Двое в палатке, не считая брюзжащего эльфа

      Когда Драко исполнилось одиннадцать, мать подарила ему котёнка. На семейном совете она сама же единогласно обозвала нового члена семьи Роберто в честь главного героя романа, который она прочитала одним из последних. Отцовское «Лорд» и предложения Драко тогда не учитывались. Роберто — и всё тут.       Несмотря на то, что в свой день рождения — заветные для каждого волшебника одиннадцать лет — Драко мечтал получить в подарок как минимум Нимбус последней модели, к белому комку шерсти он привязался почти сразу.       Так для Драко началось лето перед поступлением в Хогвартс.       Поднять и спустить, держа в руках, это коротколапое существо по лестнице? Не вопрос. Уже на второй день Драко делал это машинально, считая каждую проклятую ступеньку на пути.       Стащить у эльфов из кухни пару сочных кусочков крольчатины и миску густых сливок? Почему бы и нет. Правда, через неделю мать сказала, что Роберто как-то сильно раздался в боках.       Зато отец впервые гордо похлопал Драко по плечу и назвал ответственным.       К концу лета — за неделю до отъезда в Хогвартс — для вымахавшего и набравшего гораздо больше среднего кота была закуплена лежанка на вырост в тон будущему изумрудному галстуку Драко, а также получены все необходимые инструкции от отца, как нужно доходчиво объяснять хогвартским эльфам, куда именно они направятся, если не выдадут кусок хорошего мяса, способный обуздать возросшие аппетиты Роберто.       За день до отъезда в Хогвартс в Мэнор с визитом заявился дед Сигнус. Ещё на пороге, когда дед наступил коту на хвост, Драко предвидел, что ничем хорошим эта семейная встреча не закончится. После скучных расспросов о том, какой из учебных предметов Драко интересует больше остальных, старый маразматик перестал играть в заботливого дедушку и наконец оставил его в покое — направился к отцу в библиотеку. И уже через пару минут по Мэнору разнёсся короткий, но оглушительно-жалобный писк, ещё не раз преследовавший Драко в ночных кошмарах курса эдак до четвёртого: после на его место пришли пробирающие до костей вопли отца Седрика Диггори.       Дальше Драко помнил только кровь на руках от белоснежной шерсти и вывалившийся от мощного удара дверью по голове глаз с голубой радужкой. Тошнотворный металлический привкус на кончике языка. Запах смерти и сырой земли из крохотной неглубокой могилы, которую рыл один из эльфов, пока он сам трясся от слёз, злости и ненависти. Драко хотел, чтобы старого маразматика тоже кто-нибудь зашиб дверью.       Случайно.       Так для Драко закончилось последнее лето перед поступлением в Хогвартс.       А через год, глядя на урну с прахом деда Сигнуса, Драко не испытал ни скорби, ни сожаления, ни ликования. Только фантомный металлический привкус во рту и отстранённые мысли о в кои-то веки восторжествовавшей справедливости.       Справедливость.       Сейчас у Драко не было даже этого. Только руки по локоть в засохшей крови, вонючая койка в вонючей палатке, старый эльф и неизвестность Грейнджер.       Не об этих «перспективах» ему талдычили чуть ли не с младенчества.       Высокий пост в Министерстве, личный кабинет, обставленный дорогой мебелью «под заказ» и кучка подчинённых, пресмыкающихся перед ним. Исполняющих каждую его прихоть. Потому что он чего-то стоит в этой жизни. Потому что он достоин. Потому что он лучше. Потому что его мнение важно.       Теперь это всё осталось где-то на дне глубокой ямы. Той самой, в которой сердобольная Грейнджер оставит гнить его отца.       Отец любил «шутить», что в день его смерти на Англию обрушится как минимум ливень вперемешку с градом. Как максимум — метеоритный дождь. Сама природа будет скорбеть и оплакивать такого человека, как он.       Драко мог бы даже найти забавным, что небо сегодня было на удивление безоблачным, а солнце припекало самым что ни на есть летним греющим кожу теплом. И воздух такой чистый, такой свежий, такой… свободный.       Отличный день, чтобы умереть.       Всю сознательную жизнь Драко хотел, чтобы отец гордился им.       Ничего важнее этого в его никчёмном существовании не было. Одно лишь стремление — получить одобрение. Или хотя бы какую-никакую похвалу из уст человека, для которого потребности семьи — приоритет далеко не первостепенной важности.       