Крылья, ноги и хвосты

      Со всеми разговорами и делами в сумме они проторчали в конторе Ким Сокджина часа два. Но для Чимина это время пролетело как две минуты. Он бы с удовольствием остался, побродил бы по зданию, посмотрел бы как работают люди из других каст, может, даже пробрался бы на арену. А еще хотелось уже побыстрее снова оказаться один на один с Тэхеном, руки чесались ему навалять за то, что сегодня было.              Сердце трепетало. Чимин неосознанно сжал ткань своей рубашки в районе солнечного сплетения. Горячо. Так горячо, будто у него за пазухой холщовой жилетки печка, а не аккуратно скрученный договор.              Хосок шел рядом и, поглядывая на своего нового подопечного, кротко улыбался, замечая, как много эмоций в нем бурлит. Сам же он не мог толком осознать, что чувствует. Хосок будто вернулся в далекое прошлое своей юности, когда впервые прошел регистрацию и составил свой первый контракт с Либом… Эти горько-сладкие воспоминания сейчас, как никогда, тисками сжимали его сердце.              Когда они покинули здание, Чимин кинулся вниз по лестнице, прямо к Чонгуку, который отогнал мотоциклы в тень и уселся там же, прячась от яркости и беспощадности летнего солнца. Хосок хохотнул, глянув парню вслед, а затем, глубоко вдохнув жаркий сухой воздух, поднял голову и посмотрел в бескрайнее голубое небо, где, дразня своей недоступностью, парила Столица, практически сливаясь с синевой.              «Я бы так хотел увидеть тебя сейчас… Интересно, в этом возрасте ты был бы таким же, как Чимин?» — за облаками пронеслись и его меланхоличные мысли.              Намджун, повертев в пальцах стрельнутую у Сокджина сигарету, все же сунул ее в рот и, чиркнув спичкой, закурил.              — Что, нервишки шалят?              — Я так-то не курю, — пробормотал Намджун, пряча спички и отворачиваясь, чтобы Чонгук не увидел сигарету. — Какой же из меня пример, если буду потакать вредным привычкам.              — Он же тебя на два года только младше.              Махнув головой в ответ, Намджун бросил короткое:              — Не поймешь.              Механик пожал плечами, решив не допытываться, ведь и правда ничего про Чонгука не знал. Он глядел, как Чимин, размахивая руками, плюхнулся на колени рядом с другом, и принялся что-то восторженно ему рассказывать. Учитывая их постоянные склоки, это зрелище не могло не вызвать улыбку. Солнце разморило Чонгука. Он лениво приоткрыл черные глаза и скосил из в сторону Чимина, молча слушая.              — Не лучшее ты время выбрал для своих затей…              — М? — Хосок, поджав губы, повернулся к Намджуну. — Лучше, чем «сейчас», не будет. Или у тебя что-то другое на уме?              Парень шумно выдохнул дым и, склонившись, затушил окурок о подошву своего ботинка.              — Послезавтра мы с Чонгуком уезжаем в рейс. Когда вернемся, не знаю.              — А-а, все никак не успокоишься. Настолько боишься оставить мне Чимина? — Хосок разочарованно хмыкнул, добавив: — Чем я заслужил такое недоверие от тебя?              Намджун в ответ на его актерскую игру окинул механика скептическим взглядом. Каким-то обреченным тоном проговорил:              — Ты мой друг, и ты это знаешь. Но Чимин мне тоже не чужой.              — Джун, я все понимаю. Мы же это обсуждали. Моя голова, случись чего, смиренно ответит за все, разве не таков был уговор? Не приведи Господь, конечно…              — Все твои шуточки… — Намджун покачал головой. Он смотрел на старого друга и никак не мог понять, что не так. — По прибытию в Котлован ты таким не был. Ты был зазнавшимся, ершистым и потерянным. Ты кусался, как заправский котлованец, и готов был как угодно, хоть бы и по бобовому стеблю, но вернуться в Столицу и пересажать половину верхней касты. Да и в Бога точно не верил. Что привело тебя к смирению?              Хосок пожал плечами и вновь поднял взгляд к небу.              — Как я и сказал… люди меняются. А в Бога я верить и не начинал. Это так, к слову пришлось.              На этот раз Намджун даже не попытался прочитать его эмоции: их просто не было.             

