Пять поводов для ненависти, десять причин для любви

Хобби бывают разные. Кто-то увлекается цветоводством, тратя приличные суммы на те или иные виды растений, подкормки, особую почву, книги и журналы, посвященные пестованию флоры. Кто-то записывается на курсы, стремясь изучить или же усовершенствовать свои практические знания в области иностранных языков. Кто-то готов часами, а то и целыми днями пропадать в танцевальной студии, разучивая па, посвящая всё своё свободное время выбору костюмов для выступления, подгону провисающих моментов и прочим мелочам, из которых складывается само понятие идеального танца. А кто-то просто пытается изучать людей, наблюдать за ними. Иногда, когда совсем грустно становится, проводить над ними эксперименты. Именно этим и занимался Паркер Макгилан, устраивая ученикам академии «Вестон» разного рода подлянки, вроде той же самой, пролитой на голову воды, сброшенных на пол учебников или простой подножки. Стоит ли говорить, что Паркера мечтал удушить каждый второй, а то и каждый первый, но пока этого отчаянного героя так и не сыскалось? Потому Макгилан продолжал ходить по академии, занимая своё время, как он сам выражался, психологическими атаками. На самом деле, это было нечто, вроде крупномасштабного социологического исследования в пределах одного замкнутого пространства. Объектом для исследования мог стать абсолютно любой ученик академии. Для каждого исследования обычно выбирались разные подопытные кролики. Уильям Саммерс попал как раз в группу, на которой Паркер проверял такую черту людей, как гневливость. Насколько сложно её пробудить? Сколько усилий нужно приложить для того, чтобы человек из тихого и спокойного превратился в бешеного и совершенно неконтролируемого индивида? Президент школьного совета казался просто непробиваемым. На него не действовали стандартные уловки, и Макгилан пришёл к выводу, что эксперимент провален. Оказывается, есть на свете люди, спокойствию которых можно только позавидовать. Однако слова Грэхема обнадежили, и Паркер решил предпринять ещё одну попытку. Надо сказать, что в своих предположениях Форс кардинально ошибся. Макгилан совершенно не был заинтересован во внимании Уилла, не мечтал поскорее оказаться в его постели, получив порцию внимания от человека, известном больше не своей должностью, а тем, каким образом он её получил. Да, конечно, Саммерс был не только любовником Николь, но и сыном одного из членов попечительского совета академии, однако, первое оказало большее влияние, нежели второе. Паркеру это внимание и даром не сдалось, поскольку по природе своей парень был гетеросексуален и о возможности переспать с кем-то из своих одноклассников или же учеников параллельного класса никогда не задумывался. Она его не прельщала, поскольку в приоритетах неизменно оставалась красивая грудь, тонкая талия, длинные ноги и округлые бёдра, а не жесткие мышцы и одна большая плоскость на том месте, где должны быть аппетитные округлости. Совершив ошибку в догадках с ориентацией, Грэхем, тем не менее, совершенно верно определил, что аристократизма Макгилану явно отсыпали меньше, чем нужно. К семейному древу претензий никаких не было, исключительно по таким критериям, как чистота крови, Паркер мог себя отнести к элите с уверенностью и без малейших сомнений. Что касается манер и желания вливаться в общество, в котором вращались его родители, то они как раз оставляли желать лучшего. Здесь Макгилан был паршивой овцой, которая едва ли не позорила семью своими плебейскими увлечениями и неумением лицемерить в лицо, как это делали, в большинстве своём, «друзья» и «приятели» родителей. Дориан, младший брат Паркера, во многом соответствовал запросам и вызывал у родителей только восторг и умиление. Он с увлечением учился, мог похвастаться только отличными оценками, играл на фортепиано и на скрипке, принимал участие в каких-то конкурсах, куда его отправляли преподаватели, в общем, был одним из тех, кого принято называть гордостью школы. Макгилан-старший не мог поддержать традицию. Причислить его к списку самых значимых учеников, при всём желании не получилось бы. Дети в этой семье были полной противоположностью друг друга, несмотря на то, что родители у них были общие. Тем не менее, Паркер трепетно и нежно заботился о брате, а, поскольку все знали, что характер у будущего выпускника мерзопакостный, то и с братом его предпочитали не связываться, чтобы лишних проблем не нажить. В число увлечений Макгилана не входили те самые, пресловутые, верховая езда, фехтование или же музыка. Он не умел рисовать, хреново пел, едва ли не падал с лошади, потому занятия эти ненавидел всей душой. Разве что