Пять поводов для ненависти, десять причин для любви

– Хочешь шоколадку? – раздался голос у самого уха, а перед носом замаячила яркая упаковка. – Какую ещё шоколадку? – устало спросил Грэхем. – Вкусную. Молочную с орехами. – И что для этого надо сделать? – Представляешь? Ничего! – И не будешь придумывать квесты, как в детстве, гоняя меня по всей школе? – Да ты сейчас и не побежишь, – хмыкнул Эрик, положив шоколадку на стол и присев рядом с кузеном. – Правильно. Я могу пойти и купить себе две. Или три... – Ты можешь, да, – Фостер не удержался и потрепал Форса по волосам. Грэхем фыркнул возмущенно и принялся расчесываться пятерней, стараясь вернуть себе товарный вид. Со времени его эпичного разговора с Эллингтоном, а после – с Саммерсом, прошло три дня, но, казалось, что целая вечность. Уильям с ним не разговаривал, Рэне – тем более. Обстановка в классе была накалена до предела. Казалось, стоит только чиркнуть спичкой, как полыхнёт всё вокруг. Эллингтон смотрел на одноклассника, и каждый раз вспоминались слова старосты: «Знаю, что глупо менять школу сейчас, но тебе лучше уйти. Так будет лучше для вас обоих. Через три недели у тебя будет некий вынужденный отпуск. Неделя на размышления, тогда и примешь решение, что делать со своей жизнью». Нетрудно было догадаться, кто стоит за этими действиями и кому так мешает присутствие Рэне на территории академии. – Только не начинай опять, – протянул Форс. – Я и не собирался, если честно. – Я больше никогда не подойду к нему. – Знаю. – И не проси. – И не прошу. – Эрик. – Да? – Прекрати меня троллить. – Я, правда, считаю, что это правильное решение, так что искренне с тобой соглашаюсь, – отозвался Фостер, разрывая упаковку и разламывая шоколад на кусочки. – Эй, это же моё, – возмутился Грэхем. – Я и не отбираю. – Но... – Кушай, ребёнок, – произнес Эрик, поднося пару долек к чужому рту. – Братик, – протянул Форс. – Да? – невинно поинтересовался Фостер. – Тебе не кажется, что со стороны это смотрится странно? – Что именно? – Твои действия. – Это фан-сервис, – усмехнулся Эрик. – Давай, братишка, ешь. Только пальцы мне не облизывай, а то это точно будет странно смотреться. – Тогда ещё и вот так сделаем, – Грэхем не придумал ничего лучше, чем положить голову на колени кузену. – Чтобы окружающие совсем в осадок выпали. – Мы в беседке одни. – Ничего. У нас ещё много времени. Кого-нибудь, да смутим. Братишки-инцестники. – Форс не удержался и захохотал. – Да ешь уже, – проворчал Фостер, запихнув ржущему кузену пару долек шоколада в рот. – Спасибо. – На здоровье, – усмехнулся Эрик, потрепав брата ещё и по щеке. – Так странно, – протянул Грэхем. – Странно? – Что мы с тобой нормально разговариваем, не цапаемся. И ведём себя так, как в детстве. – Не скажи. – Что не так? – В детстве кто-то постоянно метил мне лопаткой по голове. Сейчас этого вроде нет. – Я чисто об ощущениях. – Понимаю, – произнес Фостер. – Правда, есть что-то схожее с теми временами. – Хочу вернуться в тот период, когда меня не особо волновали чувства и прочая муть. – Кто-то в четыре года задирал юбку соседской девочке, – Эрик прикрыл половину лица рукой. – Напомнить тебе, кто это был? – Мне было интересно. – И как? Любопытство удовлетворил? – У нее были дико сексуальные трусы с изображением ёжиков. – Кого? – на этот раз от хохота не удержался Фостер. – Ёжиков, – повторил Грэхем. – Честно тебе говорю. Это было совершенно потрясающее зрелище, которое до сих пор не оставляет меня равнодушным. – Нельзя столько ржать, – произнес Эрик и вновь захохотал. – Так и кто из нас ржёт? – По очереди. – Что ты принёс? – Шоколадку. – Точно? – Вроде да. – А такое чувство, что там есть ещё что-то. – Почитаем состав? – А? – Ага. Кузены снова переглянулись и снова заржали, при этом сами не понимали, над чем хохочут. Видимо, поймали то самое настроение, которое принято характеризовать несколькими словами: «смешинка в рот попала». Создавалось впечатление: стоит только показать палец, чтобы снова раздался взрыв дикого хохота. – Теперь минутка