Пять поводов для ненависти, десять причин для любви

– Твоему соседу лечиться нужно, – фыркнул Грэхем, промакивая волосы полотенцем. Выходка Эллингтона всё ещё не давала ему покоя, хотелось найти рыжую дрянь и отхлестать по щекам не только за то, что придумала какую-то ерунду с дуэлью, но и за то, что устроила на озере. После того, как злость немного улеглась, Форс задумался, насколько необдуманным и рискованным был этот поступок. Если бы кого-то из них приложило веслом или бортом по голове, закончиться прогулка могла весьма трагично. А, если бы кто-то из них ещё и плавать не умел? Что тогда? К счастью, всё обошлось, и отделались все исключительно легким испугом. Ещё Грэхем корил себя за то, что в момент, когда Рэне принялся раскачивать лодку, настолько подвис, что не догадался вытащить одноклассника из воды. Тогда не было бы этого купания, а все тихо и мирно доплыли до берега и там уже поговорили. Хотя, не факт. Скорее Эллингтон выбросил бы их обоих из лодки, а доплыл в гордом одиночестве. В любом случае, Рэне с его стремительными, необдуманными поступками можно было назвать идиотом с большой буквы, не сомневаясь в правильности данного утверждения ни на секунду. Вышеобозначенный идиот где-то таскался, потому не представлялось ни малейшей возможности претворить задуманное в жизнь и приходилось довольствоваться бессильным гневом. И мучиться от неизвестности. Всё-таки дуэль оставалась на повестке дня. Форс и так прикидывал, и этак, но всё равно не понял, что там может произойти. Эллингтон, что, собирается снять наконечник со шпаги и всё-таки прирезать одноклассника? Или что? В таком случае, зря рассчитывает на победу, потому что фехтовать он не умеет. То есть, умеет, но не настолько хорошо, чтобы вырвать победу из рук Грэхема. Или пистолеты? Но где он их возьмёт? Да и ко всему прочему, не настолько же он идиот, чтобы вот так решиться на убийство? Грэхем усмехнулся. Если судить по выходке с лодкой, но, видимо, именно такой. – Но ты же ждал чего-то подобного. Разве нет? – усмехнулся Эрик. – К тому моменту, когда он решился на ответственный шаг, я уже перестал ждать. И вообще-то неплохо думать о последствиях своих поступков. А, если бы я себе голову проломил? Или Паркер? В сотрясении мозга, кстати, тоже мало приятного, если уж на то пошло. А оно тоже успело засветиться в перспективе. – Теперь будешь знать, что рядом с водоемами лучше его не провоцировать. – На всю жизнь запомню, – произнес Форс, скомкав полотенце и бросив его прямо в раковину. – Поросенок, – покачал головой Фостер, забрав полотенце и повесив его на крючок. – Педант, – хмыкнул Грэхем, опираясь ладонями на край раковины и глядя на отражение в зеркале. – Возможно. – Не возможно, а так и есть. – Зато меня не вызывают на дуэль, – резонно заметил Эрик, с торжеством посмотрев на кузена. Форс после этой реплики слегка сник, потому что сам до сих пор не мог понять, какого хрена вообще нарвался на подобный поворот. Публичное оскорбление, платки, брошенные в лицо, а после ещё приглашения какие-то в зал для фехтования. Или Эллингтон совершенно свихнулся и не отдавал отчет в своих действиях, или же просто задумал что-то. Вот только что? После выходки с лодкой Грэхем в благородство чужой души не верил и начал подозревать, что ему там вообще кирпич на голову скинут, если будет такая возможность. Ну, или ведро с краской. В любом случае, желание идти в зал было слабым-слабым, если вообще было. На самом деле, он готов был признать себя трусом, и в зал не ходить, только бы больше не пересекаться с чокнутым Эллингтоном. – Не напоминай. – Тебе о ней не позволят забыть. – Да что за дуэль вообще такая? – вновь начал заводиться Форс. – Я не понимаю, что он задумал, и меня это напрягает. – Битва характеров. – Думаешь? – Это самый нормальный вариант, – пожал плечами Фостер. – Я не знаю, что творится в голове моего соседа, но не думаю, что он будет ждать тебя с оружием в руках. Возможно, подерётесь, да тем дело и закончится. – Он меня чуть не убил сегодня. С меня хватит этих штук! – Но ведь не убил же. – Вот спасибо ему! – Не заводись, – произнес Эрик. – Не могу. Меня трясёт практически, когда я вспоминаю об этой долбаной лодке. – Состояние аффекта. Стандартная вещь. – Не скажи. – У всех рано или поздно бывают вспышки небывалого гнева, который, кажется, невозможно контролировать. Человек делает что-то, не задумываясь о последствиях. Потом, конечно, пожалеет, но, когда находится