плавал хорошо, но в команду идти отказался, заявив, что ему эта школа до одного места, а потому представлять её интересы он не будет. Поскольку родители Паркера тоже входили в попечительский совет, никто ему слова поперек не сказал. Сошлись на том, что семья Макгилан и так оказывает всем честь, раз уж их младший сын так часто прославляет школу на тех или иных конкурсах. В одежде Паркер предпочитал чёрный цвет, но никакие субкультуры не поддерживал. Просто ему нравилось одеваться именно так. По будням он, конечно, как и все остальные ученики «Вестона», носил униформу. На выходных менял строгий костюм на свои любимые чёрные шмотки и в таком виде ходил по академии. Макгилана достаточно просто было узнать по ряду отличительных знаков. По тем самым чёрным шмоткам, по вечно двигающейся челюсти, поскольку Паркер не мыслил своей жизни без жевательной резинки, а ещё – по обилию мата в речи. Вообще-то он старался свои высказывания контролировать, но у него это редко получалось, потому, по большей части, с языка срывалась нецензурная брань. Кроме того, Макгилан не умел врать. Вот вообще. Патологическая честность была одной из доминирующих черт его характера. Паркер увлекался мотогонками, пару раз даже участвовал и вполне удачно, и именно байки мог назвать своим увлечением. Естественно, в наушниках у него играл тяжелый рок, а билеты покупались, в основном, на рок-концерты, а не в оперу, как того хотели родители. Второй страстью Макгилана была как раз психология, отсюда росли ноги у исследований, которые тщательно анализировались и скрупулёзно записывались в дневник наблюдений, как называл свою тетрадку на завязках сам Паркер. Макгилан никогда не стремился к всеобщему восхищению, и, в какой-то степени, смирился с тем, что в нем постоянно кто-то разочаровывается. Он просто перестал придавать этому факту хоть какое-то значение, потому что прекрасно знал: меняться ради тех, кто его сейчас окружает, он не станет. Ему вообще не интересно это лицемерие, дружба против кого-то, интриги и интрижки, плетущиеся с целью разнообразить свою жизнь. Паркер придерживался мнения, что он – не универсальная купюра, которая у всех вызовет экстаз, потому даже не пытался втиснуть себя в какие-то рамки. Нужно ли говорить, что с таким отношением он лишь уменьшал количество симпатий в свой адрес? Мало кто хотел видеть истинную натуру, не особо приглядную, если говорить честно. Большинство предпочитало сладкое лицемерие. Помимо изучения эмоций Макгилан пытался понять суть такого явления, как феномен популярности того или иного человека в обществе. И потому заинтересовался меланхолией Грэхема. Как-то раньше ему не доводилось видеть местную звезду в подавленном состоянии. Тот случай Паркера удивил, а, когда через несколько дней услышал, что Форс разбежался с очередным любовником, вообще едва в осадок не выпал. Потому что причина меланхолии могла быть одна. Популярная личность влюбилась и, видимо, именно по этой причине размазывала сопли. Предлагая психологическую помощь, Макгилан не особо рассчитывал на согласие, потому сейчас смотрел на Грэхема, тараща глаза. И никак не мог поверить, что Форс всё-таки решил с ним заговорить. Кто бы знал, скольких усилий это стоило самому Грэхему. Он, по-прежнему, не испытывал восторга от общения с этой пародией на аристократа, которую даже строгая форма «Вестона» нисколько не облагораживала. Наоборот, она смотрелась на Паркере достаточно чужеродно, создавая впечатление, будто парень надел что-то с чужого плеча. Уильям, отиравшийся поблизости, тоже доверия не внушал. Хотя, именно с него всё и началось. Макгилан, недолго думая, решил довести эксперимент до конца и, проходя по лестнице, всё-таки вылил на Саммерса минералку. Президент школьного совета на время замер, посмотрел вверх, заметил улыбающуюся рожу и не смог сдержаться. Он рванул по лестнице вверх, а Форс, находившийся в тот момент рядом, рванул за ним. Паркер подумал, что ему решили устроить тёмную вдвоём, но в своих расчетах немного ошибся. Грэхем наоборот оказался кем-то, вроде гаранта его спокойствия, оттащив Уилла от Макгилана. Зачем это сделал, не объяснил, зато предложил перебраться в беседку и поговорить там обо всём в тишине и спокойствии. Тишина продолжалась до сих пор, спокойствием даже и не пахло. Поняв, что это может продолжаться до бесконечности, Паркер достал из кармана пиджака сигареты и вытащил одну зубами из пачки. Обхлопал карманы в поисках зажигалки, но, видимо, кинул её в сумку со школьными принадлежностями. Губа всё ещё саднила после встречи с кулаком Уилла, а на некогда белой рубашке сейчас была россыпь совсем не милых кровяных пятен, уже успевших