он как-то особенно не стремился. Она ему только из-за языка не нравилась, на всё остальное он уже и внимания не обращал. Прозвеневший звонок стал спасением для обоих. И для Форса, и для Рэне. Эллингтон собрал все необходимые вещи и намеревался покинуть кабинет, когда почувствовал, как на его плечо легла ладонь. Грэхем, по своей любимой привычке проигнорировав правила приличия, решил прицепиться к однокласснику в присутствии учительницы. Она, правда, не знала, что эти двое встречаются, но сейчас могла обогатиться новыми знаниями, в которых вовсе не нуждалась, но которые ей так старательно навязывали. – Не убегай, – попросил Форс, опираясь ладонями на два стола и преграждая путь отступления. С одной стороны. Но он точно знал, что Рэне его не испугается и не начнёт в ужасе бросаться на стены, только бы поскорее избавиться от неприятного общества. Заявление о том, что общество неприятное, тоже можно было поставить под сомнение. Грэхем знал прекрасно, что отвращения не вызывает. Во всяком случае, он старался думать так. Что творилось в голове одноклассника, оставалось для него загадкой. Эллингтон свои чувства особо не обнажал, потому мысли, пропитанные гневом и злостью, так и не дошли до Форса. Помимо двух вышеобозначенных чувств к ним можно было с легкостью причислить и некое разочарование. Не от действий Грэхема, а от самого себя. За то, что, как всегда, не смог удержаться в рамках, позволив себе почувствовать немного больше, чем нужно. Немного больше, чем можно. По идее, он вообще не должен был к однокласснику проникаться тёплыми чувствами, но ничего не получилось. Он влюбился. И теперь не знал, куда податься со своими переживаниями. Всё равно ему никто не гарантировал отдачи. Более того, сам факт пари автоматически перечёркивал возможность искренности со стороны Форса. – Что-то случилось? – спросил Рэне. – Я хотел поговорить. – Тема серьёзная? – Вполне. – Тогда, наверное, лучше без свидетелей? Эллингтон произнес это шепотом и выразительно кивнул в сторону учительницы, которая явно недоумевала, почему эти двое до сих пор не покинули кабинет, если у них нет вопросов к ней. – Да, лучше, – вздохнул Грэхем. – Идём отсюда. Рэне выскользнул из-за парты и направился в коридор. Форс последовал за ним, прикидывая, как начать разговор, чтобы не показаться наглым и вместе с тем мямлей себя тоже не выставить. А его почему-то терзали смутные сомнения, что велика вероятность именно в таком свете себя и показать. Разумеется, перспективы, нарисованные сознанием, парня нисколько не радовали. Эллингтон же прекрасно понимал, о чём сейчас пойдёт речь, потому что это было само собой разумеющееся явление. Он пытался следовать советам Эрика и не заигрываться. Старался свести общение с Грэхемом до минимума, и, когда того тянуло на проявление страсти, вёл себя как-то странно, без особого энтузиазма, как всё тот же невинный мальчик, которого Форс когда-то запомнил. То ли пытался придать какой-то пикантности ситуации, то ли просто показывал, что ему чужие прикосновения, объятия и поцелуи вообще ничего, кроме отвращения, не приносят. Форсу очень хотелось думать, что он ошибается, но почему-то всё чаще склонялся к мысли, что Рэне его вообще никак не воспринимает. А то, что поцеловал когда-то сам, было заслугой вина, а не искренним порывом души. Снова подпаивать парня было как-то не в кайф, хотя бы потому, что и желания получить подтверждение такой теории, особо не наблюдалось. Грэхему хотелось верить, что его целовали по собственному желанию, а не алкоголь в голову ударил, и Эллингтон полез целовать одноклассника лишь потому, что больше рядом никого не было. Прямо в коридоре разговаривать Форс не собирался, потому ухватил Рэне за запястье и потащил куда-то. Когда они свернули направо, в самом конце коридора, стало ясно, что Грэхем тянет его к запасной лестнице. Сюда никто особо не заглядывал, поскольку лестница была закрыта и предназначалась исключительно для экстренных ситуаций. Когда в школе всё было спокойно, в этой лестнице нужды не наблюдалось, потому её и закрыли от любопытствующих особ. Во время учебной тревоги открывали, разумеется, мгновенно. А раз так, то и вечного столпотворения здесь не наблюдалось. Можно было спокойно поговорить по душам, не боясь, что кто-то сунет нос в чужие дела и будет вмешиваться в разговор. Впрочем, разговор получился своеобразным. Эллингтон почувствовал, как отпускают его руку, посмотрел на Грэхема, выглядевшего озадаченным, и не придумал ничего лучше, чем начать общение с поцелуя. Причем, Форс этого, кажется, вообще не ожидал, потому что растерялся, и это было видно по его глазам. Рэне положил ладони ему на плечи, сжал ткань форменного пиджака, прижался спиной к стене, а Грэхема подтащил ближе к себе. Он понимал, что поступок довольно глуп, учитывая тот факт, что сегодня вечером должно было состояться признание об осведомленности. Взвесив неоднократно все «за» и «против», Эллингтон пришёл к выводу, что обманывать не сможет, денег, выигранных таким образом, не захочет, потому и решился на признание. Но не в середине учебного дня, а вечером, поговорив с Форсом нормально, а не на повышенных тонах. – Кажется, вопрос решился сам собой, – произнес Грэхем, отстраняясь от Рэне, но всё ещё чувствуя хватку на своих плечах. – Что это был за вопрос? – Относительно наших отношений. – А конкретнее? – Есть они или же их нет. – Они есть, – улыбнулся Эллингтон. «Пока есть», – додумал мрачно про себя, но вновь промолчал, отложив все неприятные разговоры до вечера. – Тогда почему ты постоянно делаешь вид, что знать меня не знаешь? – Просто не хочу, чтобы