во власти эмоций, глупо пытаться что-то донести до его сведения. Вы с Паркером, кстати, тоже хороши. – А что мы? Ничего же не сделали. – Вот именно. Ничего. Не могли ему помешать, когда он лодку опрокидывал? – Это было неожиданно. – И? – Мы растерялись. – Понятие мозгового штурма тебя, видимо, обошло стороной. – Интересно, все психологи такие зануды? – Я говорю дельные вещи. – Знаю. Но мобилизоваться в экстренной ситуации могут далеко не все. К тому же... – Ну, да. Альба и травма юности. – Да. – Нельзя всю жизнь прожить воспоминаниями. Надо идти вперёд, – Фостер подошел к кузену и остановился у него за спиной. – Уолкер была, но сейчас её уже нет. И ты прекрасно понимаешь, что рано или поздно тебе придётся с этим смириться и принять. Принять, поняв, что твоей вины в её смерти столько же, сколько и моей. – Но... – Именно. Моей вины в этом вообще нет. – Но я... – Грэхем, я, конечно, всё понимаю, да, – Эрик вздохнул тяжело и потёр переносицу. – То есть, я пытаюсь понять, но войти в твоё положение у меня совершенно не получается, хоть я и старался это сделать. Всё равно меня каждый раз тормозит тот факт, что Уолкер сама срывалась и начинала всё сначала. Ты ей в руки ничего не вкладывал, не заставлял принимать эту дрянь, вовсе нет. И в том, что её не стало, твоей вины тоже нет. Ты не поехал к ней тогда. Но умерла-то она не от тоски по тебе, согласись. Отчаянно цепляться за прошлое и винить его в каких-то неудачах настоящего – довольно просто. Но вот перешагнуть через него и начать новую жизнь... На это способен далеко не каждый человек. Потому что прошлое – уже пройденный этап, известно, что в нем было, а настоящее и будущее немного пугают, потому что в них неизвестность. Да, Альба много значила в твоей жизни, но её больше нет, и это не твоя вина. Так получилось, что ты стал одним из участников событий. Но участие не тождественно вине, правда же? – Ты разговариваешь со мной, как с душевнобольным, – хмыкнул Форс. – Я разговариваю с тобой, как с человеком, чья судьба мне не безразлична. – Но почему у нас раньше не было таких разговоров? – Потому что мы стойко держались нейтралитета и не собирались сближаться, – произнес Фостер, всё-таки положив ладонь на плечо кузена. – А сейчас, благодаря моему соседу, начали общаться. И, кажется, даже прониклись мыслью о родстве. – Хоть какая-то польза. – Ты очень эмоциональный, – отметил очевидный факт Эрик. – Просто безумно и бесконтрольно. В каких-то моментах – это хорошо, в каких-то – не очень. Вообще нормальное качество, если правильно им распорядиться, пытаться держать контроль над своими эмоциями и стараться воспринимать проблемы не столь остро, как ты это делаешь сейчас. Дверь в душевую открылась, и на пороге появился Эллингтон, всё в том же грязном и насквозь промокшем костюме. Где он шатался до этого момента, оставалось только догадываться. Вообще-то Грэхем был уверен, что пересечется с Рэне в душевой и очень удивился, оказавшись здесь в одиночестве. Когда он принял душ и даже успел какое-то время скоротать за беседой с двоюродным братом, на горизонте замаячил Эллингтон, собственной персоной. Форс и Фостер переглянулись. Рэне прошел мимо них, стягивая мокрые шмотки и оставляя за собой грязные следы на полу. – Где ты был? – поинтересовался Эрик. – В лесу. – И что ты там делал? – Думал о жизни. – Точно псих, – прошептал Грэхем, покрутив пальцем у виска. Эллингтон то ли не услышал, то ли просто не захотел вступать в диалог, чтобы не называть истинную причину своего скитания по лесам. В логике ему сложно было отказать, на самом деле. Рэне предпочитал душевой комнате лес только потому, что понимал: не только он после плаванья в озере отправится принимать душ, а пересекаться с Форсом и Макгиланом не было никакого желания. Паркер из душевой вымелся уже приличное время назад, и Эллингтон предположил, что Грэхем тоже с процедурой омовения закончил. Но ошибся, потому что Форс обнаружился в душевой. Не в одиночестве, правда, а вместе с кузеном. Мирно общались, обсуждая что-то. Увидев Рэне, замолчали сразу же и проводили его взглядом, очнувшись лишь в тот момент, когда хлопнула дверца душевой кабинки. Стараясь не повторять ошибок прошлого, Эллингтон теперь всегда закрывал дверь, вспоминая свой неудачный опыт общения с Форсом. – Эрик, можно тебя кое о чём попросить? – О чём? – Можешь принести мне полотенце и сменную одежду? Я не заходил в комнату, чтобы не испачкать ковёр, – произнес