высохнуть. Саммерс выглядел недовольным и, казалось, желал мерзкому Макгилану провалиться сквозь землю. Форс, решив взять на себя роль галантного кавалера, поднес Паркеру зажигалку. Тот посмотрел на Грэхема удивленно, отчего его взгляд стал ещё больше похож на взгляд ошалелой лошади, хотя он и так особой красотой не отличался. Отмахнулся, сопроводив свой отказ прикуривать от чужой зажигалки коротким: – Нахер. Уильям посмотрел на Макгилана с ещё большим недоверием, чем прежде. И пожалел о том, что такие люди входят в состав попечительского совета. Хотя, родители Паркера у него как раз никаких нареканий не вызывали, они были вполне благородными людьми, достойными относить себя к аристократии, не то, что их отпрыск, больше похожий по манерам на наследника какой-нибудь торговки пивом в отстойном баре. – Что? – спросил Макгилан, перехватив этот взгляд. – Ну и манеры, – осуждающе произнес Саммерс. Форс, поняв, что от его зажигалки никто прикуривать не собирается, сам потянулся за сигаретами, чтобы не чувствовать себя идиотом. В конце концов, ему нужна была психологическая помощь, а не новая порция тотального унижения. Впрочем, выходки Паркера как-то сказаться на его самооценке не обещали. Всё-таки к Макгилану Грэхем был равнодушен, это только от одного взгляда на Эллингтона готов был задохнуться от наплыва чувств. Возмущения, ненависти, желания, восторга... Всего было соединено по щепотке, но и этого хватало для создания взрывоопасной смеси. – И что с ними? – не удержался Паркер. – Нет их вообще, – сообщил Уилл. – И хрен бы с ними. – Вот, – Саммерс воздел глаза к небу, понимая, что ещё немного, и он засунет Макгилану мыло в рот, чтобы тот больше ни слова матерного не произнес, а хоть немного следил за тем, что говорит. – Я тебя крёстным не позову, не волнуйся, – заявил Паркер, найдя зажигалку и, наконец, подкурив. – Куда? – На крестины. – Какие? – Вот тупица, – простонал Макгилан. – Если у меня родится дочка или сын, я какую-нибудь кандидатуру подберу, а тебя не позову, – пояснил подробно. – А уже были прецеденты? – удивился Грэхем. – Нет. Но это же не значит, что их и в дальнейшем не будет. Может, удивлю, но я планирую когда-нибудь жениться. – Жениться? – Уильям, кажется, выглядел ошеломленным. – Тебе рассказать, что такое свадьба? Ты и этого не знаешь? – Ты разве не гей? – Я?! – Паркер вытаращился на него, как на чумного. – Вообще нет. С чего бы? – Тогда зачем ко мне привязался? Что тебе нужно от меня? – То, что было нужно, уже получил, – заржал Паркер. Грэхем закатил глаза и отвернулся, чтобы не смотреть на этот ржач и не испытывать приступы тошноты. А ещё не ловить себя на мысли, что совершенно повернулся головой, желая вернуть себе Эллингтона, пусть и таким примитивным образом, как тот, что пришёл в голову сегодня, во время спуска по лестнице. С одной стороны, можно было сказать, что Макгилан настоящий. Все его эмоции, действия, решения – истинные. Уж лицемером-то он точно не был. Но это старание быть естественным и, наверное, частично протестовать против системы, можно было преподнести совершенно иначе, не настолько тошнотворно, как это делал Паркер. В конце концов, естественность может быть абсолютно разной. И очаровательной, и отталкивающей. В ком именно Грэхем видел очарование, даже сомневаться не стоило, потому что у него на все вопросы сейчас только один ответ находился. И этот ответ был очевидным. Разумеется, Рэне Эллингтон. – И в чём ты так нуждался? В разбитой роже? – В эмоциях, – произнес Макгилан, водя зажигалкой по столу. – Вообще-то я проводил социологическое исследование на тему природы человеческого гнева. Пытался понять и проанализировать, сколько у гнева может быть стадий и насколько просто вывести человека из состояния равновесия. Думаю, не удивлю, сказав, кто оказался самым трудным подопытным кроликом. Все остальные участники эксперимента сдались намного раньше. Правда, и гнев их был слабее, нежели твой. Никто до рукоприкладства не дошел, ограничившись воплями. Да и вообще... Странно получилось. Видимо, я уже сомневался в получении нужного результата, потому пропустил момент, когда твоя сдержанность капитулировала. Он снова мерзко захихикал. А Грэхем и Уилл переглянулись. Они настолько привыкли к тому, что Паркер в своей речи не обходится без мата и говорит как-то, немного приторможено, что сейчас даже несколько растерялись, услышав внятный рассказ, а не обрывки фраз, которые способны только из себя выводить, а не объяснять ситуацию. – Как тебя только в школу эту взяли? Ты же псих конченый. – Покажи мне хоть кого-то нормального в этом мире. – Придерживаешься мнения, что все люди со странностями? – Не без