Сегодня Драко это самое одобрение получил. Безмолвное, но так отчётливо читаемое в мутно-серых глазах с желтоватыми белками всего лишь за мгновение до того, как жизнь покинула тело. Уважение и извращённая гордость, смешанные с удивлением и болью.       Чёртов Поттер. Всё из-за него.       Всегда всё из-за него.       Будь у Драко возможность вернуться в день, когда в Мэнор приволокли всю шайку Золотых деток, он самым первым вызвал бы Тёмного Лорда, лишь бы лично увидеть, как тот покончит с Поттером. Ведь тогда матери не пришлось бы врать. Ведь тогда она бы осталась жива. И отец… тоже.       Но этой возможности не было. Как и ничего другого. Кроме сомнительной перспективы сутками караулить у колдорадио на пару с Грейнджер в надежде выйти на её дружков из Ордена, в котором никто не обрадуется обществу бывшего Пожирателя, да и бывшего ли?       Они, по умолчанию, лучше него. Они не враги. Добро во плоти. Последняя надежда на светлое будущее. Все вместе взятые сделали меньше, чем его мать.       Она пыталась. Ради Драко. Ради отца. Ради каждого чёртового жителя этой чёртовой страны, ни один из которых не стоил и мизинца Нарциссы Малфой. Но этим моралистам будет плевать.       Им будет плевать, почему Драко принял Метку. Плевать, почему он не стал убивать Грейнджер. Плевать, почему он, как мясник, прирезал родного отца.       Клеймо, от которого не отмоешься.       Отцеубийца может претендовать на помилование или амнистию? А отцеубийца, который не жалеет о своём поступке? Который сделал бы это снова, представься ему такой случай.       Нет, к этим моралистам нельзя. Точно не ему.       Вот Грейнджер — да. Ей там самое место. Она и сама это понимает, потому не отлипает от несчастного колдорадио. А в моменты, когда усталость берёт своё, она наверняка спит и видит, как вновь войдёт в круг единомышленников, которые заключат её в блевотно-приторные групповые обжимания и предложат ей отправиться на суицидальную миссию по свержению вселенского зла в лице Тёмного Лорда.       У Грейнджер есть смысл жить эту жизнь дальше. Месть — лучшая мотивация, когда привычный мир рушится. Нужно будет только предупредить её, что после желаемого отмщения ничего не изменится. В идеале до того, как их пути окончательно разойдутся.       Разумеется, при условии, что она уже не сбежала, мудро прихватив с собой его палочку. Драко бы не обиделся на неё за это. Это было бы по справедливости. Наверное, он на её месте уже бы сломя голову мчался куда глаза глядят. Неважно куда. Главное — подальше от психа, прирезавшего собственного отца.       В отдалении послышался хруст листвы.       Нет. Кажется, Грейнджер все же оставила зачатки благоразумия на поле битвы. Там же, где Драко в последний раз видел человека, ради которого ему хотелось продолжать цепляться за жизнь.       Она пришла, чтобы осуждающе глазеть? Нашла-таки его. Хотя было бы странно, если бы не нашла: Драко почти сутками находился здесь, на берегу реки, среди прозрачной водной глади и молодой травы. Никаких посторонних шумов, красных глаз Грейнджер и приставучего, услужливого до скрипа зубов эльфа.       Первой мыслью было рявкнуть, чтобы она оставила его в покое. Второй — чтобы она даже не вздумала этого делать.       — Ты пыхтишь, как Хогвартс-экспресс, — Драко резко обернулся на звук приближающихся шагов. — А выглядишь, как паршивая версия моей тётки.       — Рада, что у тебя есть настроение шутить, — на ходу швырнув ему оставленную в лесу палочку, зло бросила Грейнджер, — но последние два часа я копала могилу твоему отцу и чертовски устала. Будь так любезен, избавь меня от необходимости выслушивать твои комплименты хотя бы сегодня.       — Тебя никто не просил рыть ему могилу, — огрызнулся он.       — А тебя никто не просил оставлять меня в живых, — смерив его полным презрения взглядом, парировала она, — но видишь, как оно в итоге получилось?       Посыл ясен: расхлёбывай, что сам и заварил. Неблагодарная тварь.       — Так проваливай, какого хрена ты всё ещё здесь? Собирай свои манатки и вперёд, в светлое будущее.       Не уходи.       Её губы сжались в тонкую ниточку. По Грейнджер было заметно, что ей ну очень хочется перевести этот разговор на совершенно новый уровень обливания друг друга помоями. Но в итоге она просто прошла мимо него к реке и замерла у самой воды, будто в нерешительности. Небрежно, с ленцой, обтёрла ладонь об и без того испачканные землёй джемпер и джинсы и, сложив руки на груди, полуобернулась. Внимательно посмотрела на Драко.       