Пять поводов для ненависти, десять причин для любви

– Теодора, барьер! – рявкнул Грэхем, вцепившись в поводья. – Твой кузен явно поставил задачу – свернуть себе шею, – произнес Уильям, обращаясь к Эрику, стоявшему неподалеку и наблюдавшему за действиями младшего крайне неразумного родственника. Полоса черной меланхолии продолжалась уже неделю. Ровно семь дней прошло с того момента, как Эллингтон и Форс расстались весьма недовольные друг другом, сделав для себя определенные выводы. А именно, что им никогда не следовало пересекаться. Вообще. А роза пахнет розой. Хоть розой назови её, хоть нет... Эгоист так навсегда и останется эгоистом, а шлюха так и останется шлюхой. Ничто не способно изменить их мировоззрение. В первое утро после торжественного посылания друг друга, Грэхем проснулся в мерзком настроении и сразу же пристал к Саммерсу с расспросами, интересуясь, насколько реален шанс – выбросить Эллингтона из академии. Уильям «утешил» его тем, что сделать это вообще невозможно. Правила Рэне не нарушал, никаких проступков, за которые из «Вестона» отчисляли мгновенно, не совершал. Оплата внесена, и он здесь на законных основаниях. Для того чтобы вышвырнуть ученика из академии, нужна куда более веская причина, чем расставание и нежелание обиженного возлюбленного видеть бывший объект своей страсти. Разумеется, речи о перечислении денег на счёт Уилла уже не шло. Раз Эллингтон знал обо всём, то победа не считается победой. Но признаться, Саммерс, равно, как и Фостер, этих денег уже не хотел. Рэне от своей части отказался ещё в тот самый момент, когда признался в искренности симпатии к Грэхему, то есть, полторы недели назад, во время завтрака в беседке. – Вот только какой в этом смысл? – задался вопросом Эрик, глядя, как кузен снова пускает лошадь в галоп, чтобы перемахнуть через очередное препятствие. На этот раз, правда, всё было сделано по правилам, разрешение Форс получил и занимался под наблюдением тренера, а не в одиночестве. Грэхем пытался отвлечься на конкур, но вместо этого вновь и вновь возвращался мысленно к событиям недельной давности, чувствуя себя параноиком. Он даже в зеркала теперь не мог нормально смотреть, потому что видел там далеко не своё отражение. То есть, и своё тоже, но... Вместе с Эллингтоном. Мерзкая гадюка успела его когда-то околдовать. Не зря ведь говорят, что рыжие волосы – признак ведьмовства. Ой, не зря! «Сука, – подумал Грэхем. – Какая же он всё-таки сука! Ненавижу...» – Барьер, Теодора! – снова заорал он, понимая, что не может избавиться от своего наваждения, как бы ни старался. А наваждение делало вид, что ничего не произошло. Снова перестало с ним разговаривать и даже не пыталось что-то объяснить. Форс был уверен, что совсем скоро в академии заговорят об очередном любовнике Эллингтона, но общественность молчала. Рэне продолжал пребывать в гордом одиночестве и, кажется, не собирался никого себе заводить. То ли сцена в актовом зале всё желание отбила, то ли решил за ум взяться и не размениваться по мелочам. Во второе, правда, верилось меньше. Грэхем продолжал придерживаться своей теории, что бляди какими рождаются, такими и умирают. И Эллингтон не исправится. Никогда не изменится. И никогда не вспомнит, каким был раньше, потому что это осталось в далеком прошлом. Принадлежность к аристократическим кругам нисколько его не сдерживала, он вообще не стеснялся своих похождений, а, кажется, даже гордился ими. Гордился тем, что чужие пальцы оставляли синяки на его бёдрах, чужие губы целовали шею, щедро расставляя на ней свои отметины и ещё много чего было, о чем Грэхем не хотел думать. Он был уверен, что одного раза будет достаточно, чтобы испытывать, глядя на Рэне, только отвращение, ничего кроме. Но он просчитался. Вместе с отвращением и бушующей ненавистью в кровь попала и отрава, которую принято называть зависимостью. Форс не хотел этого признавать, но он готов был всё, что угодно отдать, только бы вернуть себе Эллингтона. Вместе с тем понимал, что не вернет. Потому что не сделает ни единого шага вперёд. В теории будет рассуждать обо всём на свете, а на практике – продолжит пестовать свою гордость и не пойдёт к Рэне, решив, что откровенный разговор – это уже унижение. Эллингтон, в свою очередь, не приползёт к нему, потому что не менее гордый. Этого качества у него на десятерых хватило бы, но