Своя романтика

Намджуну поддевать Юнги нравится, это примерно похоже на те же ощущения, когда берёшь иголку в одну руку, а в другую — воздушный шар, и думаешь такой — а что будет? С Юнги не так, с Юнги страшнее, потому что он заводится с полоборота, а потом долго не может успокоиться, ну вот как сейчас. — Ой, да смешно же было, — Намджун уже жалеет, что решил вспомнить их знаменитый поход в лес с ночёвкой. Они тогда пошли вчетвером, взяли с собой Сокджина и Чимина и рванули в дикие места, потому что красиво, дышится хорошо, и потому что можно сделать кучу стрёмных фотографий, о которым в будущем скорее всего будешь жалеть. Фотографом был Намджнун, это в принципе всё, что нужно знать. Нетрудно догадаться, какие фотки получились в итоге. Намджун фотографировал постоянно, примерно с момента, когда дверь машины открылась, и все вышли наружу. Чимин и Юнги уже путешествовали вместе, отправлялись в горы с тяжеленными рюкзаками, встречали там рассветы и закаты и даже отмечали в одном из таких походов свою годовщину отношений (не свадьбы, во всяком случае «пока»). Они были опытными туристами в отличие от своих друзей, которые хоть и бывали на природе, но вот так, чтобы оставаться на ночь — точно нет. Сокджин сразу же спустился к озеру, прихватив с собой котелок. Благо места там были совершенно безлюдные, добираться туда долго, поэтому за пригодность воды для питья можно было и не переживать. Намджун запечатлел замершего над озёрной гладью Сокджина, который не отрываясь, смотрел на собственное отражение. «Современная интерпретация истории о Нарциссе» — именно так Намджун и назвал это фото у себя на компьютере, в шутку, конечно, но доля правды тоже была. Сокджин, как и мифический Нарцисс, прекрасен настолько, что сама идея того, что у такого красивого человека может быть возлюбленный, кажется абсурдной. Но Намджун и Сокджин встречаются, планируют свадьбу через год, когда Сокджин наконец-то уедет во Францию по контракту и покажет своему будущему мужу мир. Потом они решили разгрузиться, поставить палатку, разжечь костёр. И Намджун, повесив фотоаппарат на шею, принялся искать топорик и охапку дров в багажнике, при этом он предполагал, что топорик пригодится Юнги. Исходя из соображений Кима, готовкой должен был заниматься Чимин, а Сокджин мог бы помочь Намджуну с палаткой. Всё получилось наоборот. Чимин к еде не прикасался вообще, то есть, к процессу самой готовки. Пока милый и очаровательный Пак размахивал топором, как профессиональный дровосек, а не танцор, Юнги своими грубыми узловатыми пальцами аккуратно чистил картошку, мыл овощи и раскладывал мясо по всей площади решётки, на мангале. — Ну и что? Если у тебя в башке одни стереотипы, это не мои проблемы. Чимин — милый, но это не значит, что он никогда не рубил дрова. Юнги шипит на своего друга, показывая, что его супер высокое айкью, которым Намджун хвастается направо и налево, не дотягивает до понимания одной простой истины — Чимин — это совершенство, дар божий и причина, почему Юнги до сих пор не загнулся в своей студии, ест нормальную еду, потому что Чимин звонит ему раз пять на дню и напоминает ему о существовании потребности в питании. Намджун на недовольство друга смеётся, усаживается на парапет моста и просто смотрит. У Юнги есть вот одна интересная особенность — если что-то касается темы их отношений с Чимином, он превращается во что-то мерзоидное, ужасно недовольное, что вот-вот и набросится на любого с кулаками. — Помнишь, как мы песни пели? — Намджун не намеренно переводит тему, когда перед глазами встают счастливые лица ребят, сидящих вокруг костра. Однако не без удовольствия Намджун замечает, как уголки губ Юнги предательски поднимаются вверх. Сокджин в ту ночь пел необычайно красиво, вытягивал ноты, несмотря на холод и ветер. Да даже листва, как будто ненадолго затихла в этот момент, только бы послушать чужое пение. А когда уже Чимин отложил в сторону свою кружку и открыл рот, наступило время волшебства. Юнги смотрел на своего парня, как заворожённый, он столько раз думал о том, как бы мелодичность голоса Чимина звучала в записи, но даже такой музыкант, как Юнги, не представлял, насколько Пак прекрасно поёт… — А почему вы, кстати, так рано легли тогда? — Намджун слезает с парапета и прижимается к боку задумчивого Юнги. Отрицать своё любопытство глупо, да и Юнги всё понимает. Мин лишь хмыкает, а потом бормочет: — Чимин столько времени скрывал свой талант, приходил ко мне с вот такими глазищами, ему всегда было интересно — что да как работает. А я, дурак, даже не спрашивал — хочет ли он попробовать послушать себя со стороны, — Юнги втягивает воздух через нос, и Намджун узнаёт этот жест. Юнги нервничает, причём сильно, его