Чужие одиночества - посередине

Аида Аида не понаслышке знала, что такое зависимость. Может быть, поэтому, в противовес самой себе, и испытывала к другим зависимым легкую гадливость. Не презрение, но что-то такое гаденькое и мелочное, после чего хочется вымыть руки. Жила с этим ощущением общей гадливости в целом из-за себя самой. Впервые она узнала об этом еще тогда, когда не могла облечь в слова все, что чувствовала. Это была одна из Ярмарок Жатвы, она была подростком, менялась каждый день, а взрослые вокруг не менялись никогда. Лазло все также отказывался наливать Питни Леннону, как и годы после, как и годы до. А Питни лихорадочно «псст»-кал ей из-за сарая: - Эй, мелкая! Псст, следопыточка! – она тогда подошла, наверное потому, что он польстил ее «профессиональному» самолюбию. От следопыта в ней тогда торчал только вершочек, но она же дочка Фарлонга! Признание! - Эй, девочка, ты же умеешь бесшумно красться, да? Притащи мне ту бутыль по-тихому, а? Я заплачу! Смотри какие ленты, а? Хочешь их? Принеси мне… - Это же для твоей дочери, нет? Кулак мужчины на секунду сжался вокруг красивой, плотной, широкой ленты с легкой, тонкой каймой в виде веточек. Лента была небесно-голубая, а веточки шиты изумрудной, блестящей нитью. Царский подарок. Через две недели у его дочери был день рождения, она была старше Аиды на пару лет и Аида была приглашена, как и все девицы их возраста с округи, которых можно было посчитать по пальцам одной руки. Как и парней, в целом. Аиде не нужны были яркие ленты, бросающиеся в глаза в лесу. Ей не нужны были яркие ленты на праздник, потому что она не владела ни одним платьем и только одной юбкой. Она ничего не имела против дочки Питни или него самого. Она молчала слишком долго, и он заканючил: - Ты не понимаешь. И Лазло, проклятый чистоплюй, не понимает. Мне только нужно сделать один правильный глоток – один, который доберется до задней стенки глотки. Вот здесь! – Он ткнул пальцем в мягкое место между ключицами. – Здесь, только глубже, ближе к хребту. Оно горит и зудит. Оно сдавливает, и мне поможет один глоток! Но это всегда трудно, прополоскать или проглотить так, чтобы жидкость смочила именно это место. А когда получается… Он действительно сглотнул. Он опустил глаза, уверенный, что она не понимает. А она смотрела на него широко раскрытыми глазами, потому что… понимала. Слушала, что он говорит, и как наяву вспоминала сдавливание в собственном горле, когда добивала голыми руками подстреленную дичь в заболоченном лесу. То чувство, когда под пальцами прекращалась жизнь, и в горле стоял комок, заставлявший ее думать о том, чтобы глотнуть этой крови. Глотнуть правильно. Чтобы смочить это место. … Аида принесла ему бутыль и вплела чудесную ленту в свою косу, когда пошла на день рождения девицы Леннон той осенью. Она узнала о своей зависимости к курению, как только поняла, что при мысли о трубке у нее сжимается горло, и в районе ключиц, только на самом деле сзади, где-то ближе к спинному мозгу, на задней стенке глотки рождается жажда. Она узнала о своей зависимости к крови, когда не смогла больше терпеть этот ком в горле, а Райан научил ее, что можно и нужно пить кровь своей добычи – так она начала мешать спирт с кровью – ее персональная ритуальная фляга, всегда с собой. На шее всегда маленький флакончик – не столько для действительно питья, сколько для собственной головы – знать, что этот глоток крови при ней есть, даже если она среди людей и размазывать кровь по лицу или дышать спиртом не к месту. Она узнала о своей зависимости к убийству, когда первая же жизнь, утихшая в ее руках, сдавила ее собственную глотку тяжелым комом желания. Она узнала о своей зависимости к Бишопу… да в первый же день. Когда его смешные, бархатисто-сорвано-сипло звучавшие слова «если бы мне нужна была шлюха», прокрались мурашками от ее ушей, вдоль скул и челюсти по шее прямо туда – в теплое и мягкое, беззащитное местечко между ключиц. И встали колом в глотке. Зависимость, это огромная слабость. За слабость могут ухватиться и победить, уничтожить человека. Слабость всегда собьет с пути и увлечет за собой, победит и уничтожит без всяких условных "их" - сама по себе. Мерзенькое «не могу, как хочу» увлечет тебя, когда ты не хочешь выбираться из теплой постели, но встанешь и выйдешь морозить себе жопу на улицу, лишь бы покурить. Когда ты планировал заняться стиркой, например, и ходить по-человечески, но ты напился в очередной раз и теперь воняешь в грязном и заблеванном, как бродяга. Когда ты хотела повеселиться с друзьями, как нормальная, но ты не нормальная, и ты душишь-треплешь-рвешь зверье в темном лесу с судорожным вздохом жажды слизывая первую кровь жертвы с пальца или с ножа. Ты не принадлежишь себе. Аида знает, что ее это злит достаточно сильно, чтобы