было много сплетен. – Я уже говорил, что они в любом случае будут. – Понимаю, – Рэне не удержался и провел пальцем по чужим губам, очерчивая их контур. – У меня к тебе есть одно предложение. Правда, я не знаю, понравится ли оно тебе. Но... – И что это за предложение? – насторожился Форс. – Давай сегодня вечером останемся наедине? Эллингтон произнес это совсем не так, как должны звучать подобные предложения. Не стыдливо, скомкано и быстро, съедая окончания слов, но и не томно, нежно и соблазнительно, как говорят, когда хотят соблазнить. Это было произнесено ровным тоном, словно он не на свидание приглашает, а на деловую встречу. Во всяком случае, в голову Грэхема закралось такое подозрение. Он его, конечно, не высказал, но всё-таки принял к сведению, что здесь что-то может быть нечисто. – Где? – спросил так же деловито. – Я вечером буду в актовом зале, – просветил Рэне. – Там можем и встретиться. – И что ты там делаешь? – Обычно пою, иногда стихи читаю. – Перед кем? – удивился Форс. – Перед невидимой публикой, – усмехнулся Эллингтон. – Это просто порыв души, если можно так выразиться. Мне нравится кривляться на сцене, зная, что на меня никто не смотрит. – А какой тогда в этом толк? – Не знаю, – Рэне пожал плечами. – Я никогда не задумывался, для чего так делаю. Просто иногда хочется. При этом зрители мне как раз не нужны, меня они отвлекают и немного раздражают. Но для одного зрителя я готов сделать исключение. – Для меня? – Да. – Во сколько? – спросил Грэхем, понимая, что голос при этом стал хриплым. От волнения, скорее всего. Ведь Форсу до жути, до трясучки хотелось снова остаться с Эллингтоном наедине, как в эти выходные. И, возможно, даже зайти немного дальше, чем тогда. Правда, смущал тот факт, что это актовый зал, а не спальня, но сплавить своих соседей ни один из них не мог. Потому что пойти, погулять те вряд ли согласились бы. – Девять часов вечера – нормально? – Вполне. – Отлично, тогда в девять, – произнес Рэне. – Только обязательно приходи, а не игнорируй предложение. – Думаешь, я смогу это сделать? – Не знаю. – Не сомневайся. Ради тебя хоть на край света. «Ага, ради меня. Как же, – мрачно подумал Эллингтон. – Ради сохранения ста тысяч скорее». – Так далеко не нужно. Ограничимся актовым залом. – Я приду, – пообещал Грэхем. – Я буду ждать, – прошептал Рэне, стараясь говорить как можно более томно и соблазнительно. – Очень буду ждать, – выдохнул уже в губы однокласснику. А тот, поняв намек, без промедления впился в них поцелуем. В общем оба понимали уже сейчас, что в актовом зале у них будет не только задушевный разговор и дискуссия о поэзии, но и секс. Самый первый, и, судя по всему, последний. Потому как в планы Эллингтона входило чистосердечное признание о планах мести и о своей осведомленности. Здравый смысл подсказывал Рэне, что это достаточно глупый поступок – сначала заняться с кем-то любовью, а потом взять и ошарашить новостью, что любовь, страсть и вообще все эмоции были показными. На самом деле, Эллингтон уже перестал отпираться, и сам себе признался, что чувства самые настоящие, но вот искренность Грэхема была поставлена под сомнение. И, кажется, легче было доказать Рэне, что Земля – это вовсе не планета, а астероид, чем факт истинности любви Форса. Эллингтон постоянно думал об этом, но всё равно не мог отказать себе в удовлетворении маленькой слабости, желании понять, какой вообще Грэхем в постели. Такой же эгоист, как в жизни? Или всё-таки нет? Это ему только предстояло выяснить... Выбор места оставлял желать лучшего. Это Рэне понял в тот момент, когда с момента его появления в актовом зале прошло минут десять, а Форс всё не появлялся. В какой-то момент Эллингтон даже поймал себя на мысли, что над ним пошутили, и будет он бродить здесь в одиночестве до морковкина заговенья. В какие-то моменты, – озарения, не иначе, – он даже осознавал в полной мере, что это к лучшему. Он провел ладонью по влажным волосам, откидывая их от лица, прошелся ещё пару раз по сцене, и, в конце концов, присел на самый её край. В этот момент даже немного пожалел о том, что не курит. Сигарета могла успокоить, если верить курильщикам, и при этом добавить образу немного шарма. «Самое романтичное место на земле, – подумал Рэне. – Романтичнее только туалет». В этот момент дверь отворилась, и появился Грэхем. Он сбежал вниз по ступенькам, остановился у стены и спросил, улыбнувшись: – Давно здесь? – Минут пятнадцать, – ответил Эллингтон. – И что у нас сегодня в программе? – А что ты хочешь? – Ты вроде собирался петь. Разве нет? – Нет, – Рэне отрицательно покачал головой. – Я говорил, что обычно здесь пою. Сегодня настроения особого нет. Тем более что я пригласил тебя по другой причине. – И что за причина? Нервозность к Форсу вернулась с новыми силами, в двойном размере. Снова вспомнился серьезный тон собеседника во время дневного разговора. – Я ведь говорил уже, – голос Эллингтона звучал мягко и соблазнительно, не так, как днем, и это позволило Грэхему немного расслабиться. – Хотелось побыть немного наедине с тобой. Увы, в закрытой школе это весьма проблематично, поскольку мы не соседи. – Поменяемся? – В каком смысле? – Пусть Эрик переедет в комнату к Уиллу. Или ты против? – Интересно, а мы тогда на занятиях вообще будем появляться или нет? – хмыкнул Рэне. – Что-то мне подсказывает, что твои планы немного не согласованы с учебным расписанием. – Они сильно с ним разнятся, – произнес Форс, приближаясь к однокласснику. Только сейчас Эллингтон заметил, что в руках у того бутылка с водой. Для чего она понадобилась, пока вариантов не было. – Всё настолько