серьёзности, – произнес Фостер и замолчал. – Только минутка? – Можно больше. – Ты всё-таки хочешь поговорить об Эллингтоне? – Грэхем поднял глаза на своего кузена. Эрик посмотрел на него серьёзно и кивнул. – И что ты мне скажешь? – Ничего. Я хочу услышать то, что скажешь ты. – Относительно? – Как ты дошел до мысли, что его необходимо выгнать из «Вестона» с позором? Зачем тебе это? Осталось ведь совсем немного. Пара месяцев, и мы уже не школьники. Это глупо – прямо сейчас собирать манатки и убегать от ответственности за то, что вы натворили. – Мы с Уиллом? – С Рэне. – С ним я ничего общего иметь не хочу. И видеть его не хочу. Понимаешь? – Форс как-то стремительно растерял беззаботность и стал снова собранным и, в какой-то степени, печальным. Естественно, для Фостера эти перемены не остались незамеченными. – И слышать. То есть хочу, но не могу. Стоит только ему появиться на горизонте, как меня выносит просто. Не могу. Я устал смертельно, а всё потому, что влюбился в идиота. Самого настоящего идиота, который дальше собственного носа не видит и не хочет хоть немного расширить свой кругозор. Он только и делает, что хватается за одну и ту же фразу, как утопающий за соломинку, не понимая, что не только не спасется, но и меня за собой утянет, если так будет продолжаться. Пари, пари... Он только и может, что об этом пари рассуждать, ничего больше. И не волнует его, что я уже в начале второй недели готов был признать себя проигравшим и все деньги Уиллу отдать. Я после того, как правда открылась, готов был за ним ползти, чтобы он понял меня или попытался хотя бы, а не корчил из себя страдальца за благое дело. Да, я сказал, что он ко мне приползёт, но... Я же первый и приполз. Как та лошадь, что к дереву привязывают, а она на свободу рвётся, пытался разорвать нить, которая меня удерживала, и шёл к нему, а он... Что сделал он? Только холод, только ненависть, только попытки меня унизить. Раз я это затеял, я должен страдать. И я страдаю. Но я страдаю втихую, а не так, как он. Я ненавижу его за то, что он существует. За то, что пришёл когда-то в «Вестон». За то, что мы с ним пересеклись, но он не оттолкнул, а решил играть и тешить самолюбие. Почему за то, что его другие бросали, должен расплачиваться именно я? Почему он не может признать ошибки и хотя бы попытаться. Один, ничтожный шанс – это всё, что мне было нужно. А сейчас... Сейчас я хочу только, чтобы он свалил и никогда не появлялся в моей жизни. Он говорил, говорил и говорил, не желая остановиться хоть на секунду. Глотая окончания, иногда сбиваясь от переизбытка эмоций, но Эрик не перебивал кузена. Внимательно слушал, понимая, что Грэхему необходимо выговориться, а не держать свои переживания внутри. Он и так слишком долго молчал, слишком долго метался в поисках кандидатуры, которая могла бы выслушать. Но посторонним людям о подобном было не с руки рассказывать, а Эрик... Кузена Форс почему-то всерьёз не воспринимал, считая, что тот обязательно будет обсуждать его с Рэне. Но, судя по всему, даже Фостер уже устал от непробиваемой тупости своего соседа. Или же просто проникся чувствами Грэхема. – Рыжие всю жизнь заставляют тебя страдать, – произнес Эрик. – Да суки они, – усмехнулся Форс. – Мне давно следовало это понять. – Всё будет хорошо, обязательно, – пообещал Фостер. Вообще-то не был в этом уверен, но обещал. В любом случае, он понимал, что вечно сходить с ума и мучиться от своих чувств Грэхем не сможет. Пройдёт время, и он рано или поздно перегорит. Перестанет думать об Эллингтоне, а, потеряв его из вида, вообще быстро оклемается. – Ненавижу рыжих, – прошипел Форс. – Ты их любишь. Но тебе с некоторыми из них просто не везёт. – И это мягко сказано. – Да, – выдохнул Эрик. – Мягко. – Шли бы они лесом. – Пойдут. – Бляди. – Они самые. – Хватит меня передразнивать. – Я просто соглашаюсь, – пожал плечами Фостер. – Ты помнишь Альбу? – спросил Грэхем. – Ещё бы. Как такую забудешь? – вопросом на вопрос ответил Эрик. – Думаю, и ты никогда не сможешь отмахнуться от неё. – Она