Пять поводов для ненависти, десять причин для любви

Покинув общество президента школьного совета и его лучшего друга, который, по сути, таковым не являлся, но активно примерял на себя эту роль, Паркер направился к школе, старательно обдумывая недавнее предложение. Само по себе, оно его не смущало, хотя и особого восторга не вызывало, если говорить откровенно. Вообще-то он и так нелестно высказался в адрес идеи Грэхема, но его слова никто слушать не стал. Форс, как и большинство самовлюбленных людей, верил в правдивость фразы, что в мире существует всего два мнения: его и неправильное. Потому совет Макгилана радостно пропустил мимо ушей, решив действовать по-своему, а не так, как следовало бы поступить зрелому, именно в плане мышления, человеку. Идея Грэхема вообще никаких основ под собой не имела и не гарантировала ему именно ту реакцию, которую он жаждал получить. Он не знал, что послужило причиной расставания у данных молодых людей, но почему-то был склонен думать, что это не стандартное «не сошлись характерами» или нечто из этой же серии. Наверняка, здесь была какая-то другая подоплёка. Паркер мог не разбираться в аристократичных манерах и заявиться на приём в кожаной куртке и джинсах, перемазанных машинным маслом, но в человеческих душах он хоть немного, да разбирался. Вот уж где положение действительно обязывало. Его мать была дипломированным психологом, потому старалась своих детей воспитывать по науке. Фактически, Паркер и Дориан были для неё научными проектами, над которыми женщина старательно работала. Только Дориан соответствовал всем пунктам, по которым определяется идеальный ребёнок, а Паркер сам увлекся психологией, начал её активное изучение и пошел в разрез с мировоззрением матери. Решил сделать некую рокировку, поставив Стейси Макгилан на своё место. Теперь она была объектом наблюдения, а её сын – исследователем. У них было противостояние, кто кого перещеголяет, и, надо сказать, Стейси это даже нравилось. Старший сын был тем человеком, который впервые решился бросить ей вызов. Пока что они находились в стадии «ничья». Натренированный матерью, он и на других смотрел, в первую очередь – взглядом психолога, а только потом – взглядом обычного человека. Ситуация Форса и Эллингтона его чем-то напрягала, но он пока не мог точно сказать, чем именно. Для того чтобы понять всю ситуацию и посмотреть на неё объективно, а не глазами одного участника событий, следовало поговорить с Эллингтоном. Правда, Паркер не знал, что из этого разговора получится, но надеялся, что Рэне окажется нормальным собеседником. Не шлюхой, готовой на любого собеседника запрыгнуть, как иногда о нем отзывались, но и не тем человеком, который вообще никак не реагирует на оппонента, а, проще говоря, заносчивой скотиной. Это были две крайности, а Макгилан рассчитывал на рационализм. Где в это время можно найти Эллингтона, Паркер просчитал буквально на раз-два. Сразу после занятий Рэне тащился в конюшню и пару часов обязательно проводил там, стараясь найти цель жизни в конном спорте, а, по сути, просто отвлечься от грустных мыслей. На откровенный разговор он не решился. Точнее, просто не видел в нём смысла, а, когда смотрел на Грэхема, искренне жалел, что не умеет становиться невидимкой, потому что находиться на одной территории с Форсом было просто невыносимо. Грэхем стал как-то стремительно сближаться со своим кузеном, и это Эллингтона тоже настораживало. Он привык к тому, что Форс и Фостер живут, если не на ножах, то очень близко к этому, а теперь его стройная теория начала крениться, как Пизанская башня. Возникало даже подозрение, что Грэхем пытается перетянуть Эрика на свою сторону, потому так старательно демонстрирует братскую любовь, проснувшуюся неизвестно когда. Фостер эти подозрения не подтверждал, потому как кузен не стремился делать его союзником в своих делах, просто проводил с ним больше времени, чем раньше. Романы новые не заводил и появилось время для общения с родственником. В конце концов, им предписывалось в будущем работать в одном направлении, в одной компании, в одной упряжке. И вражда в этом деле вряд ли могла считаться хорошим помощником. Рэне в какие-то моменты даже жалел, что повёлся на это предложение и не послал Грэхема сразу, как только тот к нему прицепился впервые. В смысле, в этот раз, в конюшне. Следовало дать понять, что никаких перспектив нет, и на том закончить, а не запускать всё