запущено? – усмехнулся, растянув губы в немного похабной ухмылке. – Меня не оставляет ощущение, что нам будет хорошо вместе, – ответил Грэхем без капли сарказма. Это прозвучало довольно искренне. – В постели? – И в ней тоже, но я говорил о жизни в целом. – Вот оно что. – Да. Грэхем некоторое время стоял в проходе, подумал немного, и всё-таки устроился в кресле, прямо напротив Рэне, чтобы иметь возможность смотреть тому в глаза. В воздухе повис аромат одеколона, который явно использовали совсем недавно, с небольшой примесью запаха геля для душа. Видимо, Форс тоже не упустил возможности сходить в душ, рассчитывая на то, что вечер разговором не закончится, а получит продолжение. Возможно, не такое возвышенное, как обсуждения каких-то интересных тем, но вместе с тем приятное чисто физически, пусть и считающееся низменным. Эти две составляющие, в принципе, трудно было сопоставить. Всё равно, что пытаться сравнить душу и тело. И то, и другое важно и нужно, потому ставить что-то во главе, принижая другое, – попросту глупо. Грэхем никогда жирной черты между ними не проводил. Он прекрасно понимал, что человек может быть не только любовником, но и другом, и собеседником. Вовсе не обязательно всех интересных людей тащить в постель, и не обязательно все, с кем он спал, станут ему близкими друзьями. Вовсе нет. Здесь могли быть варианты, самые различные их комбинации. Эллингтона он рассматривал теперь не только, как объект, на которого направлена игра, но и как человека, который интересен ему по всем параметрам. Не только, как тело, которое можно повертеть так, как хочется, спроецировав на него и воплотив в жизнь все сексуальные фантазии, но и как человека, с которым просто интересно. Да, сейчас большую часть его мыслей занимал именно секс, но вовсе не потому, что он являлся единственным связующим звеном между двумя этими парнями. А потому... Наверное, потому, что подсознательно давно хотелось именно с рыжей сучкой, но исключительно на добровольных началах, а не через принуждение и насилие. Никогда не возникало мысли взять силой. Лишь крутились в голове мысли, что однажды Рэне сам захочет того же и не будет прожигать спину ненавидящим взглядом, как в душевой. – Ты любишь Шекспира? – неожиданно сменил тему Эллингтон. Так, что в первый момент Грэхем даже не понял, чего именно от него хотят. Его мысли крутились в совершенно ином направлении, и в этих мыслях явно не фигурировал знаменитый житель Стейтфорда на Эйвоне. – Шекспира? – переспросил Форс удивлённо. – Именно. – Не могу сказать, что восхищен его талантом. Тем более что шекспировский вопрос до сих пор остаётся открытым. И ещё не факт, что все произведения, приписанные ему, действительно принадлежат его перу. – Действительно, – произнес Рэне, немного откинувшись назад и опираясь ладонями на пол сцены, на которой продолжал сидеть. – Ты хочешь поговорить о Шекспире? – уточнил Грэхем. – Нет. – Тогда почему вспоминаешь о нем? – Просто подумал о своих отношениях. Предыдущих. И о тех, что у меня есть сейчас. Мне совсем не импонирует мысль, что ты станешь ещё одной проваленной попыткой в моей жизни. Мне бы этого не хотелось, если честно. – Почему я должен ею стать? – А почему не должен? – усмехнулся Эллингтон. – Потому что ещё не были вместе в этом плане? Потом ты тоже свалишь. – А всё так плохо? – попытался пошутить Форс. – Понятия не имею, – протянул Рэне. – Честно. Сам себя я оценить как-то не в состоянии. – Но позволь задать тебе один вопрос? – Какой? – Какое отношение ко всему этому имеет Шекспир? – Вспомнился один из его сонетов, – честно признался Эллингтон. – Вот послушай. По-моему, идеальное отражение моей ситуации. Он не стал выходить на середину сцены, даже подниматься со своего места не стал. Так и продолжал сидеть на краю, пристально глядя в глаза Грэхему. – Уж если ты разлюбишь - так теперь, Теперь, когда весь мир со мной в раздоре. Будь самой горькой из моих потерь, Но только не последней каплей горя! И если скорбь дано мне превозмочь, Не наноси удара из засады. Пусть бурная не разрешится ночь Дождливым утром - утром без отрады. Оставь меня, но не в последний миг, Когда от мелких бед я ослабею. Оставь сейчас, чтоб сразу я постиг, Что это горе всех невзгод больнее, Что нет невзгод, а есть одна беда - Твоей любви лишиться навсегда. –... навсегда, – донесся до него голос Форса. Грэхем тоже читал сонет по памяти, но шепотом, не сбивая Рэне с толка. У Форса внутри всё переворачивалось, когда он слышал эти строки, произнесенные Эллингтоном, потому что они до безобразия метко отражали их положение, их ситуацию. И это чёртово пари, предполагавшее лживую любовь, а после – публичный разрыв отношений, который должен был ударить по чужому самолюбию и самооценке ещё сильнее, чем прежде. Буквально в клочья разорвать душу и попытки доверять людям, ударив исподтишка, а не открыто. – Красиво, правда? – спросил Рэне. – Красиво, – согласился Грэхем. – И очень грустно. – И больно. – Да. – Любовь – это всегда больно, увы, – Эллингтон развёл руками. – Но вместе с тем, она бывает и прекрасной. Жаль только, что иногда эту красоту никто не замечает. – Тебе доводилось когда-нибудь испытывать подобное? – задал вопрос Форс. Хотя с языка рвался другой вопрос: «Ты любишь меня?». Но спрашивать такое было слишком самонадеянно. Никто не давал гарантии, что Рэне считает самой большой любовью именно Грэхема, а не кого-то из девяти предыдущих влюблённостей. – Да, – признался Эллингтон. – И кто это был? Рэне некоторое время сомневался, стоит ли говорить, но решил, что сегодня будет предельно откровенен, если на то пошло. Всё же он ратовал за