Восставший из пепла

Воздух был густым, а на улице бушевала не только яростная буря. Все его горе, вся вина Малфоя, казалось, выливается из него сейчас, и Гермиона душой просто чувствовала это. — Время не лечит все раны, не так ли? — мягко спросила она, стоя у открытой двери конюшни и наблюдая за дождем и молниями. — Не лечит, тем более, что некоторые раны не заживают никогда... Он сказал это так решительно, так уверенно, что Гермиона не нашлась с ответом. Она знала, что ничто из ее слов не утешит его, ничто не облегчит его боль, поэтому промолчала. Ветер усилился, гром и молния тоже усилились. Гермиона обратила внимание на профиль Люциуса, и у нее перехватило дыхание, когда ветер поднял его волосы, и она впервые могла ясно разглядеть его лицо. С краю от его левого глаза, если следить за линией волос, она увидела искривленный бело-розовый шрам от ожогов. Он придавал уху неправильную форму, делая линию волос неровной. Тугие искривленные шрамы также бежали по шее и исчезали под воротником рубашки. "Как далеко они заходят? И насколько они болезненные до сих пор?" И прежде чем смогла остановиться, Гермиона потянулась к нему. Люциус поймал ее запястье своей рукой прямо перед тем, как только она дотронулась, и повернул голову, чтобы встретиться с ней взглядом. Он был зол, его серебристые глаза сверкали, и в них было что-то еще, чего она не узнавала. — Как вы посмели? — яростно сказал он, стиснув зубы. Но Гермиона совсем не испугалась, она не боялась его гнева. Хватка на запястье была крепкой, почти болезненной, и утром у нее наверняка будет синяк, но ей было все равно. Она осторожно разжала его пальцы, по-прежнему крепко державшие ее запястье. Слегка коснувшись кончиками пальцев края шрама, она молилась, чтобы его боль утихла. Люциус все еще тяжело дышал, но ослабил хватку, позволяя ей коснуться своего лица. Он был смущен, унижен и пристыжен, но прошло так много времени с тех пор, как к нему прикасались. Поскольку сейчас женщина прикоснулась к нему, не претендуя ни на что на большее. И это было так хорошо... Так успокаивающе было чувствовать мягкость ее пальцев на своей коже, как будто она исцеляла его силой одного этого прикосновения. — Больно? — чуть громче шепота спросила она. — Нет, больше нет, — ответил он. — А тебе... не противно? — Нет… Люциус? Обоих ударило будто молнией. В мгновение ока Люциус оттолкнул ее к деревянному дверному косяку и накрыл губы своими. Рука, которая когда-то держала ее запястье в плену, отпустила и обняла Гермиону за шею, а большой палец приподнял ее подбородок вверх, чтобы лучше принять поцелуй. Гермиона гладила его лицо, и морщинистые шрамы были шершавыми при прикосновении ее ладоней. Люциус обнимал ее , и другой рукой она схватила его за плечо, когда он крепко прижался к ней. Между ними не было ни дюйма, но они не могли подойти достаточно близко, так как их губы танцевали друг с другом. Он скользнул языком между ее губами и зарычал, когда она нежно засосала его. Ни один из них не обратил внимания, когда его трость упала на пол. Его теперь уже свободная рука скользнула вдоль ее бока и вокруг бедра, обхватила ягодицы и приподняла к себе. Гермиона подчинилась, послушавшись немого приказа и обвив его ногами, когда он повернул ее от двери к аккуратно сложенным тюкам сена. Он оторвал свои губы от ее достаточно нескоро, чтобы дотянуться до седельных одеял, которые бросил на тюки, прежде чем положить ее на них и потянуться к пуговицам на платье. — Ты уверена, что хочешь этого? — хрипло спросил он, быстро расстегивая их. — Да, — сказала она, затаив дыхание, когда он отодвинул кружевную чашку ее бюстгальтера в сторону и захватил губами темнеющий кончик кончик ее груди. — Ой! — она начала извиваться на одеялах, залезая себе под юбку, чтобы самой снять нижнее белье. На короткое время они отпрянули друг от друга, чтобы вздохнуть воздуха, но уже скоро он оказался между раздвинутых ног Гермионы и лихорадочно обнажил ее грудь. Пока Люциус уделял время этим округлым полушариям, руки Гермионы торопливо расстегивали рубашку Люциуса и освобождали его от брюк. Их прошлое, его шрамы, ее работа, его страдания… казалось, все было забыто, когда их тела соединились. И Гермиона, и Люциус застонали, когда он скользнул в нее. Люциус посадил ее на себя. Она была влажной, горячей и уютной, когда он проник в ее готовое и нетерпеливое тело. Гермиона плотно обхватила его бедра, когда, откинувшись назад, придерживала вес на своих руках. В этой близости, казалось, было что-то безумное, и Гермиона знала, как она выглядит сейчас: в расстегнутом платье и с бюстгальтером, опущенном с груди. А Люциус в расстегнутой рубашке и брюках и трусах, спущенных до колен. Но было удивительно, как приятно ощущался он внутри нее, толкаясь, перекатываясь бедрами по бедрам Гермионы. И то, как он смотрел на нее, этот голод в глазах, когда он следил за каждым подпрыгивающим движением ее груди. Это как раз было тем, чего ей особенно не хватало в жизни, это была страсть в ее чистейшей, самой грубой и примитивной форме. По выражению его лица она могла сказать, что он был близок к оргазму, их слияние не будет долгим. И Гермиона ускорилась тоже, с каждым толчком подталкивая бедра вперед. Она почувствовала, как в ее животе начало что-то сжиматься, эта пульсация росла и усиливалась, пока, наконец, не испытала оргазм, и разрядка не прошла сквозь все ее тело. Когда его волны накатили на нее, Гермиона поднялась с его груди и крепко обняла Люциуса за плечи. Еще несколько толчков, и он напрягся, глубоко войдя в нее и проливая ноконец свое семя. А потом он крепко держал ее, уткнувшись лицом в шею, когда его охватила слабость. Что-то вроде благодарности заставило его крепко прижать Гермиону к себе даже после того, как эрекция отступила, и он выскользнул из ее тела. — Думаю, гроза уже закончилась, — тихо прошептала она ему в ухо. — Верно, закончилась, — сказал он, все еще обнимая ее. — Так, а теперь, держись крепче!