просто никогда меня не оставит. – Наверное, так и есть. – Я бы хотел о ней многое сказать, но... – О мёртвых или хорошо... – начал Фостер. – Или ничего, – закончил за него кузен. – Именно. На время оба замолчали, поняв, что ничего хорошего произнести не смогут. Оставался только один вариант – промолчать. И оба не произносили ни слова. Казалось, что даже погода уловила настроение родственников, и потому небо помрачнело, а солнце скрылось за облаками. У каждого человека, даже самого прекрасного, есть свой скелет в шкафу. А в наш век лицемерия и двуличия эти скелеты – обязательный атрибут и аксессуар, как капля духов, нанесенная элегантной леди на шею и запястья. Даже тот, кто в глазах общественности старается быть хорошим, зачастую скрывает в своем шифоньере не один, а несколько скелетов. Грэхем образцом никогда не был, и потому неудивительно, что у него подобные сюрпризы в шкафу тоже имели место быть. Он старался вспоминать об этом, как можно реже, но у него не получалось. Альба Уолкер давно перестала быть его девушкой, но место персонального ночного кошмара прочно за собой застолбила, и ни с кем делить его не собиралась. Видимо, ей нравилось мучить Форса не только наяву, но и находясь по ту сторону. Она вцепилась в Грэхема и никому не хотела отдавать, считая, что единственная достойна его внимания. Конечно, сделала это в переносном смысле, но всё-таки. Форс пытался её забыть, но раз за разом терпел фиаско, потому что, в какой-то мере, чувствовал себя виновным в смерти девушки. Длинные рыжие волосы и яркие зеленые глаза. Россыпь веснушек на носу, щеках и даже на плечах. Море обаяния и одна пагубная страсть. Причем, это пафосное высказывание о пагубной страсти не было лишь попыткой завуалировать какую-то милую привычку. Не было кокетством, это было реальной проблемой, которая действительно угнетала Грэхема, но он никак не мог исправить положение. Он мог только наблюдать со стороны за тем, как медленно погибает его подруга, точнее, сама себя убивает. Они встречались недолго, но, расставшись, сохранили теплые отношения. И вроде бы даже нормально общались, а потом начался ад. Он продолжался почти три года и закончился бесславно и глупо. Лужей блевотины, белыми дорожками на столе, стеклянным взглядом в потолок и диагнозом судмедэксперта: «передозировка». И все три года, пока Альба шла к этому, основной удар на себя принимал Грэхем. Звонки и молчание или же, наоборот, истерики в трубку, угрозы покончить с собой, если он не приедет сейчас же. Когда он был на каникулах, конечно, мог приезжать, но, когда шли учебные триместры, никто не торопился его отпускать. Форс пытался достучаться до девушки словами, но разум, затуманенный химической дрянью, отказывался принимать постороннюю информацию. Грэхем не был человеком, которого мисс Уолкер любила до умопомрачения. Он вообще для неё был собачкой на привязи, которую можно иногда с поводка отпускать, а потом снова притягивать к ноге. Отбрасывать от себя пинками и опять подзывать. Когда Форс всё-таки срывался с места и мчался к ней, его могли и принять с нежностью, а могли едва ли не с лестницы спустить, обкладывая матом и пытаясь располосовать лицо. Скачки настроения были прости жуткими. Сейчас Альба смеется, через пару минут уже рыдает навзрыд. А Грэхем пытался её успокоить, уворачиваясь от тарелок, бутылок, туфлей, которыми девушка в него кидала, если была особенно зла. Служил жилеткой, когда это требовалось, и с ужасом смотрел на то, во что превращает свою жизнь его бывшая девушка. Форсу казалось, что это никогда не закончится. Уолкер три раза ложилась в клинику, пыталась излечиться от своей зависимости, но эффект получался кратковременный. Девушка снова срывалась, снова покупала заветный порошок и создавала сама себе иллюзию счастья. И однажды переборщила. Случилось это не так давно, в прошлом году. Стоя на похоронах, сжимая в руках корзину с белыми тюльпанами, Грэхем чувствовал себя смертельно уставшим, а ещё почему-то не мог избавиться от ощущения, что покойница не