откровенность, вот и надо самому пример подавать, а не лицемерить с честными-пречестными глазами. – Тот, кому я прочитал этот сонет. – Я? Сказать, что Форс удивился – ничего не сказать. Его буквально встряхнуло изнутри, потому что теперь он окончательно убедился в своих подозрениях, и стало даже немного страшно от осознания, насколько Эллингтон проницателен. – Да, – вновь откликнулся Рэне. – Наверное, сложно поверить в искренность моих слов, но ты мне далеко не безразличен. Быть может, это немного глупо, уже сейчас бросаться такими громкими словами, но они для меня – правдивы, в них нет лжи. Действительно... – Тебя что-то беспокоит? – Ты же знаешь, что именно. – И что? – Мысль о неизбежности расставания. Нет, я не говорю, что в восемнадцать лет нужно найти свою единственную любовь и прожить с этим человеком до конца своей жизни. Это звучит, по меньшей мере, наивно. Как считаешь? Но я и не хочу, чтобы было много разных мужчин, которые сменяют друг друга, как в калейдоскопе, – Эллингтон сменил положение и лёг на край сцены, запустив пальцы в шевелюру. Теперь Грэхем не мог заглянуть ему в глаза, видел лишь профиль. – В общей сложности у меня было девять мужчин. Теперь вот десять. Какое красивое число... Он замолчал, а Форс не стал поторапливать. Сидел, закинув ногу на ногу, и наблюдал за этим откровенным признанием с ноткой театральщины. Пытаясь понять, реально это всё или же Рэне с ним играет. Шекспир, проникновенные стихи, признания, рассказ о своей несчастной душе, летящей к свету, но вынужденной пребывать во тьме. Мечтает о любви, а получает только одно. Да, конечно, девять человек. В масштабах жизни не так уж много. У самого Грэхема партнеров, пожалуй, было больше, чем девять. Обоих полов. И при этом себя он потаскухой не считал, наоборот гордился этим. Он такой прекрасный и просто восхитительный, а Эллингтон – блядь, рядом с которой и находиться, по сути, противно. Если разобраться, то в самом Форсе блядства, как такового, было намного больше. И вообще Грэхема без преувеличения можно было назвать собакой на сене, которая сама понять не может, чего хочет. Его бесили девственники, его бесили шлюхи, но вместе с тем он хотел отмотать время назад, отшвырнуть всех тех, с кем Рэне уже успел потрахаться, и стать самым первым в его жизни. Пожалуй, это был тот самый случай, когда человека именуют шлюхой не за то, что он реально такой, а за то, что он не дал определенному индивиду. И у этого определенного индивида взыграла обида. – Десять, да, – продолжил Эллингтон. – На самом деле, красивое число. Знаешь, меня совсем не мучают угрызения совести от осознания того, что их было столько. Их могло быть гораздо больше, если честно. В конце концов, нравлюсь я вроде бы многим. Но то, что я нравлюсь им, вовсе не означает, что они нравятся мне, и я готов, только-только услышав слово «секс», хватать предложившего за руку и тащить куда-то, чтобы реализовать его мечты. К чему это я веду, собственно. Не будем сейчас врать друг другу и признаем честно и откровенно, что ты считаешь меня сукой без принципов, которая раздвигает ноги под каждым. Верно? – Нет. – Ой, не ври. Можно подумать, я не знаю. Сначала бревно, потом блядь. У тебя было всего два мнения обо мне, и оба далеки от лести. Но я не собираюсь оправдываться. Я не буду говорить о том, что жду великую любовь. Я верю в факт её существования, хотел бы любить, но, если это чувство обходит меня стороной, я не буду сожалеть и плакаться о бездарно потраченной юности. И да, я люблю секс, так что вряд ли буду отрицать этот факт. – Зачем ты мне об этом говоришь? – удивился Форс, ожидавший как раз рассказов о том, насколько Рэне страдает от своих кратковременных романов. Нет, конечно, он страдал, но вселенскую катастрофу из этого не раздувал. У него, кажется, были и другие проблемы, над которыми нужно долго и муторно думать. Неудачные отношения раздражали, но не были самым большим поводом для переживаний. – Чтобы ты знал, – хмыкнул Эллингтон. – О твоих ощущениях от всего происходящего? – О том, что, если ты считаешь меня блядью, я не стану тебя переубеждать. Считаешь – твоё право. Я просто живу так, как мне хочется. Рэне засмеялся. Повернул голову в сторону своего зрителя и улыбнулся. – Что? – не удержался от вопроса Грэхем. – Ничего, – ответил Эллингтон. – Иди ко мне. Хочешь получить подтверждение своей теории о блядстве? Получай! Я не возражаю. Хочешь видеть меня таким? Увидишь. Я никогда никого не переубеждаю, потому что это позиция бесконечных лузеров, дорожащих чужим мнением сильнее, чем своим. Для меня нет ничего важнее собственного мнения. Думаю, в этом моя сила. – Собираешься меня бросить? – спросил Грэхем. – Нет, но полагаю, что это планируешь сделать ты. – Почему? – Потому что иной причины столь стремительной смены мнения я не нахожу. Ненавидишь меня, презираешь, с грязью сравниваешь, и даже руки не подаешь, а потом внезапно просыпается романтичный герой. Стоило только девятому любовнику меня бросить. Это так странно и алогично, что я просто не вижу иного объяснения, кроме как то, что твоё желание унизить меня стало ещё сильнее, чем раньше, выросло до космических масштабов. Ну, давай же, Форс. Делай, что собирался и распусти по школе слухи о том, как ты меня поимел. Расскажи всем, что эта блядища умеет, а чему так и не научилась. Только есть одно «но». – И какое? – Не факт, что это ты меня поимеешь, а не я тебя. И дело вовсе не в позиции, а в эмоциональном плане. – Эллингтон, к чему весь этот разговор? – К тому, что я знаю о твоём пари с Уиллом. И, чёрт возьми, знаю, что ты за мной решил таскаться не от великой