***

      Брякнули пустые консервные банки — Чимин ввалился внутрь «Соленого кактуса», который вот уже пять лет ему вместо дома родного. Махнув некоторым знакомым, которые тут спасались от жары, парень прильнул к барной стойке, чуть не всадив Юнги по носу своим лбом. Он выудил договор и победно помахал им, будто флагом.              — Я гляжу, ты вне себя от радости, — бесцветным голосом проговорил Юнги, не поднимая глаз и сосредоточенно пересчитывая кассу.              Чимин, казалось, и не заметил его угрюмости. Нет, Юнги никогда не был излишне эмоциональным человеком, но сегодня казался особенно недовольным.              — Да, я рад. Порадуйся и ты за меня.              — Ура-а, — тихо и совсем невесело протянул Юнги.              Чимин и этот звоночек пропустил. Он вдруг растекся по барной стойке и мечтательно вздохнул.              — Эх, что за жизнь начнется! Правда Хосок нам как снег на голову свалился? На самом деле он такой странный… и друзья его не лучше! — разглагольствовал он. — Да и история с его бойцом… Грустно это все.              — Да-а, — отрешенно бормотал Юнги, слушая его вполуха. — Бедняга… Неприятно, наверное, жить с мыслью, что собственное творение убило твоего лучшего друга. Надеюсь, его это чему-нибудь да научило. Дело твое, Чимин, но будь осторожен. Без доверия к механику никуда, но раз он нарушал правила и закон…              — Я буду в порядке, мам! — раздраженно перебил его Чимин. — Хосок прав в одном, терять ему и мне нечего! Так вдруг у нас действительно что-то выйдет?              Юнги впервые за все время посмотрел на Чимина, резко вскинув голову. Казалось, он задумался о чем-то, покусывая зубочистку. Похоже было на то, что Чимин никогда бы и не доверился человеку с безупречной репутацией, так что кандидатура таинственного парня, протягивающего руку помощи, держась при этом за здоровый гаечный ключ, вполне вписывалась в общую картину их мира. Но Юнги бы такого не сказал вслух.              — Нечего терять, говоришь… Насчет Хосока, может, ты и прав. Но что касается тебя…              — А ты сам подумай, Юнги! — вспылил Чимин, не понимая, почему он упрямо продолжает гундосить и не может впервые в жизни порадоваться за него, поднапрячься и хотя бы одну маленькую улыбочку выдавить. — Что у меня есть? Комната два на два на душном чердаке, ржавая вода, кислое пиво, старая одежда, могилы родителей и членство в подвальном бойцовском клубе?! Тогда ты прав, мне есть что терять, но я согласен все это оставить. Черт, Юнги, дружище, да у меня даже ног нет!              Чимин засмеялся, задрав ногу выше барной стойки, чтобы продемонстрировать протез, и чуть не свалился со стула. Юнги обмер, отведя взгляд, и лицо его совсем скисло и потеряло живой оттенок.              — Как знаешь…              Нахмурившись, Юнги отвернулся и принялся механически протирать бокалы и расставлять их в буфет. Чимин же продолжал хихикать, думая, что переспорил этого упрямца.              — Само собой, — он удовлетворенно выдохнул и обернулся на автомат, разрывающийся какой-то старой песней. — Эта атмосфера, это место… Знаешь, Юнги, я даже буду тосковать по старику «Кактусу». Все же немного грустно переезжать.              Звон разбитого стекла привлек внимание всех. Чимин подскочил и, перегнувшись через стойку, увидел сидящего на корточках Юнги. Он собирал осколки бокала. Чимин воскликнул:              — Да что с тобой сегодня?              Но Юнги ничего не ответил, он только вздрогнул, и тогда Чимин увидел кровь на его пальцах. Он вздохнул и, обойдя преграду, опустился рядом. Осторожно забрал из рук Юнги мусор, отложил в сторонку и поднял растерянного владельца бара на ноги.              — Ты хорошо себя чувствуешь? Может, пойдешь отдохнешь? Жара страшная. Я присмотрю за «Кактусом» до вечера. Все уберу и закрою его. Ты только скажи…              — А знаешь, — внезапно подал голос Юнги, — да. Мне что-то нехорошо. Пойду наверх. Спасибо за помощь…              Резко оттолкнув Чимина, Юнги, роняя на пол капли крови, пошел к лестнице на чердак. Ему что-то кричали посетители вслед, но он только натянуто улыбнулся, уверив, что все будет хорошо, и скрылся. На светлой рубашке Чимина остались смазанные бурые отпечатки. Под улюлюканье подвыпивших посетительниц, парень снял ее, смяв в руках, и принялся вытирать ею же пол.              Чимин задумчиво глядел на окровавленные осколки.              — Да что сегодня… не иначе как погода переменится и дожди в Котловане польют…             