Рэне. – А костюм, пусть и не безнадежно, но испорчен. Потому снова надеть его не смогу. – И что принести? – отозвался Фостер. – Любые джинсы, любую футболку. Не принципиально. – Хорошо. Раздались шаги. Эрик покинул душевую. На время установилась тишина, которая не то, чтобы раздражала безмерно, но на нервы действовала точно. Эллингтон точно знал, что Грэхем всё ещё стоит здесь, и единственное, что их разделяет, тонкая перегородка двери. И несколько шагов, которые Форс может преодолеть за считанные секунды. Но он почему-то продолжал стоять на месте. – Что за фишка с дуэлью? – спросил через некоторое время. – Придёшь вечером и узнаешь. – А сейчас ты сказать не можешь? – Нет. – Почему? – Не хочу просто. – Цену себе колотишь? – Если бы. – А что так? – Я бесценный, – фыркнул Рэне. – Куда уж выше себя оценивать? – Ты вообще в курсе, что мог меня сегодня убить? – В курсе. – И как ощущения? – Я понял это уже после того, как перекинул лодку. – Наверное, во время рейда по лесу. – Наверное. – Прекрати разговаривать со мной так, словно мы чужие люди. – А мы – близкие? – Могу напомнить кое о чём, если ты страдаешь провалами в памяти. – О представлении в актовом зале? – Да. – Оно не считается. – Правда? И что тому причиной? – Постель – не повод для знакомства. – Но ты меня всё равно никогда не забудешь. – Кто сказал? – Твоё тело. – Не отрицаю. Мне понравилось. – После меня кто-то был? В душевой повисла гробовая тишина, но и без слов становилось понятно, что в воздухе снова засверкали молнии, воцарилось предгрозовое состояние. Рэне не имел ни малейшего желания обсуждать подробности своей личной жизни. Не сказать, что стеснялся, скорее, просто не хотелось откровенничать с Грэхемом. К тому же, вопрос вообще не актуален, потому что Форс сам знает на него ответ. Просто хочет, чтобы Эллингтон подчеркнул его значимость в своей жизни, подтвердив, что после него вообще ни на кого не кинулся, да и не собирался этого делать. Дверь в очередной раз отворилась. Грэхем повернулся, чтобы посмотреть, кто пришел. Заметив кузена, жестом попросил его пойти, прогуляться. Прошествовал к двери и забрал вещи из рук Эрика. Фостер как-то эти действия комментировать не стал, лишь подарил родственнику понимающую ухмылку и скрылся в неизвестном направлении. – Так что? Почему молчишь? – поинтересовался Форс. – А зачем обсуждать очевидное? – Затем, что мне... – Хочется потешить своё самолюбие. – В какой-то степени. – Да на сто процентов. – Рэне, я не чудовище. – Чудовище, ещё какое. Если я отвечу на вопрос, ты отдашь мне вещи? – Откуда ты знаешь, что они у меня? – Почувствовал, – произнес Эллингтон, и Грэхему показалось, что он видит чужую ехидную усмешку. – Но, если честно, сразу понял, что ты не упустишь возможности снова пристать ко мне здесь. Всё-таки знаменательное место. Для нас всё начиналось именно здесь. – Так ты откроешь? – Почему бы и нет? – хмыкнул Рэне, открыв дверь. – И, наверное, даже не удивлюсь, если ты сейчас внезапно почувствуешь потребность во второй раз принять душ, только теперь не в одиночестве, а вместе со мной. – Ты против? – Да, я возражаю. – А что, если я просто хочу поговорить? – Да-да, разумеется. Заходи, не стой там. – Всего два года, и ни следа от былых комплексов, – усмехнулся Грэхем. – У меня был хороший учитель. – Спасибо. Я всегда знал, что меня невозможно забыть, – произнес Форс, потянув дверь на себя и оказавшись лицом к лицу с Эллингтоном. Тот уже успел снять с себя костюм, а вот с нижним бельём расставаться не торопился. Рэне перехватил взгляд, которым на него посмотрели и усмехнулся. Протянул руку, говоря без слов, что ему нужно полотенце и сменные вещи. А сам в это время явно наслаждался чужим вниманием, потому что его реакция на этот взгляд разительно отличалась от той, что была два года назад. Тогда он явно нервничал и мечтал провалиться сквозь землю, глядя на такой же, в точности, взгляд, как и сейчас. Раньше ему казалось, что Грэхем смотрит на него с усмешкой, сравнивает с собой, с другими... И приходит к выводу, что зрелище совершенно отвратительное. Скованности было море, самооценка стремительно приближалась к нулю и единственное, чего ему хотелось в тот раз – это провалиться сквозь землю и прикрыться руками, чтобы не чувствовать на себе изучающий взгляд. Сейчас всё изменилось. Эллингтон перестал стесняться самого себя и научился отличать взгляды презрительные от восхищенных. Потому сейчас весь его внешний вид