любви, а потому, что хотел получить выигрыш. На что хотя бы спорили? Какая у меня цена? Бутылка шампанского? Две? Три? Расскажи, не стесняйся. Все карты раскрывать он не собирался, равно, как и сдавать Саммерса, потому свою осведомленность о ста тысячах не проявил. – Или вы спорили не ради спортивного интереса, а на что-то большее? Машина, квартира, деньги? Что именно заставило тебя ко мне приставать? Что так сильно манило? Говори, Грэхем. Я хочу это знать. – Откуда тебе известно о пари? – спросил Форс первое, что пришло ему в голову. – У меня свои информаторы, – хмыкнул Рэне. – Не важно, откуда, важно то, что я о нём знаю. – И всё это время играл со мной? – А ты со мной нет? Грэхем молчал, стараясь подобрать нужный ответ. Он и так знал, что хочет сказать, но понимал, что это будет смотреться глупо и немного неестественно. Как попытка оправдаться, а Форс тоже ненавидел оправдания. – Нет. Если только вначале, потом... – Потом ничего не изменилось, – оборвал его Эллингтон. – Просто доставило то, что я повёлся на твои заигрывания, и ты этот восторг перепутал с любовью. – Всё не так. – Всё именно так. Он снова сел на сцену и посмотрел на Грэхема. Глаза метали молнии, а губы были презрительно сжаты. Форс поднялся из кресла, бросив в него бутылку с водой, подошёл к сцене и, приблизившись к ней, оперся ладонями на самый край сцены, по обе стороны от чужих бёдер. – Нет, – произнес чётко. – У меня были другие причины. – Да? И какие? – Не думал, что это может быть любовь? – У тебя ко мне? – У меня к тебе. – Нет, – засмеялся Рэне. – Не думал. – И зря, потому что ты мне безумно нравишься. Эллингтон с трудом подавил в себе ещё один смешок. – О, да! – Насчёт любви ко мне ты тоже лгал, разумеется? – спросил Грэхем. – Разумеется. – И после этого ты меня в чём-то обвиняешь? – Но это же ты на меня поспорил, а не я на тебя, – сделал весьма логичное умозаключение Рэне. – Так что ты выдвигать обвинения тоже не вправе. – Я не выдвигаю. – Тогда что ты делаешь? – Я просто думаю о том, что ты – лицемерная мразь, Эллингтон, – усмехнулся Форс. И в тот же момент получил оглушительную пощечину. – Ублюдок, помешанный исключительно на себе, – прошипел Рэне, нисколько не жалея о том, что только что оставил отпечаток ладони на чужой щеке. – Конченая шлюха, – так же угрожающе произнес Грэхем, отвешивая однокласснику ответную пощечину. Эллингтон, не ожидавший подобного поворота, облизал прикушенную губу и усмехнулся. Вполне логичная реакция, ведь лучшая защита – нападение. – Я уже говорил, что меня подобные оскорбления не задевают. – Я помню, но не мог умолчать. Знать о пари и всё равно со мной флиртовать, а не послать на хер. – А ты разве на него ходишь? – хмыкнул Рэне. – Нет. – Зато я хожу. Часто, самозабвенно и со вкусом. – И что теперь? – удивился Форс. – И ничего, – ответил Эллингтон. В мозгах на секунду появилась ослепительная вспышка, некое озарение, открытым текстом заявившее, что он просто псих, если после всего этого всё ещё не отказался от мыслей о сексе со своим теперь уже, наверное, врагом. Даже наоборот подумал, что после ссоры все должно быть ещё более страстным и мозговыносящим, чем до этого. А потом мыслей не осталось совсем, и Рэне, намотав чужой галстук на ладонь, притянул Грэхема к себе, впиваясь в его губы поцелуем, наполненным отчаянно рвущейся наружу страстью и вместе с тем ненавистью. Ненависть, принятая по ошибке за любовь? Или любовь, спутанная с ненавистью? Сейчас он не знал точного ответа на свой вопрос, да и не хотел знать. Он хотел целоваться, а ещё больше – трахаться. С Грэхемом, а не с кем-то посторонним. – Ты такой алогичный, – выдохнул Форс, позволяя чужим пальцам разделываться с галстуком и пуговицами на рубашке. – Если ты забыл, напомню одну вещь. – И какую? – О том, что ебанутость – стиль мой жизни. И в моих поступках не бывает логики. – Я заметил уже. – Заткнись, а? – предложил Эллингтон, откатываясь от края сцены и оказываясь почти на самой её середине. – И иди сюда. Грэхем, проигнорировав ступеньки, забрался на сцену, подошел к Рэне и заглянул ему в глаза. Место, конечно, было подобрано со вкусом. Зал находился в затемнении, а сцена была залита ярким светом. Это предложение, этот жест как будто имел двойное дно. Форсу предлагали доиграть роль до конца, роль, которая предполагает наличие только одного зрителя, а не нескольких, и этот зритель сейчас лежал на полу, приоткрыв рот и глядя на Грэхема своими нереальными глазищами. – Хотя бы сейчас перестань лгать, – выдал Эллингтон. – Кому? – Всем. – Но... – Какой ты всё-таки занудливый и болтливый, – простонал Рэне. – И кто тебя только секс-символом выбрал? Вообще не понимаю. Форс собирался возразить, даже отойти на какое-то расстояние, но Эллингтон, встав на колени, принялся за его брюки, решив начать, видимо, с чужой заветной мечты. А мечта, наверняка, таковой была, раз уж ему неоднократно на это намекали. Он просто не мог отказать человеку, которого до одури хотел. Человеку, который хотел его не меньше, но почему-то внезапно решил начать вести себя так, будто до сих пор несет на себе бремя невинности и боится чужих прикосновений. Он расстегнул пуговицу, потянул молнию, а потом, недолго думая, рванул брюки вниз. До конца расстегнул все пуговицы на рубашке, прикоснулся губами к низу живота, проведя пальцами вдоль резинки нижнего белья, немного подцепив её и потянув вниз. – Рэне, – позвал его Грэхем. – Ммм? – поинтересовался тот, продолжая скользить по коже языком. – Если ты сейчас не остановишься, я тебе точно в рот засуну. – Ага, – отстраненно выдал тот. В штанах всё уже давно стало серьёзнее