настолько, как сейчас. Самобичевание продолжалось и продолжалось, а Эллингтон всё ещё плутал по лабиринту, натыкаясь на стены и не находя выхода. Наверное, следовало действовать уже проверенным методом, завести новый роман, чтобы позабыть о прошлом. Но он тут же напоминал самому себе, что это будет совсем не то, что нужно. Не тот человек, не те ощущения. А грязи станет ещё больше, чем прежде. Подобный расклад совсем не радовал. «Лжец, лжец... Чёртов лжец! – думал Рэне, несясь через лес на лошади, пригибаясь, чтобы ветви не хлестали по лицу. – Ненавижу его. Хотя, кому я вру? Люблю... Но никогда не скажу об этом». Он, на самом деле, не собирался говорить о своих чувствах, понимая, что ничего хорошего это признание не принесет, лишь станет очередным унижением, коих было в его жизни немало. А страдать ещё сильнее, чем сейчас, ему совершенно не улыбалось. Ветер свистел в ушах, руки сжимали поводья, то тут, то там мелькали мелкие ветви, от которых приходилось уворачиваться. Эта скорость и необходимость хоть на чём-то сконцентрировать внимание отвлекали от ежедневных страданий. Чёрные волосы он заметил ещё издалека, как только лошадь вынесла его из леса. И в первый момент подумал, что это Грэхем снова пришёл сюда, чтобы поцапаться в сотый, а то и в тысячный раз. Но присмотрелся внимательнее и понял, что причёска не такая, как у Форса. У того волосы были подстрижены симметрично, здесь же ни о какой симметрии речи не шло. Эллингтон направил лошадь к конюшне, в кратчайшие сроки преодолел расстояние от холма и до строения, рядом с которым отирался некто. Рэне спрыгнул с лошади, снял кепку и тряхнул головой. Достал из кармана платок и промокнул лицо. Щеки слегка раскраснелись, а во рту пересохло, хотелось пить. Эллингтон потянулся к бутылке, стоявшей на столе. Но не успел. Чужая рука перехватила минералку. Парень открутил крышку и подал уже откупоренную тару наезднику. – Прошу, – произнес доброжелательным тоном. – Спасибо, – без иронии отозвался Рэне, принимая бутылку из чужих рук. – Рэне Эллингтон, – протянул парень, присаживаясь на столешницу. – Вот ты какой... – Мы знакомы? – Лично – нет, заочно – сколько угодно. – Разумно предположить, что ты тоже учишься здесь, но я с тобой точно никогда не пересекался. А, если пересекался, то явно не обращал внимания. – Какая поразительная честность, – усмехнулся Паркер. – Да, мы действительно пересекались, но поскольку каких-то общих тем не было, мы никогда не разговаривали. Я знаю твоего соседа по комнате. С ним общался одно время. – Да? Эллингтон искренне изобразил заинтересованность. Или не изобразил, а, правда, заинтересовался. Внимания на этого парня он раньше не обращал, но понимал, что просто так к нему не стали бы подходить. Если разговор начинается, значит, он кому-то нужен. Рэне в нем не нуждался, следовательно, это его собеседнику нужно было что-то. И Эллингтон пока не очень понял, что именно. – Мы пересекались летом на курсах по психологии. – Ясно. – Но да не об Эрике речь. – О чём тогда? Интересуешься лошадьми? Рэне сделал пару глотков, стянул зубами перчатку, налил воды на руку и умылся. Сразу стало лучше. – Если только железными, – отозвался Макгилан. – То есть... – Да, люблю мотоциклы. Их я чувствую, а настоящие лошади... Нет, с ними не так. – Странно. Мне казалось, найти общий язык с живым существом проще, нежели с бездушной железкой. – Мне нормально. – Я уже понял, – улыбнулся Эллингтон. Хотя, вообще ничего не понял, и этой фразой лишь подчеркнул своё недоумение по поводу появления на своём пути данного ученика академии. – Меня зовут Паркер Макгилан. – Очень приятно. – И я хотел поговорить с тобой об одной лошадке. – Ты же их не любишь. Рэне совершенно запутался и с каждой минутой чувствовал себя всё глупее и глупее. Или же он действительно тупил, или собеседник издевался. Эллингтону не хотелось думать, что на фоне своей любви он настолько отупел, что теперь не понимает, чего от него хотят другие люди. Паркер, несмотря на то, что старательно изображал невозмутимость и даже какую-то наглость, тоже чувствовал себя не в своей тарелке. И его это состояние напрягало. Если честно, он слабо представлял, куда заведёт его этот разговор, и каким методом лучше добиваться правды. Попытаться сыграть доброго, понимающего друга или же наоборот агрессивного соперника? Эллингтон относился к нему с подозрением, и это было заметно по выражению его лица. Вроде бы