розовые картинки (сборник драбблов)

      В жизни Гарри всегда были веснушки.       Еле видные веснушки его любимой мамы, которые прятались за её бархатным, лёгким румянцем на щеках. Хоть она и рано умерла, но в его памяти отпечатались нежные черты её милого лица. И он когда смотрит на колдографию с ней, улыбается изображению в ответ.       Веснушки — крупные, весёлые — были у мальчишки Рона, когда он приветливо протянул руку для знакомства и улыбнулся — робко и лучезарно. Тогда с появлением самого первого друга, у Гарри разлилось по телу что-то тёплое, такое приятное, стоило лишь посмотреть на золотисто-рыжую россыпь веснушек, напоминающую лучики солнышка в ясный летний денёк.       С веснушками было и все семейство Уизли, которое стало Гарри настоящей семьёй. Рядом с ними он чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. И Рождество, которое он так часто стал праздновать с ними, было сплошь усеяно веснушками и ярким рыжим цветом, которые так и мельтешили перед глазами, когда суетилась миссис Молли на кухне, приготавливая рождественский пирог и пыхтя, ставила его на стол. Её рыжие кудри падали на лицо, прикрывая собой густоту веснушек.       Веснушки искрились и переливались каким-то красивым блеском, напоминающим золото, на лице Рона, когда им с Гарри удавалось сбежать с скучного урока Прорицаний, оставаясь незамеченными, и насладиться тёплой весенней погодой у Чёрного озера, брызгаясь в друг друга. В воде отражались всё те же веснушки — очаровательные и озорные, как и тот, кому они принадлежали. А потом Гермиона сердилась, забавно сдвигая свои брови, и долго отчитывала по поводу их безответственного и неподобающего для усердных учеников поведения.       И хохотушка Джинни, лицо которой было в яркую крапинку веснушек, милая и очаровательная девочка, от которой так и веяло добрыми и тёплыми лучиками. Кончики губ расплывались в искренней, ослепительной улыбке, когда они вместе, оставаясь после занятий, тренировались перед матчем по квиддичу и громко смеялись, падая на мягкую траву. Смотрели на раскрасневшиеся лица друг друга и ещё сильнее заливались звонким смехом.       А потом…       Что потом?       А потом его жизнь перевернулась с ног на голову, когда в ней появилась бледная кожа цвета лунного ночного света. Абсолютно всё стало мраморно бледным: и лицо с выразительными чертами, и изящная шея с впалой ямочкой между ключицами, куда Гарри часто любил припадать губами, и хрупкие запястья, которые с таким охотным желанием хочется сжать сильно-сильно, чтобы чувствовать, как пульсирует вена под тонкой, стеклянной кожей.       И волосы — белые и воздушные, — которые Драко перестал укладывать, зачёсывая назад, теперь напоминают кудрявое, пушистое облачко. Гарри нравится пропускать пальцы сквозь мягкие пряди, превращая их в неряшливые, но красивые волны.       Бархатистый, пониженный голос, которым Драко до невозможности тихо шепчет на ухо чуть ли не без перерыва, когда они остаются наедине, не фамилию, как это было ему более привычно, а имя — ласковое, перекатывающееся по языку и свернувшееся комочком доверчивой и ничем непорочной любви где-то в грудной клетке.       А его глаза. Отливающая волшебным серебром радужка, подобная отраженной в тёмной воде озера полной луне. Глаза переливались ласковыми искорками и улыбались — по-настоящему и с той особенной трогательностью.       В его жизни больше не было веснушек — ни единой. Была лишь бледная кожа, которая время от времени приобретала розоватый оттенок, когда безумно мило смущался её владелец.       Была до тех самых пор, пока однажды проснувшись, Гарри не замечает после пробуждения перед своими глазами лицо мирно спящего парня с мелкой россыпью веснушек и на матовых щеках, и на кончике маленького носа. Будто их рассыпал неизвестный художник, небрежно встряхнув кисточкой, испачканной в золотой краске, по поверхности гладкой кожи, словно на собственное белое полотно.       Тыльной стороной ладоней Гарри начинает тереть глаза, думая о том, что ему они всего лишь привиделись. Но дело вовсе не в этом. Возможно, это чья-то глупая шутка, или же ему до сих пор снится сладкий сон? Ради того, чтобы убедиться окончательно, он снова трёт глаза, — но сильнее, чем в прошлый раз.       Нет. Ему не показалось. Самые настоящие веснушки сбежались дружной, весёлой гурьбой на слегка пухлые щёки, и каждая из них заняла собственное, принадлежащее им место.       Гарри аккуратно кладёт ладонь ему на щёку, проводит щекотными кончиками пальцев по коже, поглаживая, и заинтересованно наблюдает за тем, как Драко очаровательно морщит нос во сне и бормочет что-то невнятное, чувствуя приятную прохладу чужих касаний. Сонный Малфой с растрёпанными волосами, светлые прядки которых хочется прихватывать губами, с ладонью, что по-детски он подкладывает себе под щёку каждый раз перед сном — это такая удивительная прелесть, какую по утрам мог наблюдать только Гарри.       Приоткрывая глаза, Драко после пробуждения произносит его имя — тихо и немного хрипло, — протягивает требовательные руки, чтобы крепко-крепко обнять, и мягко, шаловливо водит ими по спине Гарри.       — Ты никогда не говорил о том, что у тебя есть веснушки. Почему, Драко?       Мягкий, робкий взгляд того сменяется на задумчивый, и бровь, которая несколько секунд назад была расслаблена и выпрямлена, чуть изогнулась в негодовании. Будто Драко недоумевал, о чём говорит ему Гарри, и о каких веснушках идёт речь. Но потом, осознав что-то, отводит глаза в сторону и с тяжестью вздыхает. И рассказывает чарующим тембром о том, что когда-то в детстве сильно гордился такой красивой отличительной чертой, но после — перед поступлением в Хогвартс — он начал прикрывать их при помощи магии, боясь осуждения, неодобрения, ведь быть Малфоем — это значит быть аристократически бледным, без какого-либо изъяна. А веснушки попросту не вписывались в эти рамки и вскоре разонравились, поэтому приходилось прятать их от чужих глаз, и это настолько вошло ему в привычку, что каждое утро начинается именно с этого ежедневного «ритуала».       — Какой же ты глупенький, Драко. Они тебе очень идут, дурашка.       Ложась на бок, Гарри подпирает себе щёку ладонью и опирается локтём на кровать. Указательным пальцем второй руки водит по щеке Драко, вычерчивая невидимые линии на ней.       — Что ты делаешь? — от невесомых, но в тоже время щекочущих прикосновений нежной подушечки пальца хочется рассмеяться и спрятаться лицом в подушку от смущения. Драко еле сдерживает смех, который так и норовит сорваться с его губ наружу нежнейшим звоном колокольчиков.       Гарри продолжает рисовать меж золотых точек отрезки, соединяя их, как звезды на небе ночном и сияющем.       — Соединяю твои веснушки в созвездие Дракона, созвездие по имени тебя.       И проводит ещё десятки, сотни линий, превращая их в множество разнообразных зодиакальных и других созвездий: от более простых, вроде ковшей Малой и Большой Медведицы до более крупных, как Скорпион и Козерог. Оставляет на обеих щеках осторожные поцелуи и создаёт личную карту звёздного неба, состоящую лишь из пёстрых веснушек-огоньков.