только лежит в гробу, но и находится за его спиной. Стоит, обнимая его одной рукой, вторую положила на плечо и слегка сжимает его своими наращенными ногтями. Подбородок устроился на том же плече, и волосы сейчас щекочут его щеку, а привычный голос шипит: – Ты всегда принадлежал мне. И будешь принадлежать. В какой-то степени эта поза была Форсу знакома, даже слишком хорошо знакома. Девушка обнимала его так после секса и действительно шептала нечто похожее. Неизвестно, насколько она любила Грэхема и любила ли вообще, но говорить об этом не забывала. Звучало не очень правдиво, но воодушевляющее. Так что запомнилась Альба Форсу вовсе не «цыганскими» поцелуями, первым сексом, рыжими волосами и самыми длительными отношениями, но и тем, что пила кровь Грэхема не хуже вампира. Причем, не аккуратного кровососа, который старается не причинять своей жертве боли, а того, что стремится разорвать шею в клочья. С особой изощренностью. Добавляя, как можно больше боли. Она запомнилась ему скандалами, отчаянием, обвинениями, упреками за то, что он – ничтожество, которое ничего не может в этой жизни. Упреки были странными. Если бы Альба находилась в трезвом уме, она и сама бы это поняла, но в таком состоянии она практически никогда не находилась. Золотая девочка, которую сгубила вседозволенность. О том, какую роль она сыграла в его жизни, Форс предпочитал не рассказывать окружающим. Об этом знал сам Грэхем, он этом знал Эрик. Знали родители обоих, а остальным не следовало вмешиваться. Однажды Форс поймал себя на мысли, что мог поведать обо всём Эллингтону. Теперь понимал, что правильно поступил, воздержавшись от излишней откровенности. Рэне – не тот человек, которому можно открыть душу, не боясь, что туда со вкусом нахаркают. В конце концов, чем он сам отличается от Альбы? Идеальное её воплощение или, правильнее сказать, продолжение. Свои чувства на первом плане, свои переживания превыше всего, а все остальные – грязь под ногами, которая слова доброго не стоит. Разве что зависимость иного типа. Уолкер прочно сидела на «белой смерти», а Эллингтон тащится от секса, причем личность человека, с которым будет секс, вообще никакой роли не играет. И, если Альба, будучи даже не любовью всей жизни, а первым подростковым увлечением, всё внутри своими выходками перевернула и растерзала на мелкие клочки, что можно говорить о Рэне? Он ведь бил уже не по цельному, а по заново собранному полотну души, сшитому из остатков материи, а потому – абсолютно не прочному. Принято считать, что под влиянием тех или иных обстоятельств формируется личность человека. Стоит только попасть в какую-то сложную ситуацию, как человек начинает стремительно взрослеть, и, когда будет найдено решение из, казалось бы, безвыходной ситуации, он уже изменится. И станет Личностью, именно с большой буквы. С Грэхемом всё складывалось иначе. Пройдя через испытание сначала любовью, а после – дружбой с Альбой, он не только не повзрослел, а наоборот, предпочел детство взрослой жизни. Так было легче, так было проще. Ему не нужно было принимать решения, брать на себя ответственность и винить себя в последствиях. Один поступок он уже совершил. Точнее, не совершил, когда не откликнулся на зов Уолкер, не бросил всё и не приехал к ней. Теперь, время от времени, возвращаясь мысленно к событиям тех дней, он не мог спокойно думать о своем поступке. Если бы он приехал, если бы он только переступил порог квартиры, услышал визгливые вопли или, наоборот, в очередной раз стал жилеткой, Альба могла выжить. Наверное... Форс понимал, что для девушки любой раз мог стать последним, но продолжал во всём винить себя. И жил с этим грузом на сердце, не зная, куда податься и как избавиться от чужого влияния. – К чёрту обоих, – решительно произнес Грэхем. – Хватит с меня рыжих сволочей. – Теперь начнутся чёрные? Эрик подцепил ещё пару долек шоколада. Одну отправил в рот, вторую протянул кузену. Форс продолжал лежать у него на коленях. Ноги забросил на спинку скамейки, одной рукой доставал до пола, вторую