возвращать часть контроля. Она терпит ком в горле на алкоголь. Сглатывает, но не пьет, потому что напиться, равноценно тому, чтобы просто упасть пузом на меч. Она обещает себе, что напьется до беспамятства когда-нибудь, когда будет недоступна для врагов. Может, на какую-нибудь гору в пещеру заберется, но не раньше, чем убьет каждого мага, который ее знал и мог магически выследить. Ну или когда решит покончить с собой. В целом можно несколько глотков. Можно бокал вина, можно пинту эля. Нельзя столько бутылок, сколько влезет до отключки. Она курит, замечая, что когда бежит или запыхавшись дерется, когда устала и ей надо отдышаться, первое о чем она думает, это вдох табачного дыма. Она носит с собой флягу со спиртом и унцией крови. Улыбается и всегда метит в голове территорию, на которой находится, высчитывая, где она сможет обновить фляжку. И звери ей для этого больше не нужны. Но самая большая слабость та, которая не касается только ее самой. Ее могут ранить, если ранят его. Или он может ранить ее. Или она ранит сама себя, если он догадается о том, как глубока эта зависимость. Рядом с ним ее горло выдает ей целую массу физических ощущений. Оно может пересохнуть и все, о чем Аида думает, это о том, чтобы присосаться к нему в поцелуе, смочить рот и горло его слюной. Или вцепиться в него зубами до крови. И смочить горло его кровью, утолив целых две своих жажды за раз. При этой мысли хочется простонать вслух, но она глотает этот сухой стон вместо живительной влаги. Иногда, чаще это случается почему-то в состоянии покоя, на привалах или в тавернах, она смотрит на него и ее горло как будто сжимают рукой. Эта «точка жажды» в горле будто вибрирует, она как будто ощущается физически, отчего стискивается челюсть. В эти моменты, вот честно, она его хочет так, что Карнвир осуждающе косит глазом. Она хочет, чтобы он вошел в нее, и вбивался в нее так, будто может членом достать до этой точки в ее горле прямо снизу. Или уж, на худой конец, ей хочется схватить его за конец (ха-ха!) и затолкать себе глубоко в глотку, так, чтобы точно дотянуться до этого таинственного места, высосать его до капельки, чтобы проглотить его оргазм, смочив горло им, как алкаш глотком виски. И как же он, черт возьми, не помогает ей ничем. Когда говорит своим голосом, который действует на нее, как медленно обмывающая все тело шершавая мыльная губка в теплой воде. Или когда смотрит так прямо и сердито, а у него глаза янтарные и на солнце светятся, и что ей с этим делать? Или когда просто существует рядом с ней, а у него вены выступают на жилистых предплечьях, крадущиеся движения, умелые, чувствительные к тонкой работе пальцы, сильные и привычные к грубой работе и к насилию руки, у него выгорают рыжиной волосы, у него веснушки есть, раздери его Ады! У него тонкие и сухие губы, которые она украдкой изучила до малейшей морщинки, и даже пыхтит и сопит в раздражении он забавно и хочется слышать это фырканье у своего уха. Хочется. До кома в горле. Если бы она была нормальная, у нее не было бы иного выхода, как признать, что она влюблена по уши. Но она не нормальная. И она не совсем понимает, чего именно хочет от него. Потому что ответ на этот вопрос был нечетким. Был образами в голове: секс, клетка, в которой он не может пострадать, и никуда не денется, тайная комната, где никто никогда его не найдет, кровь, стекающая по красивому лицу, по красивым рукам, искорки в светящихся на солнце глазах, само солнце в его глазах, широкая белозубая улыбка, которую она, кстати, никогда не видела, теплота кожи, грубость рук, мягкость губ, сиплый смех, хриплый злой стон боли, хриплый стон удовольствия. Разорванные ткани. Грудная клетка наружу? Ведь внутри тепло? По уши в его крови? А на вкус? Или! О-о-о, это «или» - или ее руки, белые и сухие, на его загорелой, крепкой сильной руке, ее ладони, давящие-давящие-сжимающие-сжимающие и… хрусть! Аж наяву пришлось сглотнуть и выдохнуть. Да, где-то за пределами ненормальности она, наверное, влюблена по уши? Как бы ему, красивому, так старающемуся ради нее добряку и бедолаге намекнуть, что он должен бежать подальше нахрен? Бишоп К тому, чтобы уйти, все было готово. Он уже ее предал, пусть и был физически здесь. И физически еще поборется… за нее, что ли? Или из-за своего бесящего состояния? Которое с ним почти год? Каждый раз, когда она появлялась рядом – каждый раз – его шею натягивало жилами, напряжением от челюсти и вниз, к центру между ключиц. Бесящее физическое (или все же где-то в башке?) чувство, после которого ныли мышцы шеи или затылок. Будто она ушла, но оставила о себе напоминание в глотке, которое хотелось запить. Слишком много ее повсюду. И когда нежить полезет на стены, его уже не будут даже отдаленно посещать тупые вопросы и растерянность. И поэтому тоже он