досталось оно одному Рэне. На уроках математики теперь тоже невыносимо было находиться. Грэхем, глядя на Джейка Стюарта, неизбежно сравнивал себя с ним, пытался слушать объяснения, связанные с предметом, но не мог сосредоточиться на учебной программе, потому что перед глазами был Эллингтон в объятиях учителя. Форс никогда не думал, что однажды начнет разрушать себя ревностью, но это случилось. Случилось после того, как ему дали отставку. И дело вообще-то было даже не в вопросе престижа или же отсутствия оного, а в том, что Рэне его цеплял. До умопомрачения, до самоотречения. Страсть, от которой невозможно избавиться, но которая так никогда и не найдёт выхода. Грэхем не собирался ползать перед одноклассником на коленях, умоляя вернуться, не собирался упрашивать его, даже просто подходить не планировал, но иногда, сам того не замечая, засматривался на Эллингтона. И в себя приходил лишь в момент, когда чувствовал ответный взгляд. Рэне его не провоцировал, какие-то пошлые жесты не демонстрировал, он просто смотрел, а потом отворачивался. Правда, Форс без труда прочитывал в его глазах один вопрос. Всего один. Не о любви и причине предательства... Вовсе нет. Эллингтон смотрел на него почти так же, как в тот момент, когда лежал на сцене актового зала и отрешенно смотрел в потолок, пытаясь прийти в себя после того, что с ним сделали не без его активного участия. «Помнишь эту ночь?» – спрашивали его глаза. Грэхем молчал, но придерживался мнения, что его взгляд говорит сам за себя. «Да... Никогда не забуду». Никто не отдавался ему так самозабвенно. Никто не подходил к его темпераменту настолько идеально, как Эллингтон. Никто не шептал его имя столь эротично. Никто... Причин и поводов можно было набрать ещё множество, как важных, так и не очень. Но была одна причина, самая весомая, которую ничем невозможно было перекрыть. Самая болезненная и самая настоящая, в которой Форс не желал признаваться, но уже сделал это. И перед собой, и перед Рэне. Правда, тот не поверил. Грэхем влюбился... Глупо, безрассудно, стремительно. Влип в это дело, теперь не знал, куда себя деть и каким способом избавиться от своих чувств. Вообще-то выход был. Бежать, как можно дальше или наоборот избавиться от объекта своих чувств, но... Но Эллингтон убираться с территории «Вестона» не собирался, Форс тоже переводиться не планировал. Его и здесь всё устраивало, кроме пары моментов. Актового зала, проходя мимо которого, он неизменно сжимал руки в кулаки, учителя математики, в чьих объятиях Грэхем представлял Рэне. И самого Эллингтона, который каждый день ходил по этим коридорам, и становиться кем-то, сродни привидению, не спешил. Сталкиваясь лицом к лицу с противником, оба делали вид, что ничего не произошло, и проходили мимо, гордо вскинув голову. Признаться в истинности своих чувств они могли лишь, оставшись наедине с самими собой. Они словно стояли у одной двери, прислонившись к ней спинами с разных сторон, слыша, что по другую сторону находится объект их мечтаний, но предпочитали отмалчиваться, а не раскладывать всё по полочкам и пытаться начать отношения иначе, не так, как в первый раз, а с доверия. Но они делали вид, что ничего не было, а потом сходили с ума поодиночке, не решаясь сделать шаг навстречу. Эллингтон тоже страдал. И, наверное, похлеще, чем обычно. Потому что в прошлые разы неизменно делился своими переживаниями, которые и на переживания-то не особо походили. Больше на рассказ со стороны с какими-то поясняющими ремарками. Иногда смешными, иногда – не очень. При этом Рэне говорил, что страдает. То есть, что ему неприятна данная ситуация, но достаточно быстро избавлялся от переживаний и начинал жизнь с чистого листа. С Грэхемом так не получилось. Эллингтон молчал, не делился подробностями с Эриком и вообще старательно избегал этой темы. Но Фостер и сам видел, в каком состоянии вернулся сосед. Наблюдал за ним, попутно отмечая нервозность в движениях, некую рассеянность и общий вид. Подзатраханный, как принято говорить. Причем не в переносном смысле, когда роль любовника с садистскими наклонностями берет на себя сама жизнь, а в самом прямом. И с кем Рэне в тот день мог трахаться, вообще без проблем угадывалось. На следующее утро Грэхем к Эллингтону даже не подошёл и не поцеловал, как делал это последние несколько дней. Когда они сидели в полупустом