некуда, Форс действительно готов был ухватить Эллингтона за волосы и сделать то, что обещал. Но Рэне, кажется, эта перспектива не пугала так, как два года назад. Она его наоборот воодушевила. Он окончательно стянул вниз чужое нижнее бельё и, не задумываясь о том, как выглядит в этот момент, провел языком по члену, оставляя широкие влажные полосы. Обхватил немного припухшими и до безумия блядскими губами головку и принялся за дело. Отсасывал он со вкусом, словно действительно этим делом наслаждался. А, может, правда, наслаждался. Грэхем смотрел на рыжую макушку, мелькавшую между бёдер, чувствовал прикосновение языка, творившего такое, что ни в одном, самом развратном мокром сне не приснится, и понимал, что такими темпами кончит позорно быстро, но ему почему-то так наплевать было на всё. Единственная мысль, что промелькнула в голове, была о том, что если бы Эллингтон проколол себе язык, ему бы вообще в этом деле цены не было. Горячий язык, прохладный металл... Впрочем, Рэне и так этой цены не было, потому что его действия были выше всяких похвал. Они не были, если так можно выразиться, профессиональными. То есть, конечно, были, но не в смысле – отточенные до автоматизма, одинаковые абсолютно для всех и каждого. Он искренне хотел доставить удовольствие именно Форсу, его же желания и старался угадывать. А Грэхем всё ещё пребывал в некоторой растерянности от произошедшего, потому что всё было совсем не так, как он представлял. Не хуже, конечно, нет. Просто это было как-то... Действительно создавалось впечатление, что это Эллингтон его имеет, чисто по ощущениям. Тот же продолжал извращаться, но без особого садизма. Не царапал зубами, не пытался причинить боль, нет, он просто забавлялся, понимая, что в данный момент имеет власть над чужим телом, и этим же телом любовался. Он вообще был офигенным эстетом и мог спать только с теми, кто ему внешне доставлял. Форс был как раз из этой категории, не перекачанный красавчик, не худющая палка, вовсе нет. У него было красивое, такое чисто мужское тело, как раз, как Рэне нравилось. Совершенство по его личной шкале предпочтений. Эллингтон, пожалуй, впервые видел Грэхема таким и в таком виде, потому наслаждался нереально. Рэне отстранился, обхватил рукой и задвигал ей быстро, теперь кайфуя ещё и от этого прикосновения. В руке было горячо, а слюна вообще на отлично скольжение облегчала. Губы после определенных стараний ещё сильнее припухли, а собственное возбуждение стало почти невыносимым. Эллингтону хотелось, чтобы Грэхем с ним тоже что-нибудь уже сделал, хоть в ответ отсосал, хоть взял прямо здесь, продолжая поддерживать иллюзию той игры, в мир которой они попали. Где всё вокруг было задекорировано паутиной лжи, и только желание брать и отдаваться было настоящим и искренним. Наверное, в любой другой ситуации он бы потратил хренову тучу времени на притворное сопротивление, поскольку дико обожал, когда его уговаривали, любил сначала делать вид, что вообще не при делах, и только после порции попыток склонить его к интиму, сдаваться. Здесь ему даже играть не хотелось, совершенно. Форс прикусил нижнюю губу и едва не взвыл в голос, кончая. Единственное, что остановило – знание, что по коридору ходят люди, которых эти стоны обязательно заинтересуют. – Ну вот, детка, – произнес Рэне, садясь на пол и облизывая ладонь без какого-то особого отвращения. Вытирать её о форменную одежду было как-то стрёмно. – Что именно? – хмыкнул Грэхем. – Применение моему рту ты нашёл. – Нашёл, – усмехнулся Форс. – Доволен? – Не очень. – Почему? – Потому что, – Грэхем многословностью не отличался. Он метнулся к Эллингтону, перехватил его испачканную руку, которой сейчас уделялось больше всего времени, и рванул чужой галстук, ослабляя. А губы вновь прихватил в поцелуе, но уже не так более-менее нежно, как прежде, а грубо, даже очень грубо, с какой-то садистской ноткой, кусая их и слизывая кровь. Форс сдирал с одноклассника шмотки, лишь на секунду задумавшись о том, что форму академии всё же следует пощадить, а не рвать на клочки. Тело, которое под ним скрывалось, Грэхему тоже нравилось. Выбирая себе мужчин, он тоже отдавал предпочтение такому вот типу. Не нечто в мешковатых джинсах, а нормальное, сформировавшееся мужское тело, на которое чисто эстетически приятно посмотреть, чисто на уровне тактильных ощущений – потрогать и приласкать. Эллингтон, поняв, что бить и насиловать, намеренно добавляя грубости действиям, не собираются, всё же вытер ладонь о штанину, осознавая, что с него уже усиленно стаскивают брюки, обхватил ладонями лицо одноклассника, вцепился ему в волосы, провел языком по губам, чувствуя, как Форс откликается на его действия, и поцелуи уже переходят все границы по уровню пошлости. Они словно с цепи сорвались, дорвавшись друг до друга, отчаянно цепляясь за эту возможность побыть наедине. Трахая чужой рот языком, Грэхем не забывал ещё и окончательно раздевать Рэне, стягивая с него пиджак и рубашку. Внезапно поцелуй прекратился, Эллингтон коротко вскрикнул, когда его перевернули и заставили встать на четвереньки. Он посмотрел в стену и понял, что, место выбрал самое «подходящее». В актовом зале по обе стороны от сцены были расположены зеркала во всю стену, и сейчас, стоя на коленях, Рэне прекрасно видел всё, что происходило на самой сцене. Видел, с каким остервенением Грэхем стащил и с себя последние шмотки, полез в карман брюк, доставая глянцевые квадратики. Смотрел на себя, отмечая растрепанный вид, расширенные зрачки, словно он под кайфом, и губы, покрасневшие, припухшие. Не удержался и облизнулся, словно рассчитывал таким