дружелюбное, но при этом брови нахмурены, а в глазах недоумение. – Я о другой лошади. – О какой? – О породистой, чистокровной и очень дорогой. Она сама себе цены не сложит, а окружающие даже оценивать не берутся, потому что всё равно ошибутся. Рэне собирался задать очередной вопрос, но его опередили, приложив палец к губам и, тем самым, заставив замолчать. Эллингтон от этой наглости вообще в осадок выпал, потому что не особенно любил, когда к нему прикасались без разрешения, да ещё и посторонние люди. Уж Паркер-то должен был это понимать. Раз увлекается психологией, то и понятие личного пространства должно быть ему известно. Но Макгилан старательно делал вид, что вообще никогда ни о чём подобном не слышал, потому сейчас благополучно заткнул рот собеседнику, всего лишь дотронувшись до его губ. Рэне это взбесило, но он не стал переводить всё в скандал. Просто мягко, но решительно убрал чужую ладонь от своего рта. Паркеру этот жест уже о многом сказал, точнее, навёл на определенные подозрения. Понемногу начал вырисовываться психологический портрет Эллингтона. – Это была аллегория? – Именно, – кивнул Макгилан. – Давай прямым текстом. – О твоём любовнике. – Я одинок. – Хорошо, о твоём бывшем любовнике. – О котором из них? – О Грэхеме. – Он мне не любовник. – Охотно верю, – усмехнулся Паркер. А Рэне почувствовал себя так, словно его полили жидкой грязью, потому что не прочитать сарказм в чужих словах мог только идиот. Эллингтон, несмотря на то, что в личной жизни ему не везло, вроде к идиотам себя не причислял. То есть, периодически причислял, когда расставался с очередной пассией. Когда проходило немного времени, пытался себя в своих же глазах реабилитировать и некоторое время находился в гордом одиночестве. В такие моменты он смотрел на других влюбленных людей и приходил к выводу, что они все немного не в себе, так что и ему простительно отсутствие рационализма в поступках. Ему даже нравилось это состояние безмятежного спокойствия, но долго оно не держалось. Рэне придумывал себе новую влюбленность и снова бросался в отношения, позабыв о решении быть сдержанным и разумным. Сейчас склонялся к мысли, что после Форса ему вообще ничего не захочется. Отношения, как таковые, ему теперь не нужны, потому что он не сможет отделаться от чужого фантома, и это получатся уже какие-то отношения на троих, а не на двоих. – Он просто одноклассник, которого я ненавижу. – Правда? И за что? – Какая разница? – Мне нужно это знать. – Зачем? – Чтобы понять, чего мне остерегаться. – Паркер, а ты можешь говорить более доходчиво? Не так, как сейчас, – попросил Эллингтон. Макгилан тяжело вздохнул, словно тема была болезненной и практически неприятной. Несмотря на то, что честность для парня была превыше всего, при необходимости он умел перевоплощаться и неплохо втискиваться в шкуру персонажей, далеких от его собственного восприятия мира. Так происходило и сейчас. – Дело в том, что совсем недавно наш общий знакомый предложил мне встречаться с ним, – произнес Паркер таким голосом, словно дико сожалел о таком повороте, но не потому, что не хочет встречаться с Грэхемом, а потому, что вынужден сообщать эту новость. Рэне улыбнулся и ответил без промедления: – Соглашайся. – Почему? – растерялся Макгилан. – Очень полезный тип. – Но... – Лишит невинности во всех смыслах. – Как это понимать? – фыркнул Паркер, совладав с эмоциями. – И тело отымеет, и мозг, и иллюзии на хер пошлет. Школа жизни во всей красе. Если хочешь пару подобных уроков, прими предложение, если хочешь спокойной жизни, то лучше откажись. – Вообще-то об этом я и хотел поговорить. Почему вы с ним расстались так быстро? – Не сошлись характерами, – ответил Эллингтон, закрутив бутылку. – Оказались слишком разными людьми, ничего криминального. – Мне казалось, что всё иначе. – Ты наблюдал за нами? – Специально – нет. – А как тогда? – Просто видел вас вместе. – Это была игра. – Неужели? – Да. С обеих сторон. Мы никогда не носили статус влюбленных. Просто пользовались друг другом. – Это закономерно. – Что именно? – Что люди используют друг друга. На этом держится общество. – Возможно, – Рэне старался выглядеть, как можно более спокойным, но у него это с трудом получалось. Однако он не имел права как-то продемонстрировать свою нервозность и показать хотя бы часть истинных эмоций. Это стало бы самой большой глупостью в его ситуации. Сказать, что ему было неприятно услышать определенные