Теперь он мог разглядеть застывшие грязевые подтёки на её лбу и впалых щеках — последствия тяжёлой физической работы под непривычно жарким майским солнцем. Наверное, сам Драко выглядел ещё хуже. Гораздо, гораздо хуже. Быть испачканным чужой кровью с ног до головы паскуднее, чем землёй.       — Тебе стало легче? — отстранённо поинтересовалась она.       — Да.       Покачав головой, Грейнджер хмыкнула и отвернулась к воде. Поняла ли? Почти наверняка.       — Кикимер рассказал мне про твою маму, — снова заговорила она после непродолжительного молчания. — Твоя мама… Она… Она погибла как герой.       — В её смерти нет ничего героического. В смерти в принципе нет ничего героического.       — Если бы ты действительно так думал, убил бы меня ещё на том мосту, не раздумывая ни секунды. Но в таком случае ты обесценил бы все её старания, не так ли?       У гриффиндорцев что, это врождённая черта? Или у них были внеклассные занятия, где им атрофировали инстинкт самосохранения? Внушили ересь о бессмысленном самопожертвовании во имя какой-то абстрактной херни. Другого объяснения нет.       — Ещё раз, Грейнджер. Врать в глаза сильнейшему легилименту и надеяться на успех — это самоубийство, а не подвиг. Никто не оценит твоей смерти.       — Ты злишься на неё, — не вопрос, а утверждение. — Злишься за то, что она пошла на самоубийство, как ты сам это называешь, ради тебя и теперь тебе с этим жить. Одному. А ты не знаешь как, да? Поэтому я здесь, а не осталась на том мосту. Тебе нужен ориентир, потому что прежний…       Рывок — и он уже на ногах, а Грейнджер под прицелом его палочки.       — Извинись.       — Ни за что.       Драко шагнул вперёд, прорычав сквозь зубы:       — Извинись, Грейнджер.       Упрямо вскинув подбородок, Грейнджер развернулась и двинулась ему навстречу. Остановилась лишь тогда, когда кончик палочки уткнулся ей в грудную клетку. На её бледных измазанных грязью щеках проступил румянец.       — Я не извиняюсь за правду, — с вызовом отчеканила она, глядя ему в глаза, и добавила, — меня не так воспитали.       Драко никогда не считал её самой привлекательной ведьмой на континенте. Да и не рассматривал он её никогда особо до тех пор, пока она не заявилась на Святочный бал с Крамом. Грейнджер всегда казалась… приемлемой, но вместе с тем — живой.       Не тенью самой себя, завывающей по ночам в подушку, коей она была все эти дни, а настоящим живым человеком: тёплым, дышащим, мыслящим.       И сейчас перед Драко снова стоял этот человек.       Непоколебимая уверенность в собственной правоте и действиях. Трепещущие крылья носа и робко вспыхнувший огонёк в глазах, на бешеной скорости разгорающийся до размеров неуправляемого кострища, способного расплавить каждого несогласного.       Грейнджер ожила буквально за несколько секунд. Вернулась.       Значит, он тоже сможет. Нужна только искра.       — А тебе это нравится, да?       — Нравится «что»?       — Чувствовать себя чьим-то ориентиром. Тебя это подпитывает, да?       — Ты несёшь бред, — она дёрнула плечом, и палочка, скользнув вверх, провалилась в ямку над левой ключищей.       Драко знал, что у Грейнджер изящные ключицы. Почему-то.       Возможно, в памяти ещё жил её образ на Святочном балу, когда она вся в слезах сидела на ступеньках Большого зала и в ему в глаза бросились острые, выступающие через тончайшую голубую ткань, лопатки, которые почему-то тут же захотелось очертить кончиками пальцев, проследив путь до шеи, до мелко бьющейся под кожей жилки, и спуститься ниже, к ключицам.       Тогда ему захотелось именно этого, но он просто прошёл мимо, задев её плечо коленом. Почему-то.       — Гермиона Грейнджер — последний оплот надежды, — произнес он сейчас, растягивая слова, будто пробуя их на вкус по буквам. — Признай, ведь охренительное ощущение, не так ли?       — Можешь думать, что твоей душе угодно, но мы оба знаем, что я права.       По какой причине она всё ещё стояла перед ним, рискуя в любой момент получить проклятие, было не понятно. Драко не мог отвести взгляд от палочки, вздымающейся и подрагивающей в такт частому дыханию — его и её.       Вдох и выдох. Вверх и вниз. Вверх и вниз.       И вверх.       И вниз.       От Грейнджер несло свежим потом и сырой землёй, но, по сравнению с липкой запёкшейся кровью и слабым металлическим запахом, пропитавшими его одежду, это не имело никакого значения, потому что Драко вдруг ощутил себя ребёнком в Сладком королевстве, где Гермиона Грейнджер была самым желанным лакомством.       