классе, Форс не упускал возможности немного понежничать. Эрик на это дело внимания не обращал, староста лишь закатывал глаза, но в сотый раз повторять просьбу – быть несколько сдержаннее, не стал. Грэхем всё равно его не слушал, в своих фантазиях заходя обычно очень далеко, а на деле ограничиваясь лишь поцелуями. Сложно было разглядеть за его действиями настоящие чувства. Практически невозможно. Эрик это понимал прекрасно. Всё своё детство он провёл рядом с кузеном и знал, когда тот серьёзен, когда не очень. Когда его действия направлены на секс ради секса, когда подразумевают под собой нечто большее, чем просто одиночный перепих. Сейчас это совсем иное состояние. Грэхем изменил тактику поведения, а, по сути, просто открыл свои давние чувства, которые столько лет отталкивал. Эллингтон ему ведь понравился почти сразу, в тот самый момент, когда переступил порог академии. И со стороны Форса предложение в душе не было оскорблением, оно было чем-то, вроде комплимента. Грэхем просто не умел говорить о любви, он умел говорить только о сексе. Хотя, могло случиться и так, что в тот момент им действительно руководило исключительно желание, которое за два года трансформировалось в нечто большее. Гораздо большее, если судить по нынешнему состоянию Форса. – Смысла никакого, – произнес Уильям, опираясь ладонями на заборчик-ограждение, у которого они стояли. – Но кто сможет донести это знание до твоего кузена? – Никто. – Почему ты так думаешь? – Потому что знаю его лучше, чем кто-либо. Эрик поправил шляпу и посмотрел вдаль. Грэхем преодолел последнее препятствие и спрыгнул с Теодоры. Сейчас просто стоял рядом с ней, поглаживая по холке. Возможно, шептал ей что-то. Возможно, молчал, но пытался успокоить расшалившиеся нервы путём общения с любимицей. – И что делать? Саммерс всё-таки всерьёз беспокоился за состояние приятеля. И неоднократно пожалел об этом пари, на которое сам же Грэхема и толкнул. Если бы он знал, насколько Форс втрескался в Эллингтона, даже и заикаться о чем-то подобном не стал бы. Да, конечно, Грэхему нужна была какая-то встряска эмоциональная, для того, чтобы не зарывался и понимал, что всё в мире относительно. Сегодня – на вершине, завтра – в самом низу. И то, что его кто-то бросил, должно было вернуть Форса с небес на землю. Но разрыв отношений, спровоцированный Рэне, кажется, не просто спустил, он уничтожил и на клочки разорвал внутренне. Внешне Грэхем, конечно, оставался самим собой. Надменным, наглым и нереально сексуальным молодым человеком. Было в нём что-то такое... Красота в этом вообще никакой роли не играла. То есть, играла, но была, отнюдь не решающим фактором. На первом месте была именно энергетика, тот самый сексуальный магнетизм, о котором часто принято говорить. Внутренне... Нет, это не был один из тех случаев, когда в человеке что-то сломалось, но это был один из тех случаев, когда больно. И больно до безумия просто. Именно в душе. На месте её – зияющая рана, и хорошо, что окружающие не могут видеть душу. – Мы его не изменим. Если только сам решится, – произнес Эрик. Но он знал, что Грэхем не решится. Потому что это сопли, не мужское дело – извиняться и оправдываться. Один раз он уже сказал, что любит. Ему не поверили, ему просто дали, чтобы отвалил, и забыли, что он когда-то существовал. Во всяком случае, Форс был уверен в том, что Эллингтон уже выбирает себе новую жертву, забыв о том, что происходило совсем недавно. Точнее, помнит. Не может забыть в одночасье, но не придаёт этому особого значения. Просто секс, без обязательств. По обоюдному желанию, но без чувств. Во всяком случае, так думали они оба, предпочитая списывать всё на страсть. Не замечая очевидных истин, среди которых значилась как раз та самая странная сука на букву «Л». Страсть – страстью. Без неё не обошлось, но было и нечто большее. Грэхем влюбился. Рэне тоже. Они верили в свою любовь, но отказывались верить в чужую. Эллингтон списывал всё на пари, Форс на чужую блядскую натуру. Так и проходили дни. Рэне чувствовал себя неуютно в классе. Когда Грэхем проходил мимо него, становилось как-то не по себе. Волной накатывало то самое удивительное чувство, что и раньше возникало, когда Форс к нему приближался. Хотелось почувствовать прикосновение жесткой ладони к своей щеке, ощутить касание твердых, немного обветренных губ и уловить аромат