слова из уст Макгилана – ничего не сказать. Краткая, сухая характеристика – «неприятно», не передавала и сотой доли тех эмоций, что сейчас бушевали в душе Эллингтона. Злость? Да! Ревность? Несомненно! Разочарование? Оно вообще в доминанте проходило, причем относилось к обеим сторонам процесса. Рэне разочаровывался и в Грэхеме, и в себе самом. В себе, наверное, даже сильнее, чем в Форсе. В конце концов, он знал прекрасно, что это пари. Ему с самого начала обо всём рассказали, а он не смог удержать себя в определенных рамках, снова позволив себе почувствовать... Почувствовать многое из того, что не стоит испытывать, когда знаешь, что идёт игра, и ты – всего лишь разменная монета в этой игре, не более того. Глупо было обвинять во всём Грэхема. Он же изначально, по природе своей – игрок. Для него такое поведение закономерно, и этим всё объясняется. Игроки не любят, они позволяют себя любить, потому что чужое восторженное отношение – это, как бонус, приятный сюрприз, но далеко не цель. Неудивительно, то Форс так быстро подыскал замену. Это было самое очевидное решение из всех возможных вариантов. Впрочем, Рэне всё равно удивился. Он был уверен, что Грэхем найдёт новую игрушку уже буквально через пару дней, а не спустя полторы недели. Форс ещё затянул почему-то с поисками очередного бревна... Ну, или не бревна. Этого Эллингтон знать не мог, да и не озадачивался чужими постельными способностями. Он смотрел на Макгилана и пытался «держать» лицо, чтобы не продемонстрировать свои истинные ощущения, далекие от равнодушия. На секунду появилось ощущение, что кто-то с размаха воткнул в сердце острую шпильку, и закапала кровь. Рэне даже немного скосил взгляд и посмотрел на свой костюм для верховой езды. Удивительно, но он оставался того же песочного цвета, что и раньше. На ткани не проступало кровяных пятен. Значит, это была только видимость... Зато у оппонента губа немного припухла, а на рубашке была кровь. Эллингтона на секунду даже заинтересовало, по какой причине, но он удержался от вопроса. В конце концов, у них не то положение, чтобы разговаривать о самочувствии и других, достаточно личных мелочах. В конечном итоге, они ведь не две подружки, которые бросили одного мужика и теперь высмеивают его в своих кулуарных разговорах, заедая горе пирожными и запивая вином. Да и не собирался Рэне высмеивать Грэхема, потому что это автоматически приравнивало его к этой самой брошенке, злорадствующей от распространения лживых слухов. У Эллингтона на повестке дня высмеивание и попытки очернить не значились. У него были лишь попытки язвить, да и те – не очень уместные. Наверное, виной тому была сама суть его нынешних чувств, которые он так старательно прятал и боялся обнажить. Рэне чувствовал себя шизофреником, потому что боялся даже смотреть на Форса. Стоило только взглядам пересечься, как всё снова искрило, как неисправная проводка, а сердце в груди делало кульбит. Стоит ли говорить, какие чувства в этот момент выходили на повестку дня? Стоит ли говорить, как Эллингтон в действительности относился к Грэхему? Признаться, он считал его роскошным сейчас. И понимал, что с годами это ощущение только усилится. То есть, Форс станет ещё роскошнее, только вот он эти перемены отследить уже не сможет, потому что их дороги разойдутся уже в тот самый момент, когда ворота школы распахнутся, и выпускники получат свой билет в новую жизнь. – Расскажи мне о нём, – попросил Паркер. – Что интересует? – Всё. Макгилан достал из кармана зажигалку, чиркнул, посмотрел на огонь пару секунд. Потушил, снова зажег. – Не надо это делать, – произнес Рэне. – Почему? – Во всяком случае, не рядом с конюшнями. Лошади огня пугаются. – Не знал. Извини. – Ничего, – отозвался Эллингтон, потрепав свою красавицу по холке. Она махнула хвостом, как собака, бесконечно преданная хозяину. – Я выкуплю её у школы, – зачем-то поведал собеседнику Рэне, хоть тот спрашивал совершенно о другом. – Зачем? – Затем, что она любит только меня, других близко к себе не подпускает. – Я бы отправил её на колбасу. – Идиот, – прошипел Эллингтон, повернувшись к лошади. – Не слушай его, милая. Никакой колбасы. – Я пошутил просто, – хмыкнул Паркер. – Тупой юмор. – Херовенький, ага. Никто не ценит, – заметил Макгилан в своей любимой манере. И Рэне почему-то показалось, что в одной этой фразе обнажилось больше истинной натуры его собеседника, чем во всех предыдущих заявлениях. Как-то