***

             Сидя на кровати, Юнги зализывал раны. Больно, конечно, но что есть физическая боль по сравнению с болью душевной. Не то чтобы Юнги не знал эту истину, но легче не становилось. Как там говорится? Знал бы, где упадешь, соломку бы подослал, да? А вот ни хера подобного.              Вспоминая все, что с ним было, Юнги понимал: единственным решением, которое он принял в жизни сам, было решение вернуться в Котлован. Потому что только тогда он понял, что существует такое странное слово, как «выбор». Не «воля случая», не «веление судьбы» или что-то еще в таком духе.              Он выбрал вернуться, потому что, сколько себя помнил, был гоним течением жизни от события к событию, живя на тех берегах, к которым прибивало. Он выбрал вернуться, потому что такой уклад ему наскучил, такой уклад шел вразрез с его ценностями и новыми надеждами, которые были связаны с людьми, которых он любил. Он вернулся ради того, чтобы не потерять еще раз самое главное в жизни — любимых людей. А теперь его бросают. И течение вновь норовит оторвать безвольное тело от берега, на котором он впервые обжился и пустил корни.              Это дурацкое течение…              Все началось с реки, а закончилось больно и грустно. В тот год из-за разработки новых карьеров река сменила русло и затопила находившиеся ниже по течению шахты, где Юнги родился. Шестилетний мальчик выжил только потому, что, будучи любопытным непоседой, выбрался на поверхность в вагонетке с углем, готовым для бартера с торговцами. Мальчика вместе с теми, кто был наверху, подхватила волна и унесла прочь, прибив к берегу, где проходил торговый караван. Кроме этой горстки людей, из шахт больше не выбрался никто.              Больно и грустно. Это все, что он может сказать по этому поводу, это все, что он помнит о своем раннем детстве, кроме вечной темноты, моргающих ламп, ящиков со взрывчаткой и бесконечного лязга кирки о камень. Он даже не помнит своих родителей, в темноте шахт все люди на одно лицо, беловолосые и белоглазые. Как бледные пыльные призраки.              Затем началась жизнь на другом берегу. Одна пара из тех самых торговцев забрала маленького серого мальчика с собой, сначала хотели пристроить куда-нибудь, но в итоге оставили. Так Юнги избежал участи невхожих, сменил касту с рабочих на снабженцев и стал жить в приемной семье. Его любили, даже баловали, чего Юнги не мог сказать о своих настоящих родителях. Но он не мог их винить, в шахтах всегда приходилось хуже всего, и касту шахтерам так просто не сменить, как и профессию, так что Юнги исключение. Снабженцы жили относительно хорошо. У Юнги было все необходимое. Его приемный отец начал учить его делу и всем хитростям, которые пригодились ему в жизни после.              Юнги любил приемных маму и папу, любил их дело, искренне стремился помогать и стать успешным в будущем. Но злое течение вновь смело собой все, на что он надеялся.              В шахтах, с которыми работали его приемные родители, случилась забастовка из-за нехватки продуктов, а после — вспыхнул бунт. Приехали уравнители, но не стали разбираться, что к чему, и силой оттеснили шахтеров обратно. Из того смертельного водоворота человеческого гнева и безумия приемные родители Юнги не выбрались… А когда поставки возобновили, то шахтеры вернулись к своим обязанностям, и все позабыли про этот инцидент. Все, кроме самого Юнги.              Так, с шестнадцати лет, он начал выживать уже в одиночку. Сперва все шло сносно, но опыта не хватало, и парень влез в долги, пришлось продать дом и папин магазинчик. Юнги стал бродяжничать и вновь почти лишился касты, попавшись уравнителям в городе сборщиков, куда течение принесло его год спустя. Но Юнги и тут спасли.              Когда уравнители увидели в нем лишь шахтерского серого мальчика-оборванца, одна добрая женщина разглядела в нем ребенка, которому некуда идти и не на что надеяться. Она увела Юнги от уравнителей и привела в маленькую хибарку, где жила с сыном, который был на год младше Юнги. Отмыла, откормила, одела, сумела разговорить подростка, который почти год молчал, скитаясь, прячась днем и выползая только по ночам, чтобы обыскать мусорные баки придорожных забегаловок или украсть что-нибудь, что плохо лежало. Юнги не гордился своими поступками, но это помогло ему выжить… и дожить до встречи с ними. С Пак Наён и ее сыном — Чимином.              Это была светлейшей души женщина. Юнги хорошо помнит ее теплые руки и мягкий голос. И сын был ей под стать, пусть и более резкий, взбалмошный, но с таким же большим сердцем. Юнги полюбил их, не мог не полюбить, они стали ему семьей. Он наблюдал, как Чимин корячится на заводе, и сам не отставал, заново занявшись делом, которое так нравилось. Сперва подрабатывал доставкой, потом поднялся и сам стал торговать, дела пошли в гору. Это заняло два года, он обзавелся полезными знакомствами, и уже вскоре, едва стукнуло девятнадцать, получил путь в Столицу.              