одеколона с нотками свежести, похожего на запах морского ветра. Ощущение соли на языке и безграничной свободы – в принципе. Совсем недавно Эллингтон держал этот самый ветер в своих руках, а потом отпустил на все четыре стороны. И теперь старательно убеждал самого себя, что больше никогда не получит его в своё единоличное пользование. Он может прийти на тот же берег и звать его обратно, но ветер не вернётся, потому что другой человек будет управлять этой стихией. Для того чтобы разделаться с прошлым, нужно приблизить будущее. Примерно такое умозаключение сделал Рэне, решив пуститься во все тяжкие и вновь повиснув на шее новоиспеченного жениха. Он даже снизошел до того, чтобы поцеловать мистера Стюарта, но понял, что чего-то этому поцелую не хватает. И не сложно догадаться, чего именно не хватало... Это просто был не тот человек, которого хотелось целовать. Эллингтон долго оправдывался, городил какую-то чушь, а потом всё-таки свалил к себе, решив, что недавние мысли стали реальностью. Грэхем был его последней попыткой построить отношения. Теперь, когда десять попыток потрачено впустую, пора остановиться. Он свои девять жизней использовал. – А твой сосед? – полюбопытствовал Уилл. – Такой же идиот, как и кузен. – Я не об этом, – усмехнулся староста. – А о чём тогда? – Он нашёл себе игрока на замену? – Нет. – Странно. – Сказал, что Грэхем был последним мужчиной в его жизни, – пояснил Фостер. Вообще-то он не планировал сдавать друга, но как-то само собой получилось. – Оу, – Саммерс выглядел удивленным. – Неужели теперь начнутся женщины? – Наверное, теперь начнётся одиночество. – Он не выдержит. – Почему? – Ты сам знаешь, какая у него репутация в академии. – Не очень, – деликатно заметил Эрик. – Вот именно. Не очень. И ты знаешь, что она вполне заслуженная. – Репутация. И? – Он любит трахаться. К хорошему быстро привыкаешь, – произнес Уильям, вспоминая о своей директрисе. – Но при этом я не могу сказать, что мой сосед, действительно, шлюха. – Но он такой. – Это тебе Грэхем на уши приседает? – С чего ты взял? – Просто в последнее время часто слышу из его уст это слово. Не выгораживаю никого и не пытаюсь очернить, но не могу промолчать. В этом плане мой кузен ничем не лучше. Он ведь тоже особой верностью не отличается. Но его никто шлюхой не считает. Им восхищаются, считая, что он такой прекрасный, восхитительный альфа-самец. Уж кто, кто, но никак не он может упрекать Эллингтона. А трахаться... Человек может целый месяц без еды протянуть. Без секса может ещё больше. – Поспорим? – На что? – На то, что Эллингтон не протянет без секса дольше двух недель и с кем-нибудь обязательно трахнется. Фостер криво усмехнулся. – У тебя двойка, видимо, любимое число. – Неплохое. Мне нравится. – А ставка прежняя? Сто тысяч? – Да. – Извини, – произнес Эрик. – Но я на друзей не спорю, так что от предложения, пожалуй, откажусь. – Я так и знал, – хмыкнул Уильям. – Что именно? – Что ты, в отличие от кузена, на такую авантюру не решишься. – Будь я на твоём месте, поставил бы на другое. – На что именно? – насторожился Саммерс. – На терпение Грэхема. Когда оно закончится? И к чему это приведёт. – Ты со мной поспоришь? – Нет, – снова решительно отказался Фостер. – Ты до ужаса порядочный, – с некоторым осуждением произнес Уильям. – Это так скучно. – Зато мой кузен – просто кладезь пороков. Веселитесь вдвоём, друзья мои, – засмеялся Эрик, отлипая от забора и направляясь к конюшне. Рэне стоял там и наблюдал за действиями Грэхема. Буквально прожигал его спину взглядом, искренне надеясь, что взгляд всё-таки силы не имеет, и Форс с лошади не навернётся. Грэхем не навернулся. И даже не посмотрел в эту сторону. Можно было с уверенностью сказать, что он вообще выпустил Эллингтона из вида и из своей жизни. Фостер был более внимательным, нежели кузен, потому заметил Рэне ещё минут десять назад, но было как-то невежливо сразу свернуть разговор с Саммерсом и направиться к другу. После того, как Уилл предложил пари, желание общаться с ним резко пошло на убыль, и Эрик смог освободиться от неприятного общества. Всё-таки, чем больше времени проходило, тем сильнее он убеждался в том, что президент школьного совета – далеко не тот человек, которому стоит безоговорочно доверять. Да, у Уильяма бывают проблески человечности, но они стремительно гаснут, стоит только развести