оно... дополняло, наверное, образ, а не противоречило ему. – О Грэхеме мне нечего сказать. Вообще-то есть, но это личное больше, а не для обсуждения с кем-то посторонним. – Разве я посторонний? – А разве нет? Вроде мы на брудершафт не пили. – Правильно. Зато мы встречаемся с одним и тем же парнем. – Если так опасаешься обжечься, не играй с огнём. Вот и всё. – А ты не боялся? – Нет. – Почему? Ожоги всегда болезненные. – Я привык. – Неправда. – В смысле? – У тебя была другая причина. – Была, – неожиданно легко согласился Эллингтон. – Потому я изначально готов был ко всему. Расставание не стало для меня новостью. Я сам его и спровоцировал. Переубеждать или рекламировать Грэхема я не буду. Ориентируйся на собственные ощущения, а не на чужие впечатления. – Почему ты был готов ко всему? – Потому что. – Скажи. – Чего ты ко мне привязался? – окрысился Рэне. – Я что похож на человека, который разбирается в жизни и в отношениях на «отлично»? По-моему, ничего подобного не наблюдается, потому посоветовать что-то я не смогу. – Мне просто важно знать, почему ваши отношения развалились. – Разве я единственный встречался с Форсом? Таких в «Вестоне» немало. Спроси у них. – Но меня интересует именно ваш случай. – На меня поспорили. Мы встречались только из-за денег, которые Грэхем хотел выиграть, – неохотно произнес Эллингтон. – Когда пари закончилось, мы расстались. Вот и всё. Теперь понимаешь? У нас с ним не было отношений. И, если тебя интересует именно сам процесс, то ты выбрал не того информатора. Я ничего не могу рассказать, потому что это не отношения, а просто игра перед другими людьми. Всё. – Не слишком радостная картина. – А ты ждал рассказа о великой любви? Рэне почувствовал дикое желание вылить себе на голову остатки воды, чтобы немного остыть. А то, казалось, ещё немного, и у него пар из ушей повалит. Всё-таки разговоры о бывшем любовнике не способствовали душевному равновесию. И чем дольше этот разговор длился, тем сильнее была реакция, сильнее накалялась обстановка. – Что-то типа того, – усмехнулся Паркер. – Тогда не по адресу, – произнес Эллингтон. Он до последнего держал себя в руках, но не выдержал и со злостью швырнул бутылку на стол. Вновь вскочил в седло и унесся в поля, надеясь, что по возвращении не обнаружит у конюшен своего сегодняшнего собеседника. В душе всё клокотало, как зелье, приготовленное злой ведьмой. Хотелось рвать и метать, хотелось пойти к Грэхему и надавать ему пощечин. Конечно, это не его вина была в том, что его новая жертва решила посоветоваться с прошлой, но всё-таки... «Всё-таки его, – мрачно подумал Рэне. – Я с самого начала знал, что всё так получится, потому и говорил, что не нужно публично проявлять ко мне внимание. Но кто меня слушал? Конечно, это ведь так здорово – сделать меня посмешищем в глазах окружающих. Ненавижу... Кто бы знал, как я его ненавижу». Единственное, что успокаивало Эллингтона, – осознание, что учебный год закончится совсем скоро, и потому не придется каждый день смотреть на Форса, не придётся сталкиваться с ним в кабинете и в коридорах академии, да и в конюшнях. Всё это останется в прошлом. Навсегда останется в прошлом. Скоро весна закончится... Последняя мысль, правда, не очень вписывалась в общий строй, но Рэне и её смог приплести к своим размышлениям, поймав себя на мысли, что эти его отношения были похожи на весеннюю грозу. Так же ярко, стремительно и оглушающе, а после – тишина и спокойствие, будто ничего не было. Впрочем, с этим можно было поспорить без особого труда. В его душе затишье так и не наступило. Он всё ещё жаждал возвращения урагана, но понимал, что мечта несбыточная. Сделав круг почёта, он вновь вернулся к конюшням и с облегчением выдохнул, увидев, что Макгилан ушёл. Понял, что с ним разговаривать не хотят. Спрыгнув на землю, Эллингтон взял лошадь под уздцы и направился к конюшне, не подозревая, что его кто-то может дожидаться. Личность человека, схватившего его за руку и со всей силы дернувшего на себя, угадывалась без особого труда, стоило только в ноздри пробиться запаху одеколона, который Рэне до сих пор спокойно спать мешал. Грэхем особо не церемонился, оттолкнув одноклассника к стене, уже по привычке прижал его собой, оперся ладонями по обе стороны от его головы и пристально посмотрел на Эллингтона. Тот на время замер и, кажется, даже затаил дыхание. Он не знал, что пришло в голову Форсу, но подсознательно ничего хорошего