Наён велела даже не думать, Чимин тоже был за него рад, и Юнги согласился. Он полетел в Столицу, гонимый волной удачи и чужими ожиданиями. Прощаться было тяжело, но Юнги обещал вернуться, как только заработает денег на жилье и билеты, чтобы забрать их и быть вместе. Но возвращаться пришлось раньше, спустя год.              Наён заболела и физически не могла выходить на смены, а потому Чимину пришлось добавлять ее рабочие часы к своим. Первое время он ничего не говорил Юнги, потому что мама не разрешала, а когда стало совсем невмоготу, когда Чимин стал бояться оставлять ее дома одну из-за состояния, он не выдержал.              Получив ежемесячную телеграмму от Чимина, он увидел там лишь краткое сообщение:              «Брат, мама совсем плоха. Я не знаю, что мне делать»               Юнги вылетел домой в тот же вечер.              Чимин просто хотел, чтобы тот знал о болезни мамы, он не собирался вызывать Юнги обратно, но не подумал, что тот будет готов оставить все. Юнги был обязан этой женщине и не мог бросить Чимина одного. Они заботились о Наён как могли, но все было тщетно. Денег с завода и накопленной суммы Юнги хватило ненадолго, а без них было очень тяжело раздобыть хоть какие-то лекарства, даже со связями в Столице. Их было мало, и доставлялись слишком долго.              Он считал себя по гроб жизни обязанным Наён и самому Чимину за все добро по отношению мальчику, которого все шарахались из-за его происхождения. Юнги поднялся, поехал работать в Столицу, мечтая накопить достаточно, чтобы перевести туда Чимина с мамой. Но он только посмешил судьбу своими грандиозными планами. История повторялась. Его вновь сшибало с ног течением, и, если бы не Чимин, Юнги на этот раз уже бы точно захлебнулся.              После смерти Наён пришлось продать их домишко, чтобы было что есть. Так как Чимин работал на заводе, им дали временное жилье в так называемом «муравейнике», где жили все, кто мог работать, но не мог позволить себе дом. Жили парни в комнате с тремя людьми, спали рядом на полу, и боялись лишний раз рискнуть, чтобы и это не потерять. Год понадобился, чтобы Юнги вновь оклемался и встал на ноги. У него всегда был талант к работе снабженца, и вскоре парень накопил достаточно, чтобы купить небольшой домик. Но вмешался Чимин. Он сказал, что у матери были отложенные деньги, о которых он узнал только после ее смерти и так и не решился потратить. Он предложил Юнги купить что-то побольше ветхой лачуги и открыть дело.              Спустя несколько месяцев долгих ссор, они так и поступили. Юнги купил старый двухэтажный жилой блок, и парни начали приводить его в порядок. По сравнению с тем, где им довелось жить, блок казался королевским дворцом, особенно когда стоял без мебели. Они работали не покладая рук, Чимин отвечал за ремонт, электричество и сантехнику, Юнги помогал ему, руководил поставками, отыскивал дешевую мебель, разгребал хлам на втором этаже. И так родился «Соленый кактус».              Первое время всю прибыль Юнги отдавал Чимину и слушать никаких возражений не хотел. В конце концов Чимин сдался и принял то, что Юнги считал «долгом его матери». Однако самое горькое в этой истории то, что Чимин, то ли в назидание, то ли обидевшись серьезно, то ли подумав, что Юнги первым свел их отношения в сугубо деловые, перестал звать его братом. Он относился к Юнги как к сожителю, приятелю, возможно, в каком-то смысле как к начальнику, но не как к семье. Тогда Юнги убедился, что всегда найдется то, что разобьет тебе сердце. Только вот с каждым разом оклематься от этого тяжелее.              Больно и грустно. Но Юнги, повзрослев, смирился и принял это. Они оба были закрытыми в своих чувствах упрямцами, а потому так и не поговорили.              А потом Чимин потерял ноги. И все стало только хуже. Он изменился, оброс колючими иголками и уже никого к себе не подпускал ближе. Никого он больше не называл даже другом. Откуда-то взялось холодное «партнер», «приятель», издевательское «амиго», с концами позабылось «семья».              И Юнги мог понять, правда. Ведь, зная его характер, хуже всего Чимин переносил то, что должен кому-то из-за своей беспомощности, что сам не может помочь безвозмездно. И хоть Юнги ничего не просил и не хотел от него, Чимин оставался при своем мнении.              Больно и грустно.              Но такова его история. Он был рад хотя бы тому, что Чимин жив и просто остается рядом. А теперь появился Хосок с желанием забрать его самого близкого человека…              И теперь, сидя в своей комнате и глядя на порезы, Юнги вспомнил слова Чимина и понял, что не знает, что будет делать, если и в этот раз течение унесет его куда-нибудь. На этом все, наверное, для Юнги и закончится. Чимин был якорем, вокруг которого Юнги построил дом, и отпускать его было до ужаса страшно.             