парня на яркие эмоции. Например, предложить какую-то сделку или пари. Эллингтон переоделся в костюм для верховой езды, стоял, сложив руки на груди, и смотрел на Грэхема. Тот чувствовал тяжелый взгляд, но оборачиваться не торопился. На самом деле, вообще не собирался этого делать, понимая, кто именно на него таращится. В последнее время это стало закономерностью. Как-то так получалось, что они с Рэне почти одновременно заваливались в конюшню, надеясь именно здесь найти отдохновение, и позабыть о существовании друг друга. Вместо этого наоборот пересекались с завидным постоянством, но никогда ничего не говорили, предпочитая продолжать игру в молчанку. – Иногда мне кажется, что, если я приду на конюшню ночью, он всё равно будет отираться здесь, – недовольно произнес Рэне, постукивая хлыстом по ладони, затянутой в специальную перчатку. – Твоего кузена словно черти носят сюда, а не сам идёт. – И часто вы тут пересекаетесь? – спросил Эрик, прислоняясь спиной к стене. – Каждый день, – Эллингтон недовольно скривился. – Но всё равно продолжаете ходить? – А куда мне ещё податься? – Территория академии большая. Раньше твоя меланхолия давала знать о себе на мосту. – Не хочу туда идти, – вздохнул Рэне, прижавшись затылком к стене. Наконец, перестал гипнотизировать Грэхема взглядом и выбрал себе новый объект для исследования – облако, плывшее над полем для тренировок. Эллингтон был зол на Форса. Безумно зол. Неужели Грэхем не может выбрать себе другое место для занятия? И с чего вдруг такая тяга проснулась к конному спорту? Да, раньше он тоже часто им занимался, но далеко не каждый день. Помимо конкура были ещё крикет и фехтование. Так почему сейчас не пойти в зал и не поиграть со шпагой? Почему не взять мяч и не побросать его, стараясь улучшить реакцию? К слову, вспоминая о крикете, Рэне вновь возвращался мысленно к событиям в актовом зале. Понимал, что Форс просто не мог промахнуться с его-то меткостью. Если бы он целился прямо в голову, в нее бы и попал, а не в стену. – Почему? – Потому что мы были на озере, – честно ответил Эллингтон, решив не придумывать что-то выдающееся. – В то утро, когда не ночевали в общежитии. Я не могу убрать твоего кузена с территории академии, но я могу оградить себя от воспоминаний. Хотя бы частично. – Знаешь, впервые в жизни я верю в твою влюбленность, – хмыкнул Эрик, заслужив в свою сторону удивленный взгляд. – Да-да, я помню. Их было десять, и, как тебе казалось, ты всех любил. Но скажи мне, ты хоть кого-то из них после разрыва отношений старался избегать? Или же тех мест, где вы были вместе? Некоторые из твоих бывших любовников тоже были учениками академии, но ты всё равно свободно перемещался по её территории. А теперь на озеро не ходишь, в актовый зал не ходишь, в столовую выбираешься, как на расстрел. И сегодня... Всё время, что стоял здесь, смотрел на Грэхема. – Сейчас я смотрю на облако. – Сейчас – да, но пять минут назад пялился на моего кузена. – Да, – обреченно выдохнул Рэне, натягивая на лоб козырек кепки-жокейки. – Вот, – Фостер развел руками, говоря, что глупо было пытаться оспорить его мнение. Да Эллингтон и не пытался оспаривать. Не заметить его состояние мог только слепой. Или же Форс, поглощенный собственными страданиями. Но это он знал, по какой причине страдает. Уильям и Эрик догадывались, а Рэне продолжал беззаветно верить, что Грэхема из колеи выбило исключительно то, что бросили его, а не он бросил. Никаких личных переживаний, только злость из-за того, что кто-то посмел отказать. – Но я всё равно продолжу сюда ходить. – Думаю, что он тоже. – А как же «Драные кошки» без своего лучшего питчера? Или они уже своё отпрыгали? – «Вестонские львы»? – Она самые. Но ты же их называешь «Драными кошками». – Не думал, что ты будешь перенимать мою манеру. – У меня теперь есть причина для ненависти к команде «Вестона» по крикету. – Это я уже понял. – Нет, ну, правда. Почему бы не потренироваться с ними? – В этом триместре у них нет никаких соревнований, а следующий год они начинают уже без Грэхема. Так что тренироваться там – бессмысленно. – Вся моя жизнь – одна большая бессмысленность. – Ну-ну, не стоит драматизировать, – снисходительно улыбнулся Фостер, похлопав соседа по плечу. – Неудачи бывают у всех. Возможно, просто ещё не пришло время... – Какое? Когда всё станет ещё хуже, чем сейчас? – Когда