образом вернуть им первоначальный вид, чем только усугубил положение. Было слишком вульгарно, пошло и возбуждающе, хотя, казалось бы, возбудиться сильнее, чем сейчас, он уже не мог. Почувствовал, как ладонь скользнула вдоль позвоночника, с небольшим нажимом ногтей, жаркое дыхание на своей шее, влажное прикосновение к мочке уха. Грэхем отвел волосы в сторону, не удержался и прихватил зубами кожу на загривке. Эллингтон выдохнул шумно, чувствуя, как кончик языка заскользил по позвоночнику, в точности копируя недавнюю траекторию движения ладони. Когда он замер на копчике, Рэне вытаращил глаза, не до конца веря, что Форс вечно такой из себя неприступный и вообще дико, как казалось, брезгливый, это сделает. Грэхем сделал. А Эллингтону захотелось провалиться сквозь землю, потому что, несмотря на весьма богатый сексуальный опыт, до подобного как-то никто не снисходил. И сейчас, когда его весьма изощренно ласкали языком, Рэне чувствовал себя так, словно его на две части разрывает. Одна часть кайфует и сходит с ума, готовая взвыть от каждого прикосновения, вторая кричит о том, что это так стыдно, так стыдно... Эллингтон не придумал ничего лучше, чем опустить голову, чтобы волосы занавесили лицо, и не смотреть в зеркало, чтобы не видеть своё отражение, той самой конченой шлюхи, коей его назвал сегодня Форс. Рэне потянулся к члену, чтобы довести себя до разрядки, которая была совсем близко, но его руку перехватили. – Детка, без своеволия, – хмыкнул Грэхем. – Лучше оближи. В тот же момент к губам Эллингтона прикоснулись пальцы, и он, недолго думая, обхватил их губами, повторяя в точности те манипуляции, что совсем недавно проводил с членом. Он снова чувствовал влажные поцелуи на шее, на плечах, изредка – прикосновение зубов. По подбородку стекала слюна, язык скользил по пальцам, смачивая их, лаская с удовольствием и без смущения. Хотя, о каком смущении вообще могла идти речь после недавних событий. Влажные пальцы выскользнули изо рта, проводя по подбородку, скользнули на шею. Грэхем рванул упаковку зубами, ухмыльнулся отражению. Эллингтон не удержался и тоже усмехнулся, думая о том, как они смотрятся в другом зеркале, а ещё о том, что в актовом зале, за этими самыми зеркалами могут оказаться камеры слежения. – Здесь могут быть камеры, – поделился он своими мыслями. – И? – хихикнул Форс. – И за нами могут наблюдать. Как думаешь, что о нас охранники подумают? – Ничего, – ответил Грэхем. – Если они это видят, то не думают. – А что делают? – Дрочат. – Тоже хорошее дело, – заметил Рэне без тени иронии. – Прогнись ещё сильнее, – попросил Форс. – Вот так? – Эллингтон выгнул спину, подобно кошке, практически прижавшись грудью к полу. Он и был кошкой. Дерзкой, необузданной, охренительно сексуальной кошкой. Грэхем вновь провёл ладонью по позвоночнику, надавив между лопатками, не позволяя однокласснику подняться, а тот, поймав взгляд Форса в зеркале, начал гипнотизировать его своим. Грэхем, конечно, в некотором шоке был от такого поведения, от надменной улыбки, от взгляда обкуренной проститутки, которым на него смотрели и вообще не краснели, вот совсем-совсем, даже на мгновение. – И долго мне так стоять? – спросил тихо, чувствуя, как чужая ладонь скользит по внутренней стороне его бёдер, поглаживая. – Слушай, а тебе совсем не стыдно? – С чего бы? – С того, что ты лежишь на полу в весьма странной позе? – хмыкнул Форс. – В первый раз что ли? – В первый. – А? – Рэне недоуменно вскинул бровь. – Со мной в первый. – Не думаю. Возможно, в твоих фантазиях уже и в сто первый, – отозвался Эллингтон. – Ну не лги, скажи, что давно хотел это сделать. Ты же... Договорить он не смог, а только жадно поймал ртом воздух, а потом на лице появилось до ужаса довольное выражение, и Рэне выдохнул сдавленно, но от этого не менее эротично: – Да... И вот от этого выдоха крышу Грэхему уже сорвало, потому что он навалился сверху, накрывая чужое тело своим, положил ладони поверх ладоней Эллингтона и принялся двигаться, ловя себя на мысли, что не только губы, но и тело вообще – единственное в мире, предназначенное исключительно для него. Потому что это было в его представлении вообще нереально осознавать, что это именно Рэне, а не кто-то другой сейчас находится под ним, стонет, как последняя сучка и просит ещё и сильнее, подаваясь назад, стараясь, чтобы ему задвинули глубже. Чтобы в тишине актового зала были слышны не только его стоны, которые он старался максимально глушить, но и пошлые звуки соприкосновения плоти, чтобы в зеркале отражалось это всё. Выражение лица у Эллингтона сейчас было странное такое, верхняя губа оказалась чуть вздернута, немного по-хищному, слегка обнажая зубы, по виску стекала капелька пота, волосы прилипали ко лбу, по спине тоже стекал пот, а по ощущениям было просто нереально. – Давай я к тебе лицом повернусь, – прошептал, чувствуя, как Грэхем подул ему на щеку. – Зачем? – Спину поцарапать хочу, – хмыкнул Рэне. Форс выскользнул из распластанного под ним тела, перевернул Эллингтона на спину и, подтянув к себе ближе, снова вошёл. Провёл ладонью по ноге, согнутой в колене, прикоснулся губами к коленке, которая прямо перед лицом маячила. Рэне ничего не сказал, но потянулся за поцелуем. Руку одну обвил вокруг шеи, вторую положил на лопатку, как раз ту, на которой татушка была набита, и от души так надавил. Но поскольку ногти были короткими, не разодрал до крови, только слегка поцарапал. Почувствовал, как его укусили за подбородок и застонал пошло, до... Для кого-то такой вот стон просящий, умоляющий мог быть омерзительным, но Грэхема доставило просто нереально. Эллингтон чуть