***

      Хочешь жить и работать с Ким Намджуном — будь готов к жизни по расписанию. Больше всего Чонгук любил время перед отбоем, когда он сходил в душ и стоял на крыльце пристройки за гаражом с западной стороны, любуясь кроваво-красным закатом, пока солнце не скрывалось за черным силуэтом завода. Когда небо окрашивалось фиолетовым, парень вдыхал прохладный воздух, окидывал взглядом город и шел к гаражу.              Заглянув внутрь, он тихонько замер. Намджун подтягивался на турнике, считая себе под нос. Перекатывание мышц на его спине завораживало, но Чонгук все никак не мог решить, почему: из-за его чувств к Намджуну или же потому, что не мог вспомнить, каково это, когда в спине напрягаются мышцы, а не сдвигаются позвонки экзоскелета и другие механизмы его корпуса. В любом случае, Чонгук залипал на это зрелище каждый раз как в первый. Намджун знал. Чонгук знал, что он знает. В расписании никогда не было окон для праздности или бесед, особенно задушевных, но Чонгук умело пользовался снисходительной натурой Намджуна, готового идти на уступки для напарника.              Закончив, Намджун спрыгнул вниз и отдышался. Прежде чем он обернулся, Чонгук поднял взгляд выше, чтобы уж совсем не наглеть. Улыбнувшись ему, Намджун глотнул воды и, обмахиваясь полотенцем, вышел из гаража, встав рядом.              — Ты сегодня какой-то особенно недовольный, — заметил Чонгук, чуть поморщившись от ноющей боли в бедре.              — Думаю.              — О Чимине и Хосоке?              За время совместной работы парни научились хорошо понимать друг друга, так что Чонгуку хватило обменяться с ним взглядами, чтобы сделать выводы, услышать вопрос и дать ответ:              — Пусть попробуют. Впервые видел Чимина таким воодушевленным. Даже и не знал, что его глаза могут так светиться радостью. Думал, этот чурбан может испытывать только агрессию и голод.              Негромко посмеявшись, Намджун покачал головой. Чонгук тоже улыбнулся, но опять помешало бедро. Он дернулся было потереть ногу, но остановил себя. Намджун все равно заметил.              — Опять болит, — парень оглядел ноги Чонгука, одна из которых все еще была из плоти и крови, а потому могла болеть.              Чонгук горько усмехнулся.              — Глупо. От меня мало что осталось, и то немногое причиняет дискомфорт.              Нахмурившись в ответ на услышанное, Намджун посмотрел ему в глаза.              — А голова как?              Короткая улыбка Чонгука была ему неутешительным ответом.              — Не обращай внимания. Сегодня было терпимо, это все жара.              — Хватит сваливать все на погоду, — покачал головой Намджун. — Может, Хосок тебя посмотрит?..              Чонгук раздраженно фыркнул: Хосок только-только появился в их жизни, а уже награжден ролью затычки в каждой щели. Конечно же Чонгук понимал, что механик тут ни при чем, но отчего-то все равно не мог найти себе место.              — Он врач? Или, может, панацея? Приложи механика к месту, где болит, и все пройдет?              Коротко усмехнувшись, Намджун приобнял его за плечи, притянув к себе, и, взъерошив волосы на затылке, ласково ткнулся лбом ему в висок. Прикрыв веки, Чонгук медленно выдохнул, замирая в этом мгновении. Его перестала волновать даже боль. Лишь бы Намджун был ближе. Лицом он мог почувствовать теплое дыхание, уловить запах его тела, затылком ощутить тяжесть руки в своих волосах и напрячься от внезапных лишних мыслей. Намджун никогда не делал ничего, переходящего черту, относился к нему скорее, как к другу и протеже, не больше… Но вот такие моменты заставляли чувствовать себя живым. Намджун умел извиняться молча, умел показывать простыми жестами, что Чонгук не просто железный человек, которым его считают. И ради таких моментов, которые кажутся мелочью для кого угодно, но не для Чонгука, он и вставал по утрам. Однако расписание есть расписание.              