этого, – согласился Макгилан. – Но вообще-то дело в другом. – И в чём? – В том, что отец входит в совет. Потому я здесь. Впрочем, ты это и без меня знаешь, поскольку твой папаша вращается там же. – Можно обойтись и без фамильярности. – Можно, но мне захотелось так. – А я не спрашивал. – Умница, Саммерс, – фыркнул Паркер. – Окей, не папаша. Твой родитель. Так лучше? – Вполне. – Вопрос можно? – Давай. – Зачем вы меня сюда привели? Или просто нужен был кто-то, способный составить компанию звезде, пока он курит? – Понятия не имею, зачем тебя сюда привели, – признался Уильям, отворачиваясь. Он облокотился на ограждение беседки и замолчал. Потому что действительно не понимал, зачем это существо без манер выдернули из эпицентра драки, да ещё и сюда привели. Наверняка, собирались вести с ним цивилизованный разговор. Но разве с Макгиланом можно разговаривать нормально? Все знали, насколько у того противный характер. Ни родители, ни школа не могли повлиять на Паркера и хотя бы немного изменить его мировоззрение, внушив мысль, что аристократическое происхождение обязывает к иному типу поведения, не столь хабальскому. В конце концов, следует понимать, в каком обществе вращаешься. И не вести себя так, что у людей, понимающих, что положение обязывает, начинает дергаться глаз. – Это нужно мне, – признался Грэхем. – Да? И зачем? – Ты сам говорил, что я могу к тебе обратиться. – Оу, – протянул Макгилан. – Тебе нужна психологическая помощь? – Нужна. Даже очень. – Избавиться от чувства зависимости, уничтожив влюбленность? Чего ты хочешь? – Хочу вернуть одного человека. – Белку? – Что? – удивился Форс. – Кое-кого с рыжими патлами и носом без веснушек, – пояснил Паркер. – Откуда ты знаешь? Грэхем выглядел изумленным. Ему казалось, что о романе с Эллингтоном известно лишь единицам. Но, видимо, и этого уже было достаточно, чтобы новость распространилась по школе. И даже не в пределах одного класса, но и в параллели. – Хм, да уж, – пробормотал Макгилан. – Откуда? – повторил Форс. – Я вообще-то по школе не с завязанными глазами хожу. И это не только я видел, но и все окружающие. Не скажу, что все целенаправленно за вами следили, скорее, просто становились невольными свидетелями, потому что кое-кто, – Паркер бросил выразительный взгляд в сторону Грэхема, – всюду таскался за этой самой белкой. Трудно поверить, что у вас сформировались чисто платонические отношения, если сложить два и два. То есть, ваши репутации. – Ладно, не в этом суть, – отмахнулся Форс. – В чём тогда? Грэхем некоторое время молчал, всё ещё сомневаясь в правильности своего решения. В последний раз окинул Макгилана оценивающим взглядом, снова вздрогнул от перспективы, которая перед ним развернулась. Но, перешагнув через неуверенность, произнес: – Будь моим парнем. На время в беседке установилась гробовая тишина. Саммерс, стоявший у ограждения, едва не навернулся вниз головой в кусты, услышав подобное заявление. Паркер снова принялся таращить глаза, отчего Форс поймал себя на мысли, что Макгилан похож ещё и на лягушку, а не только на пони. С ответом Паркер особо не спешил, потому сложно было понять, что с ним произошло. То ли дара речи лишился, то ли придумывал, что сказать, но пока так и не придумал. А Грэхем продолжал уверенно смотреть на него, ожидая получить однозначный ответ. Он долго сомневался, взвешивал «за» и «против», прежде, чем пришёл к такому решению. Потому сейчас не собирался отказываться от своей идеи, крайне ею воодушевленный и не настроенный на отрицательный ответ. Ему это нужно было хотя бы для проверки чужой реакции. Эрик как-то во время совместной прогулки обмолвился, что кузен – не единственный проигравший в той ситуации, и Форс насторожился. Вообще-то он давно принял решение, что не будет больше обращать внимание на Рэне, но не получалось. Вместо того чтобы просто проходить мимо, они начали цеплять друг друга. Не выходками какими-то мерзкими, а больше словами, как тогда у конюшни. Молчать не получалось, равнодушие убивало ещё сильнее, чем перепалки. Правда, один раз Эллингтон всё же попрощался со своим самоконтролем и собирался отвесить однокласснику очередную пощечину, но не успел. Грэхем перехватил его ладонь в нескольких сантиметрах от своего лица, но отпускать не торопился. А Рэне в тот момент даже не вырывался почему-то. И даже забыл о том, что нужно это сделать хотя бы ради приличия. Вместо этого он продолжал стоять и смотреть, но не с ненавистью, как обычно, а больше с какой-то мольбой во взгляде. Словно просил: «Поцелуй меня». Но вслух эти слова так и не произнес, а Форс не стал действовать по наитию. В итоге Уильям вмешался и развёл их в разные