предал ее. Иногда казалось, что это чувство в горле, это как бутылка, которую он хочет выпить. Только бутылка — это она. Чтобы лежала под ним, как полагается, раскинувшись и открывшись вся – белая грудь, белый живот, белые раскинутые бедра и розовая теплая пизда и под пальцами, и вокруг члена, с ногтями в его плечах и черными волосами, змеящимися по подушке. Чтобы стонала, визжала, липла к нему, терлась об него и стирала, сдирала своим дыханием в его рот это сдавленное, бесящее, раздражающее ощущение. Ну или побить ее было бы неплохо. Иногда казалось, что если он ее схватит за плечи и начнет быстро-быстро трясти, со стуком зубов и вибрирующим, трясущимся криком из ее горла, в его собственном горле рассосется узел. Может, даже рассыплется смехом. Ведь вокруг нее был смех. Она вечно подволакивала его так близко к понятию смеха, как только для него возможно было. Тупая, смешная, сука. Сладкая, тягучая, капризная, как подгнившая патока. И поэтому завтра, уже сегодня, через пару часов, она умрет. И больше никаких мыслей о том, что если он ее выебет, то пульсация в горле перетечет в его член, и вытечет вместе со спермой, и покинет, наконец, его тело. Это была, конечно, только теория, потому что когда он имел других баб, в его горле ком не стоял. А сейчас стоял. Все стояло. И то, что она так тесно прижималась к нему всем телом (и упругим задом), не помогало мыслить ясно. Надо было все-таки приложить больше усилий (хотя бы палец утрудиться приподнять и поманить им эту течную кошку, что ли) и затащить ее в койку. До сих пор не понял, почему так сильно не хотелось в голове, если очевидно хотелось в другом месте. Слишком сложно, и поэтому тоже – она скоро умрет. А пока просто прикорнула на оставшийся час прямо рядом с ним. Единственная их последняя близость. У нее мягкие волосы и щекочут нос. И пахнут клюквой, мятой, дымом и кровью. Она горячая, как печка, будто заболела. И лежит тише мыши, очевидно не спит. Если он к ней потянется, то она выскочит из одежды, как пробка из бутылки, и не посмотрит, что они в главном зале таверны, пусть и опустевшей. Он поразмышлял недолго о разных вариациях того, как она повернется или вздохнет или пискнет, когда он сунет руки туда, или туда, пальцы в одно место, язык в другое. Ей надо было вышить на гербе Крепости-на-Перекрестке ее белоснежные сиськи серебряными нитями. Вот уж где с мужицким ревом победа была бы в три счета. Казалось, что все мужское население Побережья со слюнями хочет дорваться до тех сахарных титек. И он тоже хотел. Поэтому тоже она умрет? Потому что, возможно, он сам, да бедняга паладин, были единственными придурками, на самом деле охочими до тех сисек? А, нет, еще один маларит с полрожей уродства тоже единственным глазом косил прямо в вырез ее рубашки. Рубашки еще эти. Очевидно, что специально их носит. Очевидно, что персонально для него, потому что на привалах при других там перемотка всегда была. На привалах наедине, на стене за Дункановой таверной, в тишине ее крадущихся бесед там не было перевязи. Там за тонкой тканью была теплая серебристая кожа, розовые соски, как ягоды на снегу, и серый шрам прямо промеж мягкости, ровно там, где должен быть его член. И прямо сейчас он мог просто скользнуть рукой под ее жилет. Уверен был, что сосок мгновенно перекатился бы между его пальцев, на ухо послышался бы теплый вздох, она буквально вибрировала в своем замершем желании. Бишоп прикрыл локтем глаза и подавил легкую улыбку, представив, как она сейчас захрапит, пока он крутит в голове разгоряченные фантазии. Это опять она сделала – вот оно, веселье, вызванное не только смешными мольбами о пощаде от слабаков. Да, поэтому тоже она умрет. Бишоп раздраженно втянул в себя воздух и напряг мышцы шеи, будто рефлекторно пытался стряхнуть напряжение из этой центральной точки. И не запить же его, не почесать – стоит у самого хребта, почти сзади, как будто где-то под кадыком. Разве что зарыться между ее бедер по самые уши, чтобы напиться. Умрет-умрет-умрет- Умр-е-ет. Вот какую песню вместо Гробнара сочинил. Вообще за всех тут работу делает, даже когда спит вот прямо сейчас. Нет, такими темпами, если он останется, ему еще и метелку в руки вручат и велят свинарник подмести после того, как скормят поросям армию нежити. Она, тупица, умрет. Потому что сколько угодно может вертеть перед ним задом и махать сиськами в широченном вырезе рубашки, но не пойдет с ним. Ни на год, ни на два, ни для того, чтобы спасти свою шкуру. Через пару часов. А сейчас он удобнее ее обнял, прижал плотнее, чтобы не свалиться с другого конца лавки, и сглотнул ком в горле. Как алкоголик, который прижимает к груди бутылку, даже если она разбитая и опустошенная. Бишоп к себе прижимал такую же. Завтра шмякнет ее о крепостные ворота и полюбуется на осколки.