Отстранившись, Намджун похлопал его по плечу и побрел закрывать на ночь гараж. Затем кивнул в сторону их ночлежки, как Чонгук называл ветхую на вид пристройку с кухонькой, ванной, двухъярусной самодельной кроватью, шкафом и одним единственным стулом, который служил в качестве склада для мелких вещей вроде ключей.              Забравшись на второй ярус, Намджун улегся на спину и, блаженно закрыв глаза, выдохнул. Щелкнул выключатель, и Чонгук уселся на свою кровать.              — Долгий был день… — сонно проворчал Намджун. — Завтра будем собираться.              Кивнув, будто бы Намджун должен был это увидеть в темноте, Чонгук лег поверх покрывала, думая о сегодняшнем дне. Давно он вот так не поддавался меланхолии, но появление механика отсылало к далеко не самой приятной части его жизни, той части, где не было ни Намджуна, ни Чимина с Юнги, не было этой вольной жизни, а была лишь тьма и редкие проблески сознания. Он просыпался только чтобы почувствовать боль и всепоглощающий ужас, а затем снова уснуть. Чонгук до сих пор гадает: потеряна ли его память или же все-таки он ничего и не мог бы вспомнить, потому что все время был без сознания. Что из этого хуже — он даже не решался выбирать.              — Спи. На ночь вредно думать.              Черные глаза закрылись. Рядом с Намджуном засыпать было не страшно.             

***

             Сегодня «Соленый кактус» закрылся раньше. Еще и полуночи не было, как Чимин снял кассу, вытер все столы, выровнял стулья и, убавив звук музыкального автомата, напевал себе под нос мелодию, подметая пол. Переодеться только не успел, выплясывая в одних шортах и с метлой в руках.              Банки над дверью загромыхали, прорезав уютную атмосферу. Чимин мысленно отругал себя за то, что забыл запереть дверь.              — Мы сегодня уже закрыты.              — Какая жалость.              Он поднял глаза и тут же расслабился.              — А, Хосок. Закончил с делами?              — Да. Завтра пойдем смотреть место, где будем обитать. Джин любезно нам его предоставит. Об оплате и прочем не переживай, я покрою расходы.              Механик скромно топтался на пороге, видя, что Чимин все вычистил, но тот отставил метлу в сторону и поманил его к бару.              — Звучит неплохо.              — Вы сегодня рано, — Хосок огляделся, ища глазами Юнги. — Помнится, вчера попойка была долгой.              Чимин пожал плечами и принялся ловко расставлять вымытую посуду на верхние полки.              — Юнги не в духе. Так что сегодня у «Кактуса» сокращенный день. А ты какими судьбами?              — Да вот… — на выдохе протянул Хосок, оглядывая его голую загорелую спину. — Не спится.              — Много размышляешь? Эта ваша вечная проблема, столичные.              Услышав такое обвинение, Хосок посмеялся и отвел взгляд, когда Чимин повернулся к нему лицом.              — Может быть… Но на самом деле я подумал о том, что неплохо было бы выпить со своим бойцом и узнать его получше.              Хосок стрельнул в него взглядом, а Чимин, оценив идею по достоинству, с удовольствием полез в бар. Понимая, что Юнги по головке не погладит, парень принялся рыскать по собственным запасам.              — Отлично! Вот такой настрой мне больше нравится. А то все сегодня угрюмые какие-то.              — К дождю.              — Вот и я о том же.              Чимин достал припрятанную им же настойку и, оглядев янтарную жидкость в бутылке без этикетки, довольно хмыкнул. Он повернулся к Хосоку и, улыбнувшись, поманил его своей добычей.              — Брось ты свою рюмку. Это надо пить с горла, задерживая дыхание.              Посмотрев на Чимина как-то странно и так и не поняв, шутит он или нет, Хосок вздохнул, но, подумав пару секунд, все же послушался, смиренно спрятав свою стопку. Чимин довольно улыбнулся.              — Идем. Покажу кое-что.              Хосоку ничего другого не оставалось, кроме как довериться.             