стороны. И, наверное, именно в тот момент в голове Форса появился план. Не коварный и ранее никем не использованный. Вовсе нет. Грэхем не претендовал на оригинальность, не собирался становиться первооткрывателем, он просто решил проверить свою теорию, хотя бы частично, чтобы понять, чем руководствуется в своих поступках Эллингтон и, на самом ли деле, хоть что-то, кроме отвращения, к нему испытывает. Попытаться пробудить одно из самых ярких чувств. Ревность. Если у Рэне есть хоть немного чувств к нему, то и ревность тоже даст о себе знать. Это было немного глупо, почти по-детски, вот так топорно и грубо разводить человека на эмоции. Так обычно пытаются привлечь к себе внимание в песочнице, отбирая игрушку или разламывая её на части, а потом, чувствуя торжество, когда ребенок расплачется. Конечно, Форс не ждал от Эллингтона слёз. Он ждал ревности и злости, а вслед за ними и решительных действий. Но... Вот тут-то и наступила тупиковая ситуация. Для того чтобы вызвать ревность, нужен был кто-то ещё. Уилл, как вариант, не прокатывал. О его романе с Николь не говорил только ленивый, и было бы, по меньшей мере, странно, начни он изображать пылкого влюбленного, находясь рядом с Грэхемом. Потому Саммерса Форс из списка сразу вычеркнул. Эрик тоже не подходил, но уже по двум причинам. И ориентации, и родства. Конечно, можно было выбрать кого-то из тех, кому Грэхем нравился, но это как раз было лишним. Форс не нуждался в искренней симпатии и попытках начать с ним отношения. Ему нужна была исключительно игра ради игры, а не игра, которая в будущем выльется в любовь. Он нуждался в хорошем актере, а не в искреннем, восторженном поклоннике. В постель ложиться с лже-возлюбленным он не собирался, максимум, что требовалось – пара поцелуев. Но подойти к первому встречному и объявить ему, что нужно сделать то-то и то-то, было немного не с руки. Грэхем долго вынашивал мысль о том, кого можно подобрать на роль возлюбленного, а сегодня, увидев Паркера на лестнице, почувствовал, что решение найдено. Кому, как ни Макгилану, было играть эту роль? Он сам предлагал свою помощь, и теперь мог бы ответить за свои слова. Он, правда, несколько иную помощь под своими словами подразумевал, но для Форса это не имело значения. Грэхему хотелось получить подтверждение своей теории, и для этого он готов был пойти на всё. Даже поцеловать не особо-то симпатичного Паркера. Правда, всё несколько осложнила его ориентация. Форс, несмотря на недавнее заявление Макгилана, пребывал в уверенности, что Паркер всё же имеет склонность к романам с мужчинами, но сегодня услышал однозначное «нет» в ответ на это предположение. Естественно, теперь было глупо рассчитывать, что Макгилан согласится играть роль и вообще не пошлёт... Вот куда Паркер может послать, было даже загадочно, потому что мат у него всегда был витиеватый. Даже то, что в английском языке не так много матерных слов, парня не ограничивало в выражениях, и он матерился так, что у окружающих уши вяли. – Оху... – Макгилан! – рявкнул Уилл, у которого уже кровь из ушей готова была пойти от этого голоса, произносившего не самые лучшие слова на свете. – Что? – Я тебе рот с мылом вымою. – Мозги себе вымой, – огрызнулся Паркер. – Я тебе сейчас не только губу разобью, – прошипел Саммерс. – Или я тебе, – пообещал Макгилан. – Молчать! – заорал Грэхем, вскочив на ноги и со всей дури хлопнув по столешнице. Оба невольно поёжились от этого вопля и тяжелого взгляда, которым их одарили по очереди. Вообще-то Форс редко настолько выходил из себя, чтобы ввергать окружающих в состояние шока и трепета, но, видимо, сегодня чаша его терпения переполнилась окончательно. – Ты бешеный и сумасшедший, Грэхем, – произнес Уильям. – Я не спрашивал твоего мнения на свой счёт. – Мы друзья, а не тандем слуги и господина, так что я могу высказаться. – А-ха-ха, – с другой стороны стола раздались аплодисменты. Дал о себе знать Паркер. Оба о нём временно забыли, едва не начав выяснять отношения между собой. – Какого ты вечно ржёшь? – прошипел Саммерс. – Тебя в детстве роняли часто, что ли? – Нет, просто вы ведете себя, как посмешище. – Ты всю жизнь так себя ведёшь. – И что? – И завали ебальник, – попросил Уилл. Макгилан вскинул бровь и усмехнулся. Саммерс, сам того не заметив, тоже употребил в своей речи мат. – Не могу, – Паркер откинулся на спинку скамейки и слегка запрокинул голову. – Меня, правда, смешат ваши отношения. Друзья, единомышленники, соратники, готовые друг за друга разорвать на клочки. На самом деле... Хм, не буду ничего говорить, ибо не нанимался писать некролог вашей дружбе. Вы сами его напишите. – Когда? – Как только пройдет выпускной бал, и вы