ты перестанешь артачиться и сможешь поговорить с моим кузеном. – Я этого не сделаю, – Эллингтон моментально посерьёзнел. И, кажется, даже помрачнел. – Почему? – Не хочу радовать Форса своим поступком. – Есть что-то, чего я не знаю? – Ты очень многого не знаешь. – Например, о том, что вы трахались в актовом зале? – Видимо, знаешь больше, чем я думал, – хмыкнул Рэне. – Сложно было не понять, что именно там произошло, – Эрик говорил ровным тоном, без какого-то преувеличенного внимания и без отвращения ко всему происходящему. Это, в принципе, было само собой разумеющееся явление. Во-первых, все и так знали, что академия, в стенах которой обучаются одни лишь парни, не то, чтобы толкает на путь однополой любви, но, в какой-то степени способствует. Во-вторых, свой отпечаток накладывал факт родства с Грэхемом. Зная о предпочтениях кузена и видя, что бывает в стенах академии, Фостер какой-то истерии вокруг однополых пар не устраивал. Сам никогда не интересовался и склонности не имел, но признавал факт существования подобных союзов, и не придавал значения кому что в постели нравится больше. Потому и рассуждать о ситуации мог спокойно, не брызжа слюной от возмущения. – Странно обсуждать это с тобой, – хмыкнул Эллингтон, приподняв уголок губ в подобии улыбки. – Потому что мы с Форсом – родственники? – Да. Просто это удивительно. Мне легко было поделиться своими мыслями относительно посторонних людей, но трудно подобрать слова, чтобы охарактеризовать Грэхема. Тот факт, что вы родственники, меня очень сильно тормозит. Я не хочу отзываться о Форсе исключительно матом, как-то принижать его способности, вовсе нет. Но... Знаешь, то самое ощущение, что возникает при мысли, что твои родители занимаются сексом. Нет, разумеется, это логично, что они им занимаются. Всё-таки, как-то каждый из нас появился на свет. Но родители для нас – это люди несколько возвышенные над повседневностью, потому сложно представить их занимающимися сексом. Точно так же сложно и рассказать тебе что-то о твоём кузене. Дело даже не в сексе. Об этом я точно говорить не буду, но и вообще как-то отозваться о нём... Нет, всё-таки не могу. К тому же, сам говорил, что примешь его сторону. – Я до сих пор настроен нейтрально, – признался Эрик. – Правда? – Да. Потому что вижу страдания с обеих сторон. – Ой, – Эллингтон махнул рукой. Не поверил, конечно. Продолжал придерживаться мнения, что Грэхем ничего к нему никогда не испытывал. И даже разговор с Саммерсом Рэне не переубедил. Староста пытался донести до одноклассника мысль о том, что Форс собирался признать поражение и отдать деньги намного раньше срока окончания пари. Действительно хотел начать отношения, а не поиграть с чужими чувствами. От Уильяма Эллингтон тоже отмахнулся, не воспринимая его слова всерьёз. Все прекрасно знали, что Грэхем и Саммерс – это две половины одного целого, но не в плане отношений, а именно, как тандем интриганов. Это они постоянно устраивали какую-нибудь дрянь в стенах школы, а Уильям потом оправдывался перед Николь, зная, что она простит ему абсолютно всё. Впрочем, пока эти двое не нарушали закон, она готова была терпеть. А закон они как раз не нарушали. Впрочем, даже, если староста сказал правду, что она способна изменить? Рэне свой выбор уже сделал, разорвав все отношения с Форсом. Грэхем хотел, чтобы Эллингтон приполз к нему, умоляя принять обратно. Но вот этого Рэне точно делать не собирался. Даже, если от своих переживаний сейчас готов был на стенку лезть, а по ночам сходил с ума, вспоминая, что с ним делали на сцене. Даже, если секс с Форсом был умопомрачителен и восхитителен, это не стоило того, чтобы ставить на карту всю свою гордость и потерять её ради пары ярких оргазмов. А то, что их будет всего пара, Эллингтон как-то даже не сомневался. Всё-таки ему никогда не везло в отношениях. Так почему должно было повезти сейчас? Потому что Грэхема привлечёт какая-то новизна ощущений? Со временем она потухнет, уйдёт страсть, исчезнет былой огонь. И что тогда останется? А ничего не останется, потому что... Здесь снова всё упиралось конкретно в неверие Рэне. Сама мысль, что Форс мог в него влюбиться, казалась нереальной и алогичной. Когда уходит страсть, на первый план должна выходить именно любовь, но, если нет её, то это уже тупик, а не отношения. – О чём вы говорили с Саммерсом? Эллингтон