засунул в карман пиджака. Тянуться к шоколаду было неудобно, да и не факт, что Грэхем не стал бы в процессе бездумно хлопать по столешнице. Потому предпочитал принимать еду из рук брата. Вообще-то зрелище, правда, обладало удивительным эффектом. Странно было видеть кузенов именно такими, дружелюбно настроенными по отношению друг к другу. А поза, в которой они находились, вообще могла поразить в самое сердце. Только Форс и Фостер знали, что это – всего лишь способ подурачиться. Если бы в беседке появился кто-то третий, Грэхем не стал бы мигом вскакивать на ноги, и Эрик не стал бы скидывать его со своих колен. В конце концов, каждый судит в меру своей распущенности. Форс, не будучи образцом целомудрия, ничего двусмысленного в данной позе не видел, потому продолжал спокойно лежать. Грэхем долгое время не отвечал, сделав вид, что безумно занят поеданием лакомства. – Почему такой вопрос? – спросил, прищурившись. Кузен посмотрел на него глазами невинной овечки. Для полноты эффекта не хватало только ресницами похлопать. – Просто так. – Брось, родственник, – усмехнулся Форс. – От скуки банальной ты ничего не делаешь. – Ладно, расколол, – признался Фостер. – Просто пересекался с Макгиланом. Меня порадовали новостью, что станут моим родственником в ближайшее время. Иных вариантов, кроме как того, что ты теперь с ним встречаешься, не нашлось. – А ты с ним общаешься? – изумился Грэхем. Вот уж чего он точно не ожидал, так это новости о близком знакомстве утонченного и безмерно аристократичного Эрика с таким человеком, как Паркер. Они вообще не были похожи ни в чем, и создавалось впечатление, что при встрече кузен никогда не подаст руки такому человеку. Но Фостер, оказывается, умел удивлять. Неслабо так удивлять. – Пересекались пару раз. – В школе? – Нет, за её пределами. – Только не говори, что он какой-нибудь родственник Эммы, и мы с ним породнимся. – Он родственник Эммы, – произнес Эрик невозмутимым тоном. – Правда? – Шучу, – Фостер щелкнул брата по носу. – Разумеется, нет. Просто мы одновременно посещали семинары по психологии. Помнишь, я одно время хотел изучить эту кухню изнутри, вот и отправился на курсы? Макгилан тоже там отирался. А, поскольку мы более или менее были знакомы, то и на семинарах предпочитали держаться поблизости. Остальные посетители не подходили нам по возрастной категории, потому пришлось общаться. – И как впечатления? – Выбирать ты совсем не умеешь. – А то я не знаю, – вздохнул Форс. – Мне вообще в любви не везёт. Никогда не везло. – Мне кажется, что я уже слышал от кого-то подобное. – Он часто капал тебе на уши? – О тебе ни слова. О других – да. – И как ощущения? – Психологи не имеют права разглашать конфиденциальную информацию. – Да ладно, брось. Ты же не настоящий психолог. – Это не снимает с меня ответственности. – Ты всегда был слишком ответственным, – произнес Грэхем с преувеличенным осуждением. – Там есть ещё шоколадка? – Есть. – Дай кусочек, пожалуйста. Эрик протянул остаток кузену. Форс улыбнулся и откусил немного. – Но, знаешь, меня кое-что напрягает, – Фостер оперся локтями на столешницу и посмотрел куда-то вдаль, а не в лицо родственнику. – Вот ты говоришь, что собираешься встречаться с Паркером, но я точно помню, что он гетеросексуален до мозга костей. На одном из занятий просто касались темы подростковой гомосексуальности, и мы потом с Макгиланом разговорились в коридоре. Он сказал, что его мужчины не привлекают и никогда не будут привлекать. А теперь такой поворот. Или я чего-то в этом мире не понимаю, или же... Нет, не знаю. – Он, по-прежнему, любит девушек, – ответил Грэхем, покончив с шоколадом и потянувшись за платком, чтобы вытереть губы, на всякий случай. – Но... – Это я его попросил. Просто хотелось проверить реакцию Эллингтона на свои новые отношения. И так получилось, что самой оптимальной кандидатурой на роль нового любовника мне показался Паркер. Не тебя же просить, в конце концов. И уж тем более – не Уилла. А с другими я близко не общаюсь. Выбирать из кого-то