словно кричал: «Смотри на меня, любуйся мной, детка». – Нравится? – хмыкнул, спустя несколько минут молчания. – Безумно. – Я тоже не жалуюсь. Давай вещи. – Знаешь, а мне вдруг очень понравилась одна идея. – Какая? – Повторно принять душ. – Или просто охладиться нужно? Рэне облизал подушечку пальца и скользнул им по плечу, спускаясь ниже, по торсу. Грэхему казалось удивительным, что не раздалось шипение, как, когда вода попадает на раскаленную поверхность. Обстановка всё же накалялась, но в воздухе сейчас витала далеко не агрессия, а сексуальное напряжение. Желание, от которого мозги, на самом деле, клинит. Рыжая сука знала о том, насколько хороша, тем и пользовалась. – Не помешало бы. – Так кабинок много. Охлаждайся, – Эллингтон выхватил вещи из рук Форса и собирался захлопнуть дверь прямо у него перед носом, но не успел. Грэхем оказался проворнее. Точнее, вновь заранее просчитал чужой маневр, потому метнулся вперёд и всё же оказался в одном закрытом пространстве вместе с Рэне. Тот вообще-то особо напуган или разочарован не был. В конце концов, за что боролся, на то и напоролся. А он очень активно напарывался на нечто подобное. Если бы не хотел разговаривать с Форсом, не стал бы этого делать. Не хотел бы провоцировать, тоже нашел способ воздержаться. Но в том-то и дело, что вовсе не хотелось. – А теперь давай поговорим? – предложил Грэхем, продолжая стоять у двери и отрезая путь к отступлению. Хотя, вообще-то, их и отрезать не было смысла. В одном нижнем белье бегать по академии Эллингтон точно не стал бы, потому что это выглядело, как минимум, глупо. – А разговор серьёзный будет? – Очень. – Давай поговорим. – Что за идея с дуэлью? – Обыкновенная идея. – Ты реально собирался со мной драться? На чем? Шпаги? Пистолеты? Банальное рукоприкладство? – Вот что изменится от моего ответа? – Многое. – Например? – Моё любопытство будет удовлетворено. – Нет, я не собирался с тобой драться. – Тогда что хотел сделать? – Просто поговорить, – сообщил Рэне, глядя на собеседника. – Без воплей, криков, истерик и пощечин. Возможно, попытаться стать друзьями, хотя, это, наверное, глупо. Я не могу представить нас друзьями, как бы сильно не старался. Но и эта жизнь на острие ножа меня уже достала. Не хочу так больше. – Тогда почему сказал, что будет дуэль? – Потому что это интригует. Не так ли? – Ещё как, – усмехнулся Форс, но не торопился вздыхать с облегчением. Эллингтон своими поступками его постоянно в тупик заводил, так что сложно было подумать, насколько он честен в этих словах. – На самом деле, никаких драк. Я не знаю, правда. Ты сам говорил, что бегать от тебя глупо. Соглашусь. Глупо, да. Но мне так проще, однако, далеко не легче. Не могу представить, с чего начать разговор с тобой. Разве что с того, что ты – лжец. – Снова? Не надоело ещё? – Ты говорил, что теперь у тебя будут только девушки. Но Паркер как-то не особо... – Мы не встречаемся. – Ещё или уже? – Оба варианта неправильные. – Неужели? – Он натурал. – Когда вы сосались в столовой, я видел это особенно ясно, – Рэне вновь не удержался от короткого смешка. – Нет, правда, весело. Кажется, нормального разговора у нас снова не получится. – Если хочешь, спроси у него. Мы не встречаемся. – Тоже пари? – Нет. – Тогда что? – Попытка вызвать ревность. – Есть кто-то, в кого ты влюблен? – Есть. Почему такие вопросы? – Интересно. Обычно хотят ревности, чтобы проверить, имеются ли у объекта любви хоть какие-то ответные чувства. – Имеются. – С чего ты взял? – Меня сегодня едва не убили из ревности. – Тогда почему лицо такое довольное? – Значит, это было не напрасно. – Я ревновал место. – А я тебя. – К кому? – Эллингтон моргнул и посмотрел на Грэхема удивленно. – К Стюарту, например. Разве плохая кандидатура? – Он же в прошлом. – Иногда к прошлому возвращаются, – произнес Форс. – Перешагнуть через него и начать новую жизнь... На это способен далеко не каждый человек. Потому что прошлое – уже пройденный этап, известно, что в нем было, а настоящее и будущее немного пугают, потому что в них неизвестность, – процитировал недавние слова кузена, искренне надеясь, что Рэне их не слышал и не посчитает, что у одноклассника совсем мозгов в голове нет, раз он чужими фразами апеллирует. Но лучшего отражения мыслям Грэхема сейчас просто не было. И он это понимал. К тому же слова Эрика неплохо иллюстрировали ситуацию самого Эллингтона. Он, как и Форс, цеплялся за прошлое, прикрываясь своими неудавшимися