решил сменить тему разговора, пока его не унесло в дебри с размышлениями относительно чувств Грэхема и обреченности этих отношений. – О тебе, – признался Фостер. – Правда? Рэне выглядел изумленным. – Да. Уильям предлагал мне заключить пари. – Пари? – Эллингтон не удержался и засмеялся. – Что теперь? Ты должен соблазнить меня за две недели? Или он сам попытает счастья? – Нет, теперь никого соблазнять не нужно. – Тогда какие он ставил условия? – Что ты две недели не продержишься без секса, и совсем скоро школа услышит о твоём одиннадцатом романе. Ставка оставалась прежней. Срок спора, как видишь, тоже. – Занятные у человека развлечения. – Это точно. – А ты? – Что? – Согласился поспорить? – Отказался, – ответил Эрик, глядя в сторону ограждения. Уильям и Грэхем уже стояли рядом и что-то обсуждали. Форс делал вид, что полностью сосредоточен на разговоре, но время от времени всё-таки косился в сторону конюшен. Он только сейчас заметил Эллингтона и кузена, стоявшего рядом. В какой-то мере снова завидовал родственнику. У Фостера была возможность разговаривать с Рэне в любой момент, на любые темы. Эрик мог и прикасаться к нему, не опасаясь, что его ударят. Фостеру это как раз не требовалось. Он ничего к своему соседу не испытывал, никак на него реагировал. То есть, реагировал, конечно, но это было обычное человеческое общение, не опошленное страстью, не усугубленное влюбленностью. Грэхему отчаянно хотелось подойти, прикоснуться, прошептать какую-нибудь милую глупость на ухо, но... Но всё упиралось в истинное отношение Эллингтона, которого перекашивало от прикосновений, поцелуев и слов. Наверное, только в те моменты он был искренним, когда кривился и всем своим видом показывал, что ему неприятно. И вовсе не боязнь слухов была тому виной. Впрочем, Форс тут же свои домыслы опровергал, вспоминая тот напор и искренность, с которым Рэне отвечал ему в актовом зале. Когда ещё не прозвучали слова о том, что отношений нет, и не будет, а оба только-только немного отошли от секса, и Грэхем позволил себе немного нежности, такой непохожей на практически животную страсть, царившую несколько раньше. Эллингтон тогда лежал с закрытыми глазами, ощущал прикосновение губ к скулам, подбородку, ресницам, и, конечно, к своему рту, которого мягко касались, а не вгрызались, словно хотели отхватить кусок. До этого они не занимались сексом, и уж явно – не любовью, они просто трахались. А потом уже было что-то, вроде настоящей близости, которая бывает у людей, действительно любящих друг друга, а потому не чурающихся нежности, не считающих её лишней. – Мог бы поспорить, – улыбнулся Рэне. – Одиннадцатого романа точно не будет. Во всяком случае, не в стенах школы. – Из-за моего кузена? – По большей мере. – Не хочешь, чтобы ревновал? – Я всё ещё не принимаю за аксиому любовь Форса. Сойдёмся на том, что я в неё не верю, потому аргументация будет немного иная. – И какая же? – Не хочу, чтобы все думали, будто я завёл этот роман назло Грэхему. В попытке вызвать его ревность, к примеру. Нет, такого не будет. Если я и начну с кем-то встречаться, то это точно будет человек, не имеющий отношения к «Вестону». И он точно не окажется брюнетом. – Всё же кузен не оставил тебя равнодушным. – Я и не говорю, что оставил, – несколько обреченно выдохнул Эллингтон. – Разумеется. Но общение с ним было огромной ошибкой с моей стороны. Больше только... Он прикусил язык, не желая особо распространяться о своих глупых выходках. Но Эрик не мог упустить это из вида. Он подозрительно покосился в сторону своего соседа, надеясь услышать ответ прямо сейчас, немедленно. – И что ты ещё успел натворить? – спросил Фостер, продолжая сканировать Рэне взглядом. Тот натянул козырек кепки ещё сильнее и пожалел, что не умеет уменьшаться в размерах. Сейчас это свойство было просто незаменимым. – Можно я промолчу? – Нет. – А я всё-таки... – Эллингтон, – приказным тоном произнес Эрик. – Хватит темнить! Говори, куда тебя нелёгкая занесла? Рэне собрался с мыслями и произнес не очень громко, так, чтобы услышал только Фостер: – К бывшему. – Стюарту? – уточнил Фостер. – Да, – обреченно кивнул Эллингтон. Эрик некоторое время молчал, стараясь переосмыслить чужие слова. Мысли в стройные ряды выстраиваться не желали. Потому сейчас в голове балаган расположился. В какой-то момент Фостер даже собирался подхватить