реально влюбленного не хотелось, потому что в отношениях, как таковых, я не нуждался и не собирался изменять Рэне. Раз уж я был так решительно настроен. Зря. Рыжие – это моя смерть. Они убивают во мне веру в людей. – Возможно, обыкновенное совпадение? – Два раза?! – Так говоришь, словно двадцать два. – Мне и этого хватило за глаза. – Будь Эллингтон шатеном или блондином, ты бы на него ни за что не посмотрел? Даже, если бы тебе заплатили? – Много? – Что? – Заплатили много? – Как и в вашем случае, сто тысяч. Форс попытался изобразить бурную мыслительную деятельность, а заодно потренировать воображение, представив Рэне с блондинистыми волосами. И сразу вслед за этим – с темными. Да, конечно, это было немного не то. Всё-таки яркий цвет волос играл ему на руку, придавая внешнему облику ещё больше очарования, чем какой-то иной. Но... он не был определяющим. Интересовала всё-таки личность, а не пигменты, придающие оттенок шевелюре. – Посмотрел бы, – произнес Грэхем. – Вот видишь. – Но мне всё равно не везёт с рыжеволосыми. – Между Альбой и Рэне у тебя были ещё две рыжие подружки. И? – Вдруг они были крашеными? – Та, что с веснушками – вряд ли. – Значит, она в душе была брюнеткой. – Вот так всегда, – закатил глаза Фостер. – Лишь бы спорить. Боишься посмотреть правде в глаза, потому что это никакая не закономерность, а именно банальное совпадение. Согласен, что его нельзя назвать счастливым, но всё-таки оно, отнюдь, не тождественно традиции. Цвет волос не влияет на мозг. Все эти анекдоты про блондинок... Форс хихикнул, покосившись на брата. Эрик одарил его хмурым взглядом, понимая, о чем именно подумал Грэхем, и что спровоцировало приступ смеха. Всё-таки у Фостера волосы как раз светлыми и были. Светло-светло русыми, но и не такими белыми, как у альбиносов. А вот ресницы и брови ему достались на несколько тонов темнее, потому лицо было достаточно выразительным. – И ваша с Эллингтоном проблема в том, что начали вы свои отношения не с того. Я не стану говорить тебе о первой вашей проваленной попытке, потому что она совсем странно начиналась, если верить моему соседу. Вторая попытка, кажется, получилась ещё плачевнее, чем предыдущая. Пари – не лучший способ сказать о своих чувствах, знаешь ли. Думаю, ты и сам всё это понимаешь. Но изменить что-то уже не в силах, потому не станем топтаться по прошлому. Просто констатируем факт, что это было глупо. С обеих сторон. Если он знал о пари, мог бы сразу сказать, а не затягивать с этим делом. Или наоборот подождать, не делая поспешных выводов. – Но я всё равно не меняю своё мнение. – Которое из них? – Не пойду к нему больше. – И не надо. – Почему ты так думаешь? – Потому что. – Эрик... – Да? – Не темни. – Просто думаю, что не стоит стучаться в закрытые двери. Всё равно никто не откроет. Если он осознает, что любит тебя, сам и придёт. Если для него превыше всего – престиж, то тогда у вас точно ничего не получится. Гордость – отличное качество характера, но иногда им всё же следует поступиться. – Надеюсь, он до этого дойдёт сам. – Намекаешь на то, что мне не стоит вмешиваться в ваши отношения? – Вроде того. – Я и не собирался. – Точно? – Честное слово, – сообщил Фостер, приложив ладонь к груди. – Вообще не считаю нужным – вмешиваться в чужие отношения. Если ты понимаешь, о чём я. Он выразительно посмотрел на кузена, а тот широко улыбнулся, понимая, о чём именно с ним говорят. Намекают на то, что он скотина этакая, раз тянул свои руки к Эмме чисто из спортивного интереса. В любом случае, сейчас Эрик относился к тому происшествию немного проще. Но в первый момент готов был свернуть родственнику шею. – Понимаю, – ответил, не прекращая ухмыляться. – Вот и отлично. – Пить хочу, – произнес Грэхем. – Воды нет? – Как видишь, нет. – Плохо. Придётся идти в столовую. – Идём, – согласился Фостер. Форс поднялся со скамейки, потянулся и вновь изобразил улыбку. Всё-таки Эрик был не таким уж плохим собеседником. А вообще-то, самым лучшим. В столовой, получив свою бутылку с минералкой, Грэхем открутил