отношениями. Считал, что новые обязательно продолжат традицию. Ничего хорошего из них не выйдет. Настолько уверовал в это, что даже отказывался смотреть правде в глаза и хотя бы попытаться дать шанс другому человеку, бездарно тратя нервные клетки, как себе, так и Грэхему. – Пари, – произнес Рэне. – И что с ним? – Всё началось с него, и потому весьма сложно поверить в твою искренность, зная, что лучшим стимулом стали сто тысяч. Правда. Слушай, я тебя затрахал уже, наверное, этим пари? – Есть немного, – признался Форс, не став кривить душой. Конечно, он мог сделать вид, что эти разговоры его нисколько не раздражают, покачать головой и сказать: «Что ты?! Мне безумно интересно». Но Грэхему сейчас совершенно не хотелось лгать в очередной раз, потому он и выказал своё истинное отношение к вопросу спора, который начался стараниями Уилла, как шутка, а едва не закончился трагедией. Точнее, как раз ею он и закончился. Трагедией двух отдельно взятых людей. Пусть она была локальной, но кровь обоим успела попортить неслабо. – Я собирался отдать их. – Кого? – удивился Эллингтон. – Деньги. Собирался признать себя проигравшим. Но тут ты принесся на лихом коне, одержимый жаждой справедливости, и мы... ты... В общем, так получилось, что мы расстались. – Я знаю. То есть, слышал от Эрика и от Уилла об этом. – Но всё равно не поверил, – усмехнулся Форс. – Это сложно сделать. – Но? – Но я бы попытался. Нет, не так. Я пытаюсь, но пока не уверен. – В чём на этот раз? – В том, что эти отношения нам нужны. Может... – Заткнись, а? – предложил Грэхем. – Прости, – произнес Рэне, подходя к Форсу. Некоторое время сомневался, потом всё-таки обнял его, не зная, что ещё можно сказать. Для него и одно слово произнести было невероятно сложно. Какие-то остатки подозрений ещё имели место быть, они никуда не делись, не торопились исчезать, но в конце тоннеля забрезжил свет, и стало понятно, что эти сомнения могут капитулировать, если хорошо постараться. И стараться в этой ситуации следовало не только Грэхему. Отнюдь. Работать над отношениями нужно было как раз обоим, а не кому-то одному. Это было так странно, так удивительно – сказать «прости» после стольких криков о ненависти и пожеланий провалиться. И Эллингтон совсем не удивился бы, начни Форс прямо сейчас хохотать над таким топорным извинением. Рэне чувствовал, что оно какое-то... Слегка пришибленное. Не фонтанирующее пафосом, громкими словами и обещаниями любить до гроба, больше не совершая ошибок прошлого в настоящем и будущем. Но у этого извинения был один огромный плюс. Оно было искренним. Целиком и полностью. – Будешь моим парнем? Просто так, без пари, – поинтересовался Грэхем, искренне надеясь на положительный ответ. – Нет. – Почему? Если секунду назад, когда прозвучали слова извинения, а вслед за ними последовали объятия, Форс чувствовал себя почти счастливым, то сейчас его словно ведром ледяной воды окатили, и в душе снова начала подниматься волна злости. Эллингтон прекрасно его продинамил только что. Видимо, с самого начала планировал. Сказать, что всё хорошо, а потом интеллигентно послать. И потешить своё самолюбие, отказав тому, кто когда-то обидел его. Отказав второй раз, в тех же самых декорациях. Правда, в первый раз предложение было пошлым, а сейчас таким искренним, от души, но вновь отвергнутым. – Потому что в конце следующей недели я покидаю «Вестон», – отозвался Рэне. – Чьими стараниями? – Снова обида? – Не обида. Просто рационализм. Нет смысла начинать отношения, если я скоро отсюда уеду. – С окончанием школы не заканчивается жизнь. Не думал об этом? – Хочешь сказать, что будешь преданно и верно ждать меня? – Да. – Смущен и польщен, право слово, – Эллингтон не удержался и захихикал, отстраняясь от Грэхема. – И что в этом смешного? – Не говори своим поклонникам, а то они меня растерзают. – Как и ты не говори своим обо мне. – Думаешь, их тоже зацепит новость? – Ещё как. – А мне кажется... – Тебе только кажется. – Выходи, – прошептал Рэне. – Зачем? – Я буду принимать душ. – Разве мы не пришли к выводу, что вместе это делать намного приятнее? – Я думал, ты шутишь. – Вовсе нет. – Но... Вдруг кто-то услышит. – Плевать. – Я заору. – Кричи громче. – Даже так? – Да. Если хочешь, могу тебя даже связать, – Грэхем вытащил из вороха мокрой одежды галстук. – Как тебе такой вариант? Беспомощный, возбужденный, на всё готовый и весь в моей власти. Последние слова он прошептал уже Эллингтону