покинете стены «Вестона». – Мы не об этом собирались поговорить, – напомнил Форс. – Ага, – откликнулся Макгилан, не соизволив даже посмотреть на собеседника. И Грэхем поймал себя на мысли, что спектакль его заранее обречен на провал, с таким-то соратником и помощником. Даже, если Паркер даст добро и согласится сыграть роль его парня, не факт, что общение получится продуктивным. Скорее, Форс самого себя будет ловить на мысли, что готов своего помощника удавить. Его ехидные замечания способны были вывести из себя любого, даже самого спокойного в мире человека. А смех и заявления, словно Макгилан находится под действием сыворотки правды, тоже симпатии не способствовали. Все и так знали правду, но не торопились позволять ей выплывать наружу. Старательно топили, а Паркер подталкивал наверх. Наверное, именно из таких, как он, обычно вырастают особо эпатажные журналисты и папарацци, которые не боятся скандалов. Наоборот, гонятся за ними, как за птицей счастья, понимая, что публику способны завести только грязные откровения. Относительно дружбы этих двоих Макгилан был прав на все сто процентов. Грэхем и Уилл не собирались поддерживать какие-то отношения после завершения обучения в академии. Нет, если они попадут в один университет, то, возможно, ещё несколько лет проведут бок о бок в статусе верных друзей, но потом разойдутся в разные стороны, не имея желания поддерживать иллюзию приятельства. Они и здесь-то сошлись исключительно потому, что в одиночку в школьные годы выживать достаточно сложно. Даже, если ты – звезда. С Эриком же дружеские отношения поддерживать не получалось. В последнее время, правда, Форс начал осознавать, что кузен его – весьма неплохой человек, просто слишком серьёзен для своих лет, и потому не на одной волне с ним. Возможно, когда Грэхем несколько повзрослеет, не в плане возраста, а именно в плане восприятия жизни, найти общий язык окажется намного легче, чем сейчас. – И что ты можешь мне сказать? – поторопил Форс собеседника. Паркер продолжал действовать ему на нервы, никак не реагируя на слова. Видимо, прокручивал в голове перспективы, которые перед ним открываются в данной ситуации. По идее, он мог ответить согласием, но не очень верил, что Эллингтон вдруг сорвется, осознает, насколько дорожит отношениями с Грэхемом и бросится его возвращать. И что тогда? Это всё было напрасно? – Быть твоим парнем, – протянул Макгилан. – Какая честь. – Хватит ерничать, – попросил Форс. – Даже не думал. Это действительно честь. Сейчас я пущу скупую мужскую слезу и пойду, поделюсь новостью с Эллингтоном. А он прибежит, вломит кому-то затрещину. Вы поймёте, что разлука была ошибкой, и всё наладится, – Паркер вновь премерзко захихикал, а Грэхем и Уилл поймали себя на мысли, что этим смехом можно пытать. – Во всяком случае, ты на это надеешься. Но я бы хотел сказать, что достаточно глупо верить в такую перспективу. Он может ревновать, злиться, ненавидеть тебя, меня или нас обоих, но к тебе он не прибежит. – Почему? – Потому что он не прибегал к другим. Это знает вся школа, не только я. – Мне и не нужно, чтобы он прибегал. – Тогда на какой результат ты рассчитываешь? – Хочу понять, что он ко мне испытывает. – А подойти и спросить? – хмыкнул Макгилан. – Не? Просто разговаривать вы уже разучились? – Я не просил твоего совета. – Разве? Мне казалось... – Мне нужна лишь твоя игра. – Сыграть твоего парня или не сыграть, – Паркер всё же посмотрел на Грэхема, прищурившись. – Я подумаю над этим. На досуге. Может быть. Не обещаю. – И даже не спросишь, что от тебя требуется? – Если приму положительное решение на этот счёт, тогда и обсудим детали, а пока – не считаю нужным тратить время. – Такой занятой, – хмыкнул Форс. – У меня ещё много экспериментов в запасе, – пояснил Макгилан. – Гнев был лишь одной из ступенек. – Моя просьба тоже похожа на эксперимент. – Посмотрим. Паркер поднялся из-за стола, развернулся и ушёл, больше ни слова не произнеся. Грэхем проводил его задумчивым взглядом, осознавая, что, скорее всего, поставил не на ту лошадку. А эта лошадка может с легкостью весь продуманный спектакль загубить, вызвав не ревность со стороны Рэне, а злость со стороны самого Форса. Саммерс ловил себя приблизительно на тех же мыслях, думая попутно и о том, что Грэхем совсем умом тронулся, если решил предложить что-то подобное Паркеру. Даже он, далекий от взаимоотношений Форса и Эллингтона, понимал, что Макгилан как-то не вписывается в схему. Слишком он... другой. То есть, вообще не похож на Рэне, ни капли сходства. Грубость вместо изящества, замороженное выражение лица вместо живой мимики, показная отчужденность вместо явной страсти, отвратный