крышку и собирался сделать несколько глотков, когда рядом раздалось выразительное покашливание. Форс скосил взгляд и заметил рядом Паркера. – Знаешь, я тут подумал над твоим предложением, – произнес Макгилан. – И даже собирался согласиться. Но по последним данным, это уже не требуется. Говорят, что Эллингтон вроде как переводится из «Вестона». Пока информация не проверенная, но что-то такое висит в воздухе. На грозу похоже. Предчувствие беды. Нет? – Ты утверждаешь или спрашиваешь? – немного недовольным тоном спросил Форс. – Сам не знаю. Но отец сегодня говорил, что один из учеников, возможно, покинет стены «Вестона». Представляешь, я даже не сомневался, что услышу фамилию Рэне, если решусь уточнить, кого именно переводят. Это же ваши с Уиллом проделки? – Какое тебе дело? – Мне? Абсолютно никакого, – честно признался Паркер. – Просто подумал, что это слабость какая-то. Избавляться от человека таким способом. Да, разумеется, нет человека – нет проблемы. Но ты же сильный. Я не о физических данных. Ты не размазня, и знаешь себе цену. Ты можешь перешагнуть через неудачные отношения при необходимости. Мне так кажется. Но ты от проблемы бежишь, то есть, пытаешься её обратить в бегство. – Ты решил дать пару советов? – Ага. – С чего бы? – Мне казалось, что из меня вышел неплохой психолог. Всё-таки гены – страшная сила. – Гены? – Стейси Макгилан – моя мать. В магазинах, может, встречал книги по психологии? Она на досуге развлекается. Вот и я развлекаюсь тоже. – Я такое не читаю. – Да? Ну и ладно. Не принципиально. – Так чего ты хотел? – Уже ничего. Просто хотел сказать, что готов был сыграть роль. Но, видимо, это уже лишнее. Паркер стоял спиной к двери, в то время как перед Грэхемом открывался отличный обзор. Он мог видеть всех и каждого, кто входит и выходит из столовой. Потому и сейчас без проблем разглядел в толпе яркую шевелюру. Эллингтон шел, засунув руки в карманы пиджака, и смотрел прямо перед собой, а не по сторонам. Если честно, ему особо есть не хотелось, но он всё равно выбрался в столовую, понимая, что, если ничего не съест сейчас, то вообще про еду забудет. В последнее время аппетит сделал ему ручкой, а вот желание напиться вдрызг почему-то выбралась в доминант. Поскольку возможности купить спиртное не наблюдалось, оставалось только мечтать и успокаивать себя тем, что Форс в сторону трофея теперь вообще не смотрит, сосредоточившись на ком-то другом. Но, правда ли, его это успокаивало? Конечно, нет. – Не лишнее. – А? – удивился Макгилан. – Твоё согласие – не лишнее, – пояснил Грэхем, схватив Паркера за руку и почти отшвырнув к ближайшему столу. – Теперь сиди и не рыпайся. Эллингтон всё ещё лавировал в толпе, когда Форс, решив, что, если начал играть, следует игру довести до конца, принялся воплощать в жизнь свой «гениальный» план. Макгилан, если честно, на такие стремительные действия не рассчитывал, потому слегка подвис, и, когда его поцеловали сразу, стремительно и порывисто, первым делом замахнулся, чтобы врезать Грэхему. За столь короткое время он не успел свыкнуться с мыслью, что Форс не какой-то посторонний мужик, а как бы – его парень, с которым поцелуи и прочие проявления нежности, или, что здесь намного уместнее, страсти, – само собой разумеющееся явление. Но Грэхем быстро перехватил его запястья, а самого Макгилана настолько прижал к столешнице, что парню не оставалось ничего, кроме как сесть на неё и устроиться поудобнее. «Не думай о том, что это увидят другие, – приказал себе Форс, чувствуя множество взглядов, направленных в их сторону. – Думай о том, что это увидит Рэне». Далеко не все взгляды, направленные в их сторону, были заинтересованными или даже восторженными. Среди них были и осуждающие, полные отвращения. Но почему-то люди продолжали смотреть и не отводили взгляд. И среди тех, кто смотрел и не мог отвести глаз, оказался Эллингтон. Он замер на месте, прислонился к колонне и пялился, откровенно пялился на то, что происходит между Грэхемом и Паркером. Если бы смотрел на происходящее