на ухо. Перехватил одноклассника поперёк живота, притягивая к себе. Рэне захлестнуло чувством дежа вю. Так уже было. Два года назад, когда Форс впервые к нему подошел и тоже прошептал на ухо непристойное предложение. Сейчас оно звучало сдержаннее, но воображение будоражило не меньше. Не казалось ужасным и оскорбительным, оно ему понравилось. Словно встряхнуло изнутри, заставив подумать о том, что Грэхем всё-таки умеет пробуждать в нем похотливую суку, которая на всё готова. И вроде ничего особенного не говорит, ничего особенного не делает, а по коже всё равно толпы мурашек диких бегают, и хочется моментально на всё согласиться. Без исключения. – А глаза завяжешь? – спросил Эллингтон, запрокинув голову и хитро глядя на Форса. – Зачем? – Чтобы ощущение моей беспомощности и твоей власти надо мной было ещё сильнее. – Если хочешь... – Безумно. – Тогда завяжу. – Чем? – В идеале было бы шелковым шарфом, но придётся шейным платком. – Обойдемся подручными средствами, – произнес Рэне, соглашаясь уже и на шейный платок, и на что угодно, только бы Грэхем к нему прикоснулся. Резко сменил положение, прижавшись спиной к стене, притягивая Форса за воротничок рубашки и впиваясь в рот поцелуем. Не сдержанно-нежным, как на озере, не опасливым, как в конюшне, когда и хочется, и колется, а с полной отдачей, с явным желанием. Во второй раз Эллингтон поймал себя на мысли, что с Грэхемом ему не хочется играть, кокетничать, изображая показную невинность. Форсу хочется отдаваться сразу, без каких-то ограничений, без туповатого флирта из серии «Не смей меня трогать! А, нет, всё-таки потрогай». С другими почему-то всегда хотелось так поиграть, с Грэхемом хотелось быть настоящим, естественным. Форс оперся обеими ладонями на стену, прижимая Рэне собой, словно боялся, что тот сбежит. Но Эллингтон и не думал сбегать, с первых секунд активно включившись в процесс. Провел ладонью вверх по торсу, попутно стараясь расстегнуть пуговицы на рубашке, а после – повторяя траекторию движения в обратном порядке, только теперь уже по оголенной коже, а не по ткани. Рэне прогнулся, прижимаясь ближе к Грэхему, упираясь затылком в стену и закрывая глаза, чувствуя, как его вновь слегка укусили за подбородок, а ладонь скользнула вдоль резинки нижнего белья, поддразнивая, а после – потянула вниз, убирая последний клочок материи, который оставался на Эллингтоне. Тонкая лента галстука скользнула по запястьям, соединяя за спиной, по лицу прошлись мягкой тканью, лишая возможности видеть, но зато обостряя все чувства до предела. Было в этом что-то такое порочное, сладкое и немного животное, даже немного первобытное – подчиняться целиком и полностью, отдаваясь без остатка. И вместе с тем становилось понятно, что Рэне Форсу доверяет безоговорочно, раз позволил сделать подобное с собой. Каждое прикосновение теперь отдавалось в мозгах вспышкой восторга, как будто щекотали пером по оголенным нервам. Поцелуй в уголок рта, кончик языка, ведущий вдоль бьющейся на шее жилки. Рваные выдохи от того, что творят руки, скользящие по его обнаженному телу. Горячее дыхание, опаляющее щёку, прикосновение к мочке уха и жаркий шепот: – Не хочешь отсосать мне, детка? Как и в тот раз, только сейчас совсем не страшно и не обидно. Тем не менее, Эллингтону показалось, что у него уши покраснели от этого предложения. – Хочу, – выдохнул он. – До безумия хочу. И облизал губы, зная, насколько эротичным получается в его исполнении этот жест. Грэхем положил ладонь на плечо однокласснику и немного надавил. Впрочем, Рэне в подсказках и не нуждался, он покорно опустился на колени, вновь мазнув кончиком языка по немного припухшим губам. Его эти разговоры сейчас нисколько не смущали, и собственный ответ не казался пошлым, вовсе нет. С некоторых пор он пришёл к выводу, что секс не та сфера жизни, где стоит ограничиваться полумерами. Отдаваться, впрочем, как и брать, нужно искренне, чтобы получать такую же отдачу. Стоит ли скрывать, что он действительно хотел Форса, до того самого безумия, о котором только что сказал? Губ коснулось что-то горячее и твёрдое, а на затылок легла чужая ладонь. Грэхем запустил пальцы в волосы и потянул назад, заставив запрокинуть голову. Эллингтон открыл рот, позволив чужой плоти скользнуть по губам. Высунул кончик языка, слизнув выступившую смазку, после чего всё-таки обхватил губами. Форс выматерился от души и со вкусом, чувствуя движение губ и проворный язык, скользящий по