уже не ждал. Очередное оскорбление, очередная попытка зацепить или ещё что-нибудь не особо приятное. В свете последнего разговора, могло получиться так, что Грэхем просто пришёл к нему, чтобы похвастать своими достижениями, то есть, новым романом. Показать, что он не особенно печалится из-за прошлого расставания. Да, было неприятно, но жизнь продолжается. – Что тебе нужно? – спросил, с трудом избавившись от комка в горле. – Ты долго будешь от меня бегать? – вопросом на вопрос ответил Форс, втайне радуясь тому, что Рэне вновь тормозит и не торопится пускать в ход кулаки. Или же просто не собирается этого делать. – Чтобы от кого-то бегать, нужно знать о преследовании. Ты меня не преследуешь. – Но ты всё равно стараешься не попадаться мне на глаза. – Мы расстались. Разве нет? – Расстались, но это не повод для прекращения общения. – Мы не общались до этого, чтобы продолжать сейчас. – Но хотя бы не так грубо... – А как? – Просто не делай вид, что я – пустое место. – А ты, пожалуйста, сделай. – Ты так меня ненавидишь? – Так. И даже сильнее. – Почему? – Потому что. Мерзко играть чувствами другого человека ради того, чтобы потешить своё самолюбие. У меня всё же есть гордость, и она не позволяет прощать такие ошибки. – Эллингтон, знаешь что? – Что? – Ты – упрямая скотина. – Тварь, – прошипел Рэне, неотрывно глядя в глаза однокласснику. – Мразь нереальная просто. Ненавижу тебя. Кто бы знал, как ненавижу... – Так ненавидишь, что даже хочешь, – Грэхем изобразил кривую усмешку. Убрал одну ладонь от стены, подцепил чужой подбородок и слегка вздёрнул вверх. – Пошёл к чёрту, ублюдок, – выдохнул Эллингтон. – Но ведь хочешь же, – повторил Форс без сомнений в голосе. Он говорил вообще не то, что собирался, когда шёл сюда, но, как всегда, прокрутить всё в голове и сказать вслух – оказалось – две больших разницы. Он почему-то втайне надеялся, что разговор получится цивилизованный, без оскорблений и взаимных упрёков. Втайне даже рассчитывал на то, что Рэне переступит через свою гордость и перестанет вести себя, как айсберг, никогда не видевший солнца, холодный и неприступный. Но Эллингтон не собирался отступать от своих убеждений. Он вбил себе в голову мысль, что это всё игра. Раньше было игрой, а теперь почему-то получило продолжение. Только вот цель нового раунда никак не мог определить. Если Грэхем предложил встречаться другому человеку, то почему никак не оставит в покое его? Почему он продолжает его преследовать и провоцировать на скандалы? Или это особый вид садизма? Видимо, да. – Зачем ты это делаешь? – спросил Рэне. – Второй этап спора? – Вовсе нет. – Тогда я теряюсь в догадках. – Я просто... «Не могу тебя забыть. Просто люблю тебя». Эти слова так и рвались с языка, но Форс снова не смог озвучить их вслух. Хотя бы потому, что опасался чужой реакции на них. Того, что Эллингтон прямо здесь и сейчас начнет хохотать над ним, а потом ещё протопчется грязными подошвами по его чувствам. Истинным чувствам, что стоит особо подчеркнуть. – Просто мудак, – подсказал Рэне. – Ненавидишь, значит, – протянул Грэхем. – Мы уже выяснили, что да. – Ненавидь ещё сильнее, – попросил Форс. Эллингтон собирался спросить, за что именно, но не успел, потому что его поцеловали. Стремительно, не давая времени на размышления, на попытку воззвать к рационализму. Он не растерялся в первый момент, а отреагировал так, как вообще-то и мог отреагировать на данный поцелуй. Прижался ещё сильнее, отстраняясь от стены и прильнув к Грэхему, цепляясь ногтями в рукав форменного пиджака, закрыв глаза и практически растворяясь в поцелуе. Чувствуя, как одна ладонь ложится на талию, вторая на затылок, притискивая до боли. Но туман растворился так же быстро, как и завладел разумом изначально. Потому что перед глазами вновь возникло лицо Паркера, рассуждавшего о перспективе отношений. И в этот момент стало до безумия обидно за свою дурость и невозможность практически сопротивляться. За стремительную тягу к человеку, который этого не заслуживает. Рэне попытался вырваться из этих ядовитых объятий, вытер рот тыльной стороной ладони и проорал: – Отпусти меня, Форс! Отпусти же! А Грэхем безвольно разжал руки, давая свободу. Не понимая, какую именно свободу у него просят. Не столько физическую, сколько освобождение души от тех нитей, что ещё связывали Эллингтона с ним. Тянулись от одного к другому. Эти нити следовало разрезать моментально, облить керосином и