традицию родственника и заявить, что Рэне – шлюха, какой свет не видывал. Хотя, возможно, видывал, но таких ещё поискать надо. Но почему-то прикусил язык. И сделал это очень вовремя, потому что далее последовали оправдания, не особо многословные, но всё же поясняющие суть. – Хотелось проверить, захочу ли я так быстро из одних объятий перескочить в другие. С кем-то новым пробовать не хотелось, потому выбор пал на уже отработанный вариант. Дальше поцелуя не зашло, да и как-то не захотелось продолжать. – А он был настроен на продолжение? – Думаю, да. – Но... – Но я хочу твоего кузена, а не Стюарта. И не его предшественников. Я чокнутый псих, – произнес Эллингтон приглушенным шепотом. Дальше пояснять не стал, а Эрик не стал выпытывать тайны. Ему хватило того, что было сказано ранее. Всё-таки Грэхем свою нишу в чужой душе занял, и желание отдавать её кому-то в ближайшее время не входило в список приоритетов. Форс, успевший поговорить с Уильямом, некоторое время сомневался, а потом всё-таки решил подойти к кузену и Рэне. Второго, правда, собирался игнорировать, основное внимание было направлено в сторону Фостера. – Надеюсь, от важного разговора не отрываю? – спросил, появляясь рядом с конюшней. Уильям маячил у него за спиной, но в разговор не вмешивался. – Не отрываешь, – отозвался Эрик. Эллингтон предпочел отмолчаться, но Грэхем не удержался, подарил ему ядовитую улыбку и поинтересовался: – Ты совсем не рад меня видеть? – Бесконечно, – с вызовом бросил Рэне. Два взгляда пересеклись, и, казалось, проскочила молния, как предвестник дикой, ошеломляющей грозы. Но и Форс, и Эллингтон предпочитали воздержаться от драки. Казалось, они даже отвыкли разговаривать друг с другом, настолько незнакомыми были голоса, отчужденными и преувеличенно равнодушными. После расставания они впервые обменялись хотя бы парой слов. Но это были вовсе не те слова, которые они жаждали услышать. – Тогда мог бы проявить капельку вежливости. – Например, пасть ниц и облизать ботинки? – Не настолько. Я подразумевал под вежливостью приветствие. – Нам вообще не обязательно разговаривать. – Разве? – Ты видишь много общих тем? – Хотя бы одна, но есть. – Она не для публичной огласки. – Тем не менее. Рэне смерил оппонента взглядом, не удержался и всё-таки вновь продемонстрировал Грэхему неприличный жест. Развернулся на каблуках своих ботинок для верховой езды и направился в конюшню за Огненной. – Поговорили, – иронично заметил Уильям. – Заткнись, – бросил Форс с мрачным видом. Его этот разговор вывел из себя окончательно. И на ум пришла мысль о том, что самая сильная ненависть зачастую бывает направлена в сторону тех, кого когда-то безумно любили. Так случилось в его ситуации. Ненависть, принявшая обличье любви. Или же всё-таки любовь, которую проще было назвать ненавистью и не мучиться от ощущения пустоты в душе. – Ты собирался поговорить с ним? – удивился Эрик. Он считал, что кузен вообще не способен сделать первый шаг. – Нет, не с ним. Грэхем тяжело вздохнул и провел ладонью по волосам, приглаживая их. Теперь, когда Эллингтона поблизости не было, он мог уничтожить маску непробиваемого равнодушия и стать самим собой. Немного уставшим молодым человеком, которого сложившаяся ситуация безумно раздражала. – И почему я не рассчитывал на положительный ответ? – хмыкнул Фостер. – Потому что я не вхожу в одну реку дважды, и ты это знаешь? – Видимо, да. Но река тебя всё ещё не оставляет в покое. – Со временем – пройдёт. – Может быть, – Эрик безмятежно улыбнулся. Форс не очень понял: шутит родственник или же говорит искренне. Скорее всего, пытался поймать его лжи. Но Грэхем не собирался сдаваться и признавать факт своей влюбленности. Пусть это чувство мучает его, пусть оно действительно не отпускает, он не станет признаваться. – Я не об Эллингтоне поговорить собирался. – Да? А о ком тогда? – Не хочешь составить мне компанию? – Покататься на лошадях? – Именно, – кивнул Форс. – Составишь? – Просто прогулка? Или очередное соревнование? – Пока прогулка. Но не могу с уверенностью сказать, что придёт мне в голову, спустя полчаса, – Грэхем обворожительно улыбнулся. – Всё-таки не оставляешь мечты снова потешить самолюбие? – Ничто не поднимает самооценку так, как победа над старшим братом, – засмеялся Форс. – Так, что? Покатаемся? – Давай, – согласился Фостер. – Я не возражаю.