непредвзято, он увидел бы, насколько вся сцена постановочная, не имеющая ничего общего с реальной страстью. Достаточно было просто-напросто вспомнить своё отражение в зеркале, когда он лизался с Форсом в актовом зале, и это действо, разворачивающееся сейчас в столовой. Ему почему-то отчаянно захотелось схватить первого попавшегося парня из толпы и тоже начать облизывать ему рот, чтобы перетянуть внимание Грэхема на себя. Но вместе с тем он приходил к выводу, что Форс этого вообще не заметит, потому что ему всё происходящее параллельно, он занят своими делами, своими отношениями и другие его не волнуют. – Обними меня, – прошептал тихо Грэхем. – Зачем? – спросил Макгилан, всё ещё находившийся в расстроенных чувствах. – Чтобы на влюбленного походить. – Блядь, да я сейчас прямо на тебя блевану, – пожаловался тот. – Всё так плохо? – Меня не возбуждают мужики. Будь другом, не суй свой язык мне в рот. – Заткнись, ну, – почти приказным тоном прошипел Форс, снова прижимаясь к его рту. Паркер сглотнул от отвращения, но всё же попытался изобразить страсть. Правда, у него получалось так же отлично, как у девочки-девственницы, насмотревшейся порно, которая воет и орет, изображая восторг, не испытывая при этом ничего, даже отдаленно похожего на оргазм. Форс, вопреки чужим просьбам, попытался засунуть язык в рот Макгилану. Ухватил его за руку ещё крепче и положил себе на талию, под пиджак. «Мать моя, женщина, я сейчас сдохну», – подумал Паркер. Это были последние его цензурные мысли, далее начинался поток непередаваемого мата. Его в этом поцелуе бесило всё. И то, что тискают, как девчонку, и то, что прижимаются к нему своим телом, а тело – вообще не найс. То есть, для парня-то как раз – восторг, но Макгилан ценителем мужской красоты никогда себя не считал. И резкий запах одеколона, и начавшая пробиваться щетина, царапавшая подбородок, и слишком напористые действия вызывали у него исключительно фейспалмы. Но поскольку прямо сейчас он хлопнуть себя по лбу не мог, оставалось наблюдать мысленно за собой со стороны и понимать, что этот театр двух актёров ужасен и сценарием, и игрой. – Он уже ушёл, – донесся до Паркера чей-то чрезвычайно спокойный голос. Грэхем резко отстранился и моментально перестал изображать страсть, поняв, что зритель, ради которого был разыгран спектакль, покинул зрительный зал. С подозрением покосившись в сторону, Макгилан увидел рядом со столом Эрика. Фостер стоял, сложив руки на груди, и задумчиво смотрел то на брата, то на Паркера. – Мы плохо играли? – хмыкнул Форс. – Хуевенько, – подал голос Макгилан, хватаясь за свою минералку и тщательно прополаскивая рот. – Понятия не имею, – признался Эрик. – Но ты же видел, – резонно заметил Грэхем. – Моя реакция не особо важна. Верно же? – В целом, да. – А Эллингтон сбежал, не досмотрев до конца. – Это хорошо или плохо? – Наверное, произвело впечатление, – произнес Паркер, которого до сих пор не покидало желание приложить пылкого ухажера чем-нибудь тяжелым по голове. – Я могу попросить об одном одолжении? – О каком? – Предупреждай, прежде чем начнёшь творить такую херню. – Но ты же мой парень, – расплылся в издевательской ухмылке Форс. – И что? – И то, что его парни обычно именно этим и занимаются, по большей части. А, когда поцелуи ему надоедают, занимаются чем-то другим, – меланхолично выдал Эрик, но Макгилан и так понял, на что ему намекают. – Ну и трэш, – простонал он, всё-таки не удержавшись и хлопнув себя по лбу. – Не волнуйся, в этом плане ты меня не интересуешь, – пояснил Грэхем. – Какое счастье, – произнес Макгилан. – Но у меня к тебе будет одна просьба. – Что за просьба? – В следующий раз будь немного поактивнее. А то как-то совсем пресно, – вздохнул Форс, оставив «возлюбленного» в компании Эрика. – Охуеть. Ничего, что я – натурал вообще-то? – задался Паркер явно риторическим вопросом. – Но ты же сам согласился, – резонно заметил Фостер, проводив двоюродного брата взглядом. – Да, – недовольно протянул Макгилан. «И где были мои мозги?» – подумал про себя.