члену, обрисовывающий венки, ласкающий чувствительную головку. Рэне, включившись в процесс целиком и полностью, совершенно позабыл стыд и теперь отсасывал с таким удовольствием, что, казалось, ещё немного, и он заурчит от удовольствия, а то, что он сам от своих действий кайфует, было видно по удовлетворенному, несказанно довольному выражению лица. Для него не было каких-то ограничений и запретов. Никакой скованности, никакой сдержанности. В койке он сука и блядь, которую можно иметь так, как только в голову взбредёт, но только с условием, что ему самому чужие действия нравятся, а не причиняют какого-то дискомфорта. Сейчас ему всё нравилось. И даже больше, чем просто «нравилось». Ему крышу сносило от этого человека, его тела, его вкуса, его запаха... От уверенных пальцев, сжимавших пряди волос на затылке, от пошлых слов, которые слетали с губ Грэхема. Вообще-то это было немного странно, так тащиться от того, что говорил Форс, но он даже вызывающее «соси, сладкий» мог произнести настолько эротично, что отказать в просьбе не было никакой возможности. Грэхем прижался лбом к стене, второй рукой оперся на нее же, понимая, что долго так не продержится. Эллингтон выпустил его член изо рта с пошлым хлюпающим звуком, облизнулся в который раз. Ему до чертиков хотелось посмотреть сейчас на Форса, на его приоткрытый рот, на немного подрагивающие ресницы, но, поскольку посмотреть возможности не было, оставалось только представлять. – Ещё немного, – выдохнул Грэхем. – Я такими темпами себе челюсть вывихну. – Да ладно. – Дай мне подурачиться, – усмехнулся Рэне. – Потом подушками подеремся, а сейчас... О, да. Вот так... Форс не удержался, сжал ладонь в кулак и от души шарахнул им по стене, когда вновь ощутил прикосновение губ, а потом ещё посмотрел вниз и увидел Эллингтона. Такого беззащитного на первый взгляд, такого хищного и порочного – на второй, третий и прочие взгляды. Рэне словно того и ждал, расслабил горло, принимая ещё глубже, ощутил пульсацию, и во рту появился горьковато-соленый привкус. Грэхем застонал и вновь ударил кулаком по стене, словно к концу процесса вообще намеревался вынести стену и предстать перед всей школой в таком вот виде. Эллингтон откинулся назад, прижавшись затылком к стене. Связанные запястья слегка затекли, было неудобно, а собственное возбуждение уже порядком нервировало. Ему хотелось кончить. Казалось, что это вообще запросто случится. Пару раз прикоснуться к себе, и... Додумать не получилось, его схватили, одним рывком поставили на ноги, прижались ко рту в поцелуе, голодном, жадном и обжигающем. От которого кровь, казалось, начала закипать, потекла по венам быстрее, а тело почти лихорадило. – Потрясающий, – выдохнул Грэхем, отстраняясь и снова припадая к губам, вылизывая чужой рот, чувствуя на языке собственный вкус. Без брезгливости и отвращения, а почти с восторгом от того, что Рэне такой безбашенный и вообще... Эллингтон не сопротивлялся, когда его вновь развернули спиной к себе, когда надавили ладонью между лопаток, заставив прогнуться, но вместе с тем ухватили за волосы и потянули назад. Он запрокинул голову и оскалился, издав тихий смешок, когда ладонь заскользила по телу, провела по животу, обрисовывая напряженные мышцы. Кончики пальцев скользнули по члену, собирая смазку. Рэне выгнулся ещё сильнее, расставил ноги шире. Повернул голову настолько, насколько получалось, чтобы получить ещё один поцелуй. Грэхем провел тыльной стороной ладони вдоль позвоночника, по пояснице. Прижался губами к блестевшим от слюны, покрасневшим губам и проник пальцами в податливое тело, откликавшееся на каждое его действие с нескрываемым удовольствием. Форс целовался агрессивно, почти до боли втягивая чужой язык, отпустил волосы из захвата, положил ладонь на плечо, прижимая Эллингтона к стене ещё сильнее, чтобы не отлипал от нее. Все стоны, сбитое дыхание, вздохи тонули в поцелуях. Связанные руки не давали никакой свободы действий, шейный платок, которым ему завязали глаза, промок от воды, бьющей сверху. – Давай уже, – прошипел Рэне, почувствовав, что его перестали целовать и позволили отдышаться. Рта коснулось что-то жесткое. – Надорви. – Откуда? – усмехнулся Эллингтон, послушно цепляя зубами край и надрывая упаковку. – Просто я предусмотрительный. – Надеялся вечером мне присунуть? – Не без этого. – Умница, мальчик. Рэне не удержался и засмеялся, попутно чувствуя, что рукам стало свободнее. Грэхем развязал галстук