сжечь, но... На самом ли деле, следовало? – Ненавижу тебя, – произнес Форс, понимая, что это совсем не то, что он хочет сказать. Не то, что должен сказать. Но получалось только это. – Ненавижу, – повторил громче. – Зачем ты вообще пришёл в «Вестон»? Чего тебе в прежней школе не училось? Ты разве не видишь, что ты здесь лишний! – Не тебе это решать. – Жаль, что не мне. Будь мои родители в попечительском совете, ты бы вылетел отсюда, как пробка из бутылки. – Но они не в попечительском совете, – засмеялся Рэне. – И знаешь, что? – спросил Грэхем. – Что? – А то, что ты был прав, страхоёбина рыжая. После общения с тобой ни на одного мужика не потянет. Если я однажды и решусь с кем-то связать свою жизнь, то это будет девушка. Девушка! Ради такого случая даже найду тебя и пришлю приглашение на свадьбу. Порадуешься за меня, чучело. Он не стал дожидаться ответа на свою реплику, развернулся и пошёл прочь, как можно дальше от этого человека, который одним фактом своего существования отравлял ему жизнь. Форс готов был его уничтожить и растерзать, но вместе с тем осознавал, что сейчас произнес непростительные слова. Будь он на месте Эллингтона, он бы никогда не простил ничего подобного. Грэхем не оборачивался, потому не видел, каким потухшим взглядом его провожают. Он приходил сюда с иной целью. Даже не рассчитывал помириться, но и не думал, что своими словами только усугубит положение. Форс был уверен, что Эллингтон ответит отрицательно на вопрос о ненависти, но получил «да» вместо «нет», и это его практически уничтожило морально. И последние крохи самообладания исчезли, ничего от них не осталось, только отторжение и навязчивая мысль, что сука никогда не изменится. Стоит ей только почуять кобеля, как она тут же с визгами бросится к нему, так же и рыжая тварь, которая сначала с таким энтузиазмом взялась отвечать на поцелуй, а потом вдруг начала вырываться и орала, чтобы отпустил. Он отпустил. Навсегда. На все четыре стороны... Ему катастрофически не хватало опыта в отношениях. Нормальных, крепких отношениях, когда люди учатся разрешать конфликты миром, не превращая один маленький повод в проблему мирового масштаба, не раздувая его до гигантских размеров. Ему негде было учиться этому, потому что и отношений, как таковых, у него не имелось. Эрик со своей Эммой как-то лавировал в мире неприятностей, и при этом отношения у них были не совсем тихие и спокойные. Грэхем видел, что кузен, на самом деле, далеко не такой спокойный, как кажется на первый взгляд. Он видел Эрика в разных состояниях, и гнев Фостеру тоже был доступен. Однако кузен умел находить выход из тупиковых ситуаций, а он с каждой новой попыткой только усугублял положение, ничего не улучшая. Вот, если бы он сейчас не начал орать, а просто сказал о любви? Как тогда сложилась бы ситуация? Чем всё могло обернуться? Если бы где-то поблизости было пепелище, Форс, наверняка, отправился бы туда и сейчас посыпал голову пеплом. Отношения с Эллингтоном и так находились в подвешенном состоянии, а сейчас разорвались последние ниточки, удерживающие их от падения. И вернуть ситуацию в прежнее русло не было ни малейшей возможности. Поднявшись на свой этаж, он добрался до комнаты, открыл дверь ногой, бросил сумку с вещами куда-то в угол и рухнул на кровать, закрыв лицо руками. Уильям посмотрел на это сначала со скептицизмом, потом со снисхождением, и только с третьего взгляда до него дошло, что соседу действительно плохо. Признаться, в таком состоянии Саммерс Грэхема видел впервые, а потому даже слов подходящих не мог найти, чтобы обратиться к соседу. – Вижу, ты поговорил, с кем хотел, – осторожно произнес Уилл, опасаясь того, что сейчас ему в голову полетит метко пущенный ботинок. Но Форс и этого не сделал. Он отвернулся лицом к стене и шумно выдохнул. – Поговорил, да. – Судя по твоему виду, разговаривали вы исключительно мирно. – Я хочу, чтобы он убрался из этой школы. – Я уже говорил, что ничего не могу сделать. – Твой отец входит в совет. – И что с того? – Не пытайся выглядеть тупее, чем ты есть, – произнес Грэхем, но не надменно, как говорил обычно, а устало. Словно на него обрушилась вся тяжесть мира, и он вынужден решать эти проблемы в одиночку, а ассистенты все, как один, исключительные идиоты попались. – Значит, ты переоцениваешь мои умственные способности. – Когда выгодно косить под дурака, ты это делаешь. Ты же прекрасно знаешь, чего я хочу. – Нет, – хмыкнул