Палочка выскользнула из ладони. Его пальцы сжались на тонкой шее, и жилка под ними — та самая, которой он однажды хотел коснуться, — ускорила своё биение.       — Малфой, послушай меня…       — Не называй меня так.       — Тогда, может, Блэк? Как твоя ма…       — Нет, просто Драко.       Он не узнавал собственный голос, тот слышался ему ниже и глубже, каким-то предвкушающим. Кажется, Грейнджер тоже заметила это, и впервые с момента, как она заявилась сюда, в её глазах мелькнуло что-то, смутно похожее на панику, и так же быстро исчезло: всё-таки она умеет брать себя в руки.       — Хорошо… просто Драко, послушай меня, пожалуйста. Ты не в себе. Это последствие стресса, я понимаю, но тебе нужно успокоиться. Сосчитать до десяти и успокоиться. Хочешь, я посчитаю с тобой?..       Искра. Ему нужна искра.       — Я хочу поцеловать тебя.       Она должна ударить его. Просто привести его в чувство. Сейчас же. Перехватить палочку и наслать на него как минимум оглушающее. Оттолкнуть и покрутить пальцем у виска.       Или посчитать вместе с ним до десяти.       Опустив руки, Грейнджер закрывает глаза и, кажется, даже задерживает дыхание, когда Драко очерчивает большим пальцем контур её губ — мягких, нежных и слегка влажных. Манящих, точно огонёк мотылька.       Они так близко. Ему так хочется ощутить их вкус.       Драко мимолётно касается её губ своими, и Грейнджер, немного вздрогнув, застывает покорной безвольной куклой. Не шевелится и тогда, когда он обхватывает её лицо ладонями и снова приникает к ней, кусает нижнюю губу и тянет на себя. Ну же…       Ему нужно найти, нащупать, почувствовать… что-то.       Искра. Ему нужна искра.       Но Грейнджер не отвечает на поцелуй — она просто позволяет ему делать это с собой. Какая жертвенность.       Ему хочется залезть под её грязный джемпер и прижать ладонь к её груди. Возможно, тогда он сможет почувствовать, как бешено бьётся её храброе и отчаянное гриффиндорское сердечко. Сможет понять, как жить дальше после всего этого.       Но Драко не понимает, не чувствует.       Ответь мне, ну же…       Быть может, она слышит его мысленную мольбу, а может, ей надоедает притворяться деревяшкой — сейчас Драко абсолютно не важен её мотив. Важно лишь то, он наконец ощущает такое необходимое ему проявление инициативы: Грейнджер неуверенно проводит кончиком языка по его губам, прихватывает зубами верхнюю.       Вот же оно.       Она должна стать ещё смелее. Должна запихнуть свой язык ему в рот. Должна позволить ему исследовать её.       Извиниться.       Глухой хлопок заставляет их отпрянуть друг от друга.       — Какой стыд! Какой срам! С какой-то грязной девкой… Слава Мерлину, моя дорогая хозяйка никогда не увидит этого позора.       Чёртов эльф.       Выждав паузу и приведя дыхание в норму, Драко закрыл Грейнджер собой и повернулся к Кикимеру.       — Разве я тебя вызывал?       Эльф тут же испуганно попятился и почтительно склонил голову, пролепетав:       — Кикимер пришёл сообщить, что подготовил для вас и мисс Грейнджер свежую одежду.       — Разве тебя об этом просили?       — Н-нет.       — Свободен.       — Да, Хозяин.       Щёлчок пальцев, хлопок и тишина.       Грейнджер за его спиной молчала, не предпринимая попыток понизить градус неловкости, который Драко буквально прочувствал кожей, стоило им остаться наедине с их… позором? Твою-то мать, что за хрень он вообще исполнил? А Грейнджер? Какого хрена она вообще позволила этому случиться после всего, что сегодня произошло?       Он прирезал собственного отца на её глазах, а она… пожалела его? Позволила облапать себя, чтобы облегчить его вину? Да у неё проблем с головой даже больше, чем у него самого.       И чего она выжидает? Надеется на продолжение?       — Мы можем сделать вид, что ничего не было, — вдруг заговорила она. — Хочешь?       Какая жертвенность.       — Нет, Грейнджер, не хочу.       — Тогда повернись ко мне, и мы нормально поговорим.       — Не хочу.       Существовало несколько причин, почему Драко было противопоказано поворачиваться к Грейнджер лицом прямо сейчас, главная из которых — болезненная теснота в штанах и отвращение к самому себе из-за этого.       Он весь в крови. Он, блять, весь в отцовской крови, а у него встал член от недопоцелуя.