смех и достаточно противный голос вместо приятного тембра, а ещё патологическая неуклюжесть. Было даже немного странно представлять Грэхема рядом с Паркером. Эллингтон мог поверить в факт отношений между этими двумя только, если он совсем-совсем тупой. Ну, или безнадежно влюбленный. – Кандидатура – отпад, – заявил Уильям, присев на ограждение. – Вот смотрю и понимаю, что Рэне сразит наповал. – А кого я должен был об этом попросить? Тебя? Грэхем не удержался и хохотнул. Саммерс скривился. В общем-то, Форс был прав и говорил правильные вещи. Других кандидатур на роль возлюбленного не было. Отмороженный Макгилан, пофигистично относившийся ко всему происходящему вокруг, не стал бы переживать, направь на него Эллингтон поток ненависти на почве ревности. – Нет, конечно. – Тогда какие вопросы? – Просто... Уильям не удержался и захихикал, зажав себе рот ладонью. – Что? – поторопил Грэхем. – Просто я не представляю, как ты будешь находить с ним общий язык. – Я тоже не представляю. Но что делать? Форс прижался щекой к гладкой, лакированной поверхности столешницы и покрутил в руках зажигалку. Слова Саммерса лишь сильнее убеждали в том, что спектакль получится абсурдным и ничего, кроме смеха у окружающих не вызовет. Хотя... В глубине души ещё теплилась надежда, что Паркер умеет быть не только отмороженным недоумком. Вообще-то Грэхем даже и не верил тому, что Макгилан такой. Создавалось впечатление, что Паркеру просто нравится выводить людей из себя, ставить над ними эксперименты и наблюдать за тем, что происходит в ответ на его действия. – Тебе уже сказали. – Да? – Да. – И? – Пойди к Рэне и скажи ему о том, что он тебе нужен. – Я уже говорил. Он не поверил. – А после этого поверит? – Не знаю. Но действия под влиянием сильных эмоций никто не отменял. За примером далеко ходить не нужно. Ты самого Макгилана едва не задушил, когда он всего лишь вылил на тебя воду. – Если бы на тебя её столько раз выливали... – Я бы с самого начала не стал терпеть, – отозвался Форс. – Чем дольше сдерживаешься, тем сильнее будет взрыв в финале. – Тоже верно, – согласился Уильям. – Но мы говорим не об экспериментах. – Да? А о чем тогда. – О реакции Эллингтона на всё происходящее. Тогда, в столовой... – Когда он собирался тебя ударить? – Именно. – Думаешь, он хотел тебя не ударить, а что-то другое? – Мне хотелось бы в это верить, – признался Грэхем, повернувшись лицом к старосте. – Нет, правда. Мне хочется думать, что это была не просто злость, а иное чувство. Но я не могу в это поверить. Всё время в мозгу включается красный свет. Он тормозит меня и говорит, что я обожгусь, если снова попытаюсь завоевать этого человека. Не стоит начинать отношения с обмана. Наверное, я должен был вынести этот урок из всего произошедшего. – Видишь! Ситуация в чём-то была полезной для тебя. – Я бы порадовался. – Если бы? – Если бы это знание не было таким болезненным. – Форс, что с тобой? – А что со мной? – Ты стал таким откровенным. Никогда прежде ничего подобного за тобой не замечал. – Это просто минутка сентиментальности, – вздохнул Грэхем. – Приведи сюда Эллингтона, и я снова буду гавкать, как собака, орать о ненависти и рваться в драку. Когда встречаются два человека, которые, вроде как не умеют любить, сложно поверить, что они способны испытывать это чувство. Поверить в их страсть – проще простого, но в любовь... Нет, не знаю. Потому даже лезть в дебри не буду. – Со временем пройдёт. – Может быть, – заметил Форс. – А у тебя когда-нибудь бывало нечто подобное с Николь? – В принципе, несопоставимые ситуации. – Почему? Разве ты её не любишь? – У нас свободные отношения. Мы не вместе, но и не врозь, если уж на то пошло. – И никогда не хотелось, чтобы она стала ближе? – Да как сказать, – протянул Уильям. – Как есть, – подначил Грэхем. Саммерс усмехнулся. Он никогда не пытался менять что-то в отношениях с директрисой. Принимал всё, как данность. Понимал, что шансов на постоянные отношения с ней больше у старшего брата, а не у него. И что на одном только сексе они долго не протянут. Сейчас они старательно делали вид, что остались друзьями, сексом занимались редко, но исключительно потому, что так решила Николь. Сам Уилл был совсем не против продолжить с ней отношения. Но каждый раз, прокручивая в мыслях свою речь, приходил к выводу, что она посмеется над его предложением. Он школьник, а она уже состоявшаяся в жизни женщина, которой, наверняка, нужен мужчина. Настоящий мужчина, под которого она стала бы прогибаться и рядом с которым не побоялась бы продемонстрировать свою слабость. Могла ли Николь сделать это рядом с ним? Уилл сомневался. Иногда она его бесила, это факт. Но чем