Саммерс, встав в изголовье чужой кровати и посмотрев на Форса. – Я не знаю. Грэхем вновь лег на спину и слегка запрокинул голову, чтобы посмотреть на соседа. Разумеется, тот ухмылялся. Даже в этот момент не мог обойтись без клоунады. – Твой отец является членом попечительского совета, значит, он может сделать так, что Эллингтон покинет стены «Вестона» в самые кратчайшие сроки. А для полноты эффекта хорошо бы в личное дело какую-нибудь дрянь вписать, от которой он не отмоется. – Например? – Распространение наркотиков на территории школы, – предложил сходу Форс. – Какая-то доля правды в этом есть. – Реально? – Да. – Он действительно занимается чем-то подобным? – Ты же на него подсел, – хмыкнул Уильям. – Не смешно, – отрывисто, коротко произнес Грэхем, поднявшись на ноги. – Я не шутил. – Не беси меня. – Правда глаза колет? – Никакая это не правда. – Да ладно? Ты же повернулся на нём. Но поскольку признавать это – для тебя страшно и, кажется, даже стыдно, ты будешь бегать по потолку и орать, что мечтаешь о его исчезновении. При этом если он исчезнет, ты же первый об этом и пожалеешь. – Никогда. – Лги дальше. – Ты можешь его убрать отсюда? – Нет. – Можешь! Но просто не хочешь этого делать. Нервы были просто на пределе. Грэхем больше не мог молчать, его несло. Он сам не понимал, что творит, но энергия настойчиво требовала выхода, а, поскольку мозги, несмотря на злость, воспринимали реальность более или менее адекватно, в драку с Саммерсом он не торопился лезть, чтобы потом самому из «Вестона» не полететь. А Уильям мог нечто подобное из мести организовать. – А почему я должен это делать? Потому что ты никак не разберешься со своими отношениями? Да мне на них наплевать, – Саммерс тоже не сдерживал эмоции и орал в полный голос. – Или это новая традиция такая? Я обязан вышвырнуть из школы всех неугодных тебе людей? Список составишь? Или по наитию будем выгонять? Тот не так посмотрел, этот не так ответил, третий не так отсосал. – Это вообще никаким боком сюда не относится! – Да? А мне кажется, что очень даже относится. Боишься представить, что он перед кем-то другим на коленки опустится. Хочешь заставить его ревновать, а сам с ума от ревности сходишь, хотя он сейчас вообще никаких поводов не даёт. – Он блядь по натуре своей. – Ты тоже, – авторитетно выдал Уильям. – С чего бы это? – С того. Не кажется, что у тебя какие-то тупые критерии? Тот факт, что ты не трахаешься в пассиве, не делает тебя образцом целомудрия. – То есть, ты на его стороне? – В этой ситуации – да. – Отлично вообще, – прошипел Форс. – Даже друзей у меня, получается, нет. – Ты хочешь, чтобы он исчез из твоей жизни раз и навсегда? Отлично! Сделай вид, что его не существует. Перестань замечать, перестань цеплять. Чтобы человек исчез из твоей жизни – не обязательно ломать его будущее. – А я собирался ломать? – Нет, что ты. Выставить из школы, предварительно вписав какое-нибудь дерьмо в личное дело – это отличный старт. Самое лучшее, что ты можешь для него сделать. Знаешь, не люблю давать советы, всё равно их редко кто-то слушает, но сейчас не могу утерпеть. Перестань уже думать членом, а включи мозги. Впрочем, сомневаюсь, что у тебя это получится. – Почему это? – Потому что родители воспитали не так, как следовало бы. Золотой мальчик привык к тому, что всё идёт так, как ему того хочется. Эгоист и самовлюбленная сука, которая хер положила на чувства других людей. За себя готова всем глотки перегрызть, а того, кого вроде как любит, готова утопить, не получив взаимности. Хочешь доказательства дружбы? Хорошо, получишь. Три недели, и я убираю отсюда Эллингтона. Извини, но в личное дело ничего вписывать не буду, просто устрою ему перевод в другую академию. Сам понимаешь, Эллингтоны тоже не пальцем деланы, и они быстро поймут, откуда дует ветер. Рот им не заткнёшь, и тогда академию будет трясти так, что чертям в аду станет жарко. Но я уберу Рэне. Жди. Только сам же взвоешь в тот самый день, когда он исчезнет с территории академии. Я на это готов не жалкие сто тысяч, а всё состояние своей семьи поставить, – на одном дыхании выпалил Уилл, после чего покинул комнату, хлопнув дверью со всей дури. Грэхем остался один. И в этот момент ясно понял, что Саммерс был прав. Разумеется. Он ведь рассуждал рационально, а не на эмоциях. Но догонять Уилла и просить изменить решение, Форс не собирался. Так будет правильнее. Так будет лучше. Вот только для кого?