и отбросил его в сторону. Эллингтон оперся ладонями на стену и тут же вскрикнул от резкого проникновения. – Громче, – усмехнулся Форс, проведя ладонью по бедру. – Кричи, громче. Давай же... Прижался грудью к чужой спине, прикусив плечо. Двинул бёдрами, засаживая до самого конца. Рэне, видимо, прислушавшись к его просьбе, вновь застонал, заскрёб ногтями по кафелю, наслаждаясь действиями Грэхема. Они были как раз такими, какими нужно, не плавными и нежными, но и не такими, чтобы потом ходить, держась за стенку. Вовсе нет. Они были достаточно грубыми, властными, балансирующими как раз на той тонкой грани между болью и наслаждением. Увидев Эллингтона в этот момент, сложно было поверить, что он – один из образцовых учеников академии. Гордость её. Ум, честь и совесть. Как же... Примерный мальчик не может быть таким. Не будет посреди бела дня стонать так, зная, что их в любой момент могут застать. Не будет так откровенно просить, ловя воздух рваными вдохами, подставляться с таким энтузиазмом. Отдаваться самозабвенно, забывая своё имя, стирая грани реальности, целиком и полностью проваливаясь в свои ощущения, купаясь в них, наслаждаясь каждым прикосновением, каждым толчком. Он ждал этого почти месяц, грезил наяву и во сне, представляя в своих фантазиях только Грэхема, не нежного и заботливого, а именно такого, страстного, порывистого, агрессивного, кусающего его плечи, вылизывающего шею, вновь прихватывающего губы в поцелуе. Форс полностью вышел из горячего тела, развернул Рэне лицом к себе, опустился на пол и потянул Эллингтона за собой, попутно стягивая повязку с его глаз. Первые несколько секунд Рэне жмурился от непривычно яркого света, потом глаза адаптировались к нему. Эллингтон улыбнулся. – Так, – произнес Грэхем. Рэне не ответил. Уперся коленями в пол, положил ладони на плечи одноклассника, скрестив запястья, и опустился сверху, принимая в себя разгорячённую плоть. Глаза теперь принципиально не закрывал, начав двигаться. Лишь запрокинул голову, подставляя шею под поцелуи, почувствовал крепкую хватку на бёдрах. Форс почти не позволял ему проявлять инициативу, сам контролировал скорость, помогая приподниматься и вновь опускаться. Мышцы плотно обхватывали его член, заставляя сходить с ума от этой близости, пошлой, развратной и просто охренительной. Взгляд у одноклассника снова был тот самый, что и в актовом зале. С томной поволокой, такой шлюховатый, что просто невозможно описать словами. Нужно увидеть хотя бы один раз, чтобы понять. – Эллингтон, – прошептал Грэхем, прикоснувшись поцелуем к шее, слегка прихватив губами кадык. – Какой ты всё-таки... – Блядь, – томно выдохнул тот, словно что-то хорошее произносил, а не матерился. – Я хотел сказать, что ты развратный просто. – Тоже вариант, – хрипло произнёс Рэне, положив свою ладонь поверх чужой, что покоилась на его бедре. С каждым толчком он был всё ближе к оргазму, осознавая, что может и без дополнительной стимуляции кончить, исключительно так. – Но всё-таки блядь – ближе к истине, – не смог удержаться от реплики. – Мне нравится, – хмыкнул Форс, сделав особенно резкое движение. – Мне приятно, что тебе это нравится, – отозвался Эллингтон, зажимая себе рот ладонью и неслабо прикусив её. Его почти оглушило, на время мир окончательно потерял свои очертания, перед глазами заплясали цветные пятна, на губах почему-то появился привкус крови. Видимо, не рассчитал и прокусил ладонь. Но Рэне сейчас вообще отчета в своих действиях не отдавал; покорной куклой, повиснув в руках Грэхема, уткнулся носом ему в плечо. Каштановые ресницы дрожали, кончик языка продолжал скользить по стремительно пересохшим губам. Ладони вновь покоились на чужих плечах, а тело всё ещё не могло отойти от недавнего оргазма. Форс тоже пытался отдышаться, обнял одноклассника за талию, потянулся за поцелуем, нежным и неторопливым, не похожим на те, что были до этого. Поцелуи получались смазанные, нерешительные какие-то, больше дразнящие. Прихватить чужие губы своими, снова отстраниться, чтобы, спустя мгновение, вновь прикоснуться, приласкав. – Люблю тебя, – шепнул Эллингтон в промежутке между этими поцелуями. Не давая Грэхему ответить, вновь припадая к его губам. – Правда? – Да. – Круто. – Ну, блин! Форс засмеялся, получив такую реакцию на свой ответ. – Я тоже, детка, – произнес, посерьёзнев. – Тоже люблю тебя. Его ладонь легла на затылок, прижимая ближе. Рэне с удовольствием откликнулся на прикосновение.