больше они скандалили, тем сильнее потом тянулись друг к другу. Николь потом грызла себя за это. Осознание того, что Уилл настолько младше её, довлело над ней, как дамоклов меч. Но вслух она причины никогда не высказывала, надеясь, что со временем Саммерс перестанет верить в то, что их связывал не только секс, и найдёт себе другую пассию. Одногодку или же немного младше. Как и большинство людей, они предпочитали отмалчиваться, не говоря о своих истинных чувствах. – Тогда ты получишь порцию соплей на огромном блюде. – Всё печально? – Жизнь – дерьмо, – хмыкнул Уильям, забираясь на ограждение с ногами. – Я думал, что вы только трахаетесь. – Какое-то время я тоже так думал. – А потом? – Суп с котом. – Ты такой оригинальный, друг мой, – усмехнулся Грэхем. – Тоже кончаешь от моего сарказма? – Фонтаном просто. – Фак, – простонал Саммерс. – Я не хочу это представлять. – Лучше и не представляй. Я сам несколько опасаюсь. – Потом я просто принял условия игры, которые мне навязали. Ты же сам знаешь, она шикарная и потрясающая. В конце концов, ты сам имел на неё виды. – Но она меня послала, а тебя – нет. – Мы знакомы с моего детства. Она меня помнит мелочью в памперсах. – Вот оно что? – засмеялся Форс. – А я всё никак не мог понять, в чём подвох. – Теперь знаешь. В общем, Николь классная. Но она быстрее с моим братом начнет серьёзные отношения, чем со мной. Всё-таки они учились в одном классе, знают друг друга ещё дольше... – Достали друг друга, как не знаю, кто, – подхватил Грэхем. – Ты пытаешься толкнуть меня на решительный шаг? – Это от тебя зависит. Я просто доношу до тебя мысль, что женщины любят решительность. Особенно, властные женщины. А разве Николь к таким не относится? – Ну и? – Всё зависит от тебя. – Ты бы со своим Эллингтоном сначала разобрался, психолог доморощенный. Форс сразу же замолчал и помрачнел. – Ты всегда умел поддержать беседу. Уильям развел руками, говоря без слов, что тема его отношений – вовсе не то, о чём он хотел бы поговорить в данный момент. Точно так и Грэхем не горел желанием обсуждать с другом подробности своих отношений с Рэне. К тому же, в определенной мере Форс был склонен считать Саммерса виновным. Если бы узнал, кто поведал Эллингтону о пари, даже разговаривать с ним перестал. Но он продолжал оставаться в счастливом неведении, что рядом отирается гадюка, способная ужалить в любой момент. Пока Грэхем был склонен обвинять соседа лишь в том, что тот затеял пари, а себя в том, что согласился на этот спор. Ведь мог и просто так подойти, рискнуть и, возможно, выиграть. Но он подался вперёд лишь в тот момент, когда перед лицом помахали купюрами и перспективой вновь подтвердить свой статус. Уилл тяжело вздохнул, но вместе с тем улыбнулся, поняв, что в его отношения больше никто не будет вмешиваться. Грэхем вновь потянулся к пачке с сигаретами и закурил, чтобы на время отвлечься от неприятного разговора. А назвать его приятным мог только придурок. «Если он меня хотя бы немного ревнует, я попытаюсь изменить положение. Если не ревнует, даже дергаться не буду, – подумал Форс, с наслаждением затягиваясь сигаретным дымом. – В конце концов, на нём свет клином не сошёлся. Не единственный рыжий. Не единственный, способный в постели с ума сводить. Не единственный... Блядь!». Дальше этого мата не пошло, потому что стремительно, как лавиной, окатило осознанием, что это страх и попытка найти оправдание перед самим собой. Единственный. Реально единственный, кого не хочется отпускать от себя. Вообще. Цвет волос, темперамент, заёбы, какие-то идиотские привычки, кривые рисунки и всё остальное – это важно и нужно для Грэхема. Осталось только проверить теорию о ревности и после этого действовать по обстоятельствам. Если чувства есть, и ревность даст о себе знать, действовать одними методами. Если их нет, всегда есть шанс изменить ситуацию в свою пользу. В конце концов, любовь не всегда приходит с первого взгляда, случается и такое, что её приходится завоевывать, прилагать множество усилий, чтобы получить самое желанное. А Форс сейчас нуждался в Эллингтоне. Сигарета истлела почти полностью, ещё немного, и обожгла бы пальцы, настолько Грэхем увлекся своими размышлениями, что даже этого не заметил. Наконец, на него снизошло озарение, и он решил действовать. Для того чтобы начать решительные действия, ему следовало кое-что уточнить и расставить все точки над «i». Форс затушил сигарету, бросил окурок в урну и, подхватив сумку с тетрадями, направился к школе. – Куда на такой реактивной скорости? – уточнил Уильям. – Поговорить кое с кем, – ответил Грэхем, подарил другу очередную ядовитую ухмылку и решительно продолжил свой путь.