пальцы то сжимаются, то разжимаются в попытке вернуть покой своему хозяину. Такое состояние обычно возникает, когда близится время выхода микстейпа, тогда Мин становится особенно раздражительным, срывается абсолютно на каждом, включая Чимина. Тому вообще не понятно, как удаётся сохранять себя в целостности и сохранности, учитывая, что в порывах агрессии страдает не только ментальное здоровье окружающих, но и мебель. — Мы решили подождать вас в палатке… Но… Но Юнги тогда почему-то вылез из своего спального мешка и легонько тронул плечо Пака, словно заставляя его повернуться к себе и выслушать. Чимин и не возражал, он будто чувствовал, что Юнги что-то гложет с самого вечера. Пак осторожно сел рядом с Юнги и старался при этом ободряюще улыбаться, несмотря на мрак внутри их своеобразного дома. Это было их условным сигналом, что всё хорошо, что они могут поговорить. — Чимин, почему ты никогда не говорил мне, что умеешь петь? — Я говорил, что мне нравится караоке и что, ну, у меня вроде как неплохо получается, — Чимин был удивлён, казалось, если на такого Юнги надавить чуть сильнее или сказать что-то лишнее, Юнги точно прорвёт. Нет, у них уже бывали случаи, когда Юнги плакал, и это было не из-за какого-нибудь там «Хатико» или другого слезливого фильма. Обычно это происходило в моменты наивысшего напряжения, если Чимин уезжал в гости к бабушке, а у Юнги в это время расписание было забито баттлами или просто выступлениями на мероприятиях. Тогда он погружался в себя, потому что рядом не было человека, готового поддержать и сказать со всей своей искренностью, что он был сегодня молодцом. И Чимин знал — стоит ему приехать раньше срока, и он застал бы за пианино в углу практически сломленного музыканта, чьё вдохновение на время оказалось за пределами дома. А точнее — в Пусане, у бабушки. — Но это не «неплохо», ты великолепно звучишь. С твоей внешностью и голосовыми данными ты мог бы стать частью какой-нибудь популярной группы, я бы тебе столько песен написал, Чимин. Пак не знал, что сказать. Мечтал ли он о карьере певца? Да, но это было давно и задолго до знакомства с Юнги. Хотел бы он, чтобы Мин написал ему песни? Ещё бы. Он всегда хотел, чтобы Юнги посвятил ему такой текст, чтобы через рифму и мелодию чувствовалась их странноватая влюблённость. Такая игольчатая, как кактусы в их квартире, на подоконнике, такая непредсказуемая, похожая на их поведение и характеры, и такая подходящая, как тот стрёмный пазл с жирафом в чашке, подаренный Хосоком на какой-то из праздников (то есть детальки соединяются, идеально друг другу подходят, банальное сравнение короче, Чимин в курсе). Хотелось ли Чимину заняться своей карьерой всерьёз и пойти покорять мир своим голосом, танцами и внешностью? Никогда не хотел и никогда не захочет. Давать автографы в то время, как Юнги сидит себе один в тёмной комнате с единственной лампой на столе и выдавливает из себя очередной хит? Нет уж, это не для него. Он и представить себе не мог, что это значит быть ярким, лучшим, самым-самым, но без Юнги всё будет не так, совсем не так. Он станет обычной красивой пустышкой, которой вечно будет не хватать самого главного, без Юнги Чимин не будет собой. Он вдруг сел прямо перед Мином и произнёс со всей серьёзностью в голосе: — Завтра пойдём в караоке, и я буду петь тебе сколько захочешь. Если хочешь написать мне песню, пиши, Юнги, но слушать меня будешь только ты, — Чимин стёр ладошкой мокрые дорожки с чужих щёк, не делая на этом акцента и не говоря что-то вроде «рэперы не плачут, ну ты чего». Он вновь нежно улыбнулся, обнимая Юнги за плечи. — У меня есть мой главный фанат, зачем мне ещё? Намджун слушает друга внимательно, смотрит — а у того улыбка на поллица, и самому аж радоваться хочется. Они — хорошая пара, другая, правда. Он им в том походе обещал удалить некоторые особенно смешные фотографии, которые он делал поздно ночью (естественно он этого не сделал) — когда Чимин сидел на корточках и пытался сохранить равновесие, пока натягивал на ступни Юнги шерстяные носки. Когда Юнги спустя пару часов подкладывал под голову Чимина свою тёплую кофту и забавно пыхтел при этом. Потом Намджун делал снимки их якобы незаметного поцелуя на рассвете, когда у Юнги вместо волос было гнездо, а лицо Чимина в этот момент напоминало огромный приплюснутый помидор с пухлыми губами. Почему он сохранил эти снимки? Хороший вопрос. Он просто понял, что такое не удаляется, слишком красивое, как отражение Сокджина в озере, слишком тёплое, словно натянутые до невозможности носки на ногах Юнги, слишком мягкое, как и уютная, пропахшая терпким одеколоном кофта под головой Чимина. Это воспоминания. Это застывшие изображения своего и чужого счастья.