повернул голову и, наконец, присосался к губам, как того и хотел, радуясь тому, что теперь не приходится смотреть на себя в зеркале, а ещё можно целоваться, не выворачивая шею. Пальцами вновь прошелся по тому месту, которое совсем недавно царапал. – Подрочи мне, – прошептал Форсу на ухо, прикусывая мочку. – Не-а, – протянул тот довольный собой. – Ах, так? – хмыкнул Рэне. – Да, так. – Что ты там говорил про первый раз? Вот тебе обязательный элемент первого раза с Рэне Эллингтоном, – хихикнул парень, размахнувшись и навернув Грэхему пощечину. Странно, но она почему-то должного результата не возымела. Форс только мотнул головой, отбрасывая волосы от лица, и усмехнулся дерзко. – Сучка, – прошипел, сделав особенно резкое движение бёдрами, отчего Эллингтон снова принялся хватать ртом воздух. Ударить во второй раз не получилось, потому как Грэхем перехватил его ладони, завел за голову и прижал к полу. – Дерзкая сучка, – поправил Рэне. – Дерзкая сучка, – согласился Форс. Эллингтон подался впёред. Грэхем положил ладонь ему на талию, соскользнул на бедро, отпустил чужие руки. Обеими ладонями уже сжал узкие бедра, натягивая одноклассника на себя так, что у того едва искры из глаз не посыпались. Буквально пары движений в таком темпе хватило, чтобы Форс кончил, вышел из тела, лежащего под ним, сполз ниже и обхватил его член губами. Одного единственного прикосновения хватило для того, чтобы Рэне, забыв обо всём на свете, всхлипнул, забившись в оргазме, ухватив Грэхема за волосы и не позволяя отстраниться... – Отлично поговорили, – хмыкнул Эллингтон, застегивая пуговицы на пиджаке и глядя на себя в зеркало. Вид у него после всего произошедшего был слегка помятый. А, может, и не слегка. Но шея вновь наливалась бордовым, в глазах всё ещё был ошалелый блеск, а руки немного тряслись. «Это был просто секс, – подумал Рэне. – Просто секс. Это же всё, чего от тебя хотели. Вот и добились». – Отлично, да, – усмехнулся Форс, отпивая воду из бутылки. Он собрался немного раньше, чем Эллингтон. И сейчас наблюдал за его действиями. – И ты не спросишь, что теперь будет? – поинтересовался Грэхем, ожидавший крайней заинтересованности в дальнейшей судьбе их многострадальных отношений. – Нет, – спокойно ответили ему. Рэне провел ладонью по волосам, стараясь их хотя бы немного в порядок привести. – Почему это? – Потому. – Почему? – Потому, – Эллингтон отвернулся от зеркала и посмотрел на одноклассника. – Потому что не будет ничего. Потому что это было что-то типа прощания. У меня не отшибло память, и я помню, что это всё ради пари. Так что можешь сказать Уиллу, что выиграл. Я же соблазнился. Условия выполнены. Ты меня трахнул. Тоже можно ставить галочку напротив этого пункта. А теперь иди к чёрту, сладкий, потому что я люблю кислое. Взгляд Форса помрачнел, потому что именно в этот момент он особенно чётко прочувствовал глубину фразы о том, что это Рэне его поимел. Грэхем и сам не понял, что делает, в себя пришёл только в тот момент, когда раздался звук удара, и бутылка врезалась в стену. Эллингтон едва успел увернуться от летящего в него снаряда. – Да у тебя, оказывается, нервы ни к гадам. А, секс-символ? – засмеялся Рэне. – Или ты все свои отношения-однодневки с трудом забываешь? Тогда тебе ещё тяжелее, чем мне. – Ты ещё приползёшь ко мне, – прошипел Грэхем. – Обязательно приползёшь, сволочь потаскушная. – Ждать устанешь, – хмыкнул Эллингтон. – Смотри, так и до одинокой старости недалеко, если будешь мечтать о моём возвращении. Я же потаскуха, а они любят только секс, но не человека, который их трахает. Ты не незаменимый, а лицемерных ублюдков – полон мир. Найду и лучше. – Наверное, зря я в этом усомнился, – неожиданно грустным тоном произнес Форс. – Зря подумал, что всё может быть иначе. – В чем ты усомнился? – В том, что ты блядь прожженная. – Да ты и не сомневался ни на секунду. Мне-то можешь не врать. – Иди ты к чёрту, – произнес Грэхем. – Боюсь, что не пойду. Не хочу ещё и там с тобой встретиться. Форс не ответил, он просто поднялся из кресла, развернулся и пошёл к двери. Напоследок хлопнул ею о косяк от души. Эллингтон прислонился спиной к зеркалу и, только оставшись наедине с собой, смог признаться себе в том, что его это расставание совершенно не вдохновило, и не сделало счастливее. Даже тот факт, что это он указал Грэхему на выход и сказал, что отношения не имеют продолжения. Но продолжать их действительно было бессмысленно. Они были порождением пари, после того, как правда открылась, странно было вести себя так, будто ничего не произошло. Рэне не мог лицемерить, как и не мог выносить чужое лицемерие. Смотреть в глаза, ловить улыбки и понимать, что это всё ложь, было бы куда больнее, чем расстаться вот так, сейчас. Пусть больно, но зато боль уйдет единовременно, и её можно будет вырвать с корнем, сохранив себя в целости и сохранности. Он обхватил голову руками и с отвращением посмотрел на своё отражение в зеркале. Прошло не так уж много времени, каких-то двадцать минут, и он просто не мог забыть того, что с ним было совсем недавно. Не мог, да и не хотел, но нужно было. Можно было попытаться остаться с Форсом в дружеских отношениях, но какая тут дружба? У них только что был секс, после которого нужно или разбежаться и больше никогда не встречаться, или наоборот прыгнуть в одну постель и больше никогда из неё не вылезать. В любом случае, дружба им не светила. – Не расстраивайся, – произнес Эллингтон, глядя на себя. – Ты же всегда знал, что в любовных отношениях твоё кредо – неудачник. И сейчас только получил подтверждение этому. Как ни крути, постоянство – признак мастерства.