***

             Накинув на плечи черную куртку и оставшись, как есть, — в шортах, Чимин вывел Хосока из «Соленого кактуса», надежно закрыв дверь. Они обошли обшитый серыми панелями блок и влезли по стремянке на его крышу. Чимин выключил мерцающую вывеску, и все погрузилось во тьму пустынной ночи. Температура после жаркого дня удивительно быстро падала, но жители Котлована любили прохладу.              — Что? По крышам не лазил? — спросил Чимин, усаживаясь поудобнее и замечая, как скованно чувствует себя Хосок. — Мы ж невысоко.              — Высоты я не боюсь. Но ты прав, раньше я такого не делал. Да и по ночам не часто гуляю.              Осторожно подойдя ближе, Хосок уселся, почти соприкасаясь с ним плечами. Чимин тут же протянул ему бутылку, из которой уже отхлебнул. Хосок повертел ее в руке, будто пересиливая себя. Напряженно усмехнувшись и послав все к черту, он все же сделал глоток, приложившись к горлышку. И пожалел об этом в ту же секунду.              Чимин победно расхохотался, когда Хосок, еле это проглотив, поморщился и закашлялся, пытаясь всунуть отраву обратно ее создателю.              — Вот так! — Чимин задорно похлопал его по спине. — Хочешь завести дружбу с котлованцем, распей с ним безымянного пойла из одной бутылки.              Хосок раскашлялся до слез, но продолжал искренне улыбаться, утирая глаза.              — Вот срань… Раньше у меня получалось как-то и без этой отравы заводить знакомства, но буду знать.              Чимин округлил глаза.              — Так ты и ругаться умеешь? Вот уж не думал.              — А что, я похож на святошу? — спросил Хосок, облизнув губы.              — Если честно, да. Наверняка тебя Котлован испортил за эти годы. Поживешь со мной — и не такого наберешься.              Неопределенно хмыкнув, Хосок сел поудобнее, в позу лотоса. Чимин же опустился на локти и вот так, полулежа, хлебал настойку, как родниковую воду.              — Ну, я точно не святой. Поживешь со мной — поймешь это.              Парни переглянулись, обменявшись понимающими улыбками.              — На самом деле интересно было бы найти хоть одного такого, — задумчиво пробормотал Чимин.              Хосок не мог с ним не согласиться. Огонь в горле поугас, и механик вновь потянулся за бутылкой. Чимин уважительно кивнул в ответ на его рвение. Передавая бутылку, Чимин случайно коснулся его пальцев и чуть не вскрикнул. Они были ледяные, как у покойника.              — Ты не замерз?              Хосок удивленно глянул на него, но почти сразу понял, о чем тот говорит, потому как и сам почти что обжегся об его горячие руки.              — Немного. Но у меня это в прядке вещей, не обращай внимания. Они холодные даже когда мне тепло.              Похлопав глазами, Чимин оглядел Хосока. Тот был в уже привычном комбинезоне, который представлял собой надежную защиту от ветра и холода, но механик все равно чуть в комок не сворачивался. Чимина это удивило и позабавило. Он без лишнего шума снял с себя куртку и накинул на плечи Хосока. Прерывая его возмущения, улыбнулся:              — Все столичные такие неженки или ты особенный? Пей давай, пока не окочурился мне тут.              Хосок закатил глаза, передразнив:              — Все сборщики такие «заботливые» или ты особенный?              Чимин засмеялся, вновь улегшись на плоскую крышу.              Второй глоток огненной жидкости пошел легче. Он даже почти не кашлял. Хосок хотел было поинтересоваться о составе эликсира жизни, да, подумав, решил, что неведение — благо.              — Глаза к темноте привыкли?              Хосок кивнул, проморгавшись. Обзор был неплохим, потому что бывший жилой блок, именуемый теперь «Соленый кактус», стоял на возвышенности. Город Сборщиков отсюда просматривался почти полностью, за исключением дальних районов. По крайней мере, Хосок отчетливо видел очертания узких улочек, редкие огни в домах экономных жителей, центральную площадь, здания, что повыше, и, конечно же, заводы. Черные махины с исполинскими трубами обычно выпускали в небо тонны черного дыма, но у Сборщиков все было иначе. Эти звери только утробно рычали круглые сутки, задавая ритм городу. Красиво и страшно. Страшно красиво.              — Я не представляю жизнь без этого вечного гула. В Столице такого нет… — подал голос Чимин, — Там тихо.              — Откуда знаешь?              — А зачем там заводы?              — И то верно, в Столице сейчас все на бесшумном скаитруме… Но, тем не менее, техника поступает из Котлована. Затем все сюда же и возвращается, когда приходит в негодность… То же можно сказать и о людях.              Чимин зацепился за эту мысль. Может ли быть так, что Хосок прав в своих философских высказываниях больше, чем думает? Ведь даже жители Столицы однажды пришли из Котлована, пусть и отреклись от своих корней.              Но алкоголь туманил сознание, согревал и расслаблял мышцы, а потому думать о сложном не хотелось.              — Посмотри лучше наверх. Скажи, в Столице тоже такое видно?              Хосок послушно поднял голову. Огни города разом померкли, уступив ночному небу, усыпанному бесконечным количеством звезд… Они сияли так ярко, что казались искусственными, будто небо это было не из их мира. Будто они с Чимином находились глубоко в шахте, где потолки усеяны отражающими свет ламп кристаллами.              — Вау…              Чимин улегся, положив руки под голову. Ленивые порывы ветра ласкали разгоряченную за день кожу, прокатываясь по рельефным частям. Парень прикрыл глаза, наслаждаясь моментом. За одно только это ощущение можно было полюбить жизнь и забыть о невзгодах хотя бы на мгновение.              — Знаешь… Там так много искусственного света, что звезды меркнут…- начал Хосок. — Поэтому я никогда не поднимал головы вверх, пока жил в Столице. Я не позволял себе таких вот минут полного расслабления. Я жил в иллюзиях счастья, не зная, что такое настоящая свобода.              Вдалеке, высоко над пустыней блистала Столица, почти как вторая луна, только меньше и угловатей. Сколько людей в Котловане вот так смотрели на нее по ночам вместо луны, мечтали оказаться там, следи огней, среди звезд…              — Думаешь, люди в Котловане свободны? — не открывая глаз спросил Чимин.              — Не знаю… Я живу тут не так давно, чтобы успеть разобраться.              — Вот именно… Мы из разных миров, сколько бы ты тут ни прожил. Тебе не понять, что значит бесконечный труд за корку хлеба… Здесь все иначе.              — Не все, но многое. Ты прав, Столица и Котлован — два отдельных мира, но в каждом из них полно пороков. Например, даже я могу понять, что значит безразличие к чужим судьбам.              Приподняв веки, Чимин увидел, что Хосок смотрит на него. Он вздохнул, но так ничего и не ответил.              — Говоря о свободе, я говорю не о том, принимать такой уклад или уйти к отступникам, даже не о том, жить или умереть. На самом деле я имею в виду хотя бы эту вот возможность остановиться и посмотреть на небо. Кажется, что только котлованцы и умеют по-настоящему видеть свет… Думаю, только тем, кто стоит на распутье, такое дано.              — Мы на распутье?              — До завтрашнего дня — да, — Хосок подмигнул ему и снова приложился к бутылке. Теперь настойка Чимина не казалась ему такой уж отвратительной, она оставляла медовое послевкусие на языке и губах.              — Тогда надо вдоволь налюбоваться этим небом, — Чимин посмотрел наверх. — Когда еще придется вот так безмятежно валяться на крыше.              Задумчиво улыбнувшись, Хосок скосил взгляд на собеседника и, отставив бутылку, улегся на спину, сложив руки на груди. Ему уже не было так холодно, и возможно, причиной тому был не только алкоголь или чужая куртка.              — Ты интересный человек, Пак Чимин, — сказал он, проваливаясь в бесконечно черное небесное пространство.              — Откуда такие выводы?              — Знаешь, я поспрашивал о тебе. Несмотря на то, что это относительно большой город, многие тебя знают.              — Да? — звучал он не особенно заинтересованно, скорее даже недовольно. — И что говорят, интересно?              Хосок пожал плечами, задумавшись о причине такой реакции.              — Говорят, в основном, о твоей, я цитирую, «слезливой и скулящей натуре» или же, наоборот, «нахальной и агрессивной».              На этих словах Чимин немного расслабился, но Хосок не закончил:              — Но есть и те, кто считает совсем иначе. Ты, говорят, славный парень, помогать людям любишь.              Теперь Чимин поднялся и сел, недовольно насупившись. Хосок буквально ощутил сгущающиеся над парнем тучи неясного происхождения. Он ссутулился, отказываясь на Хосока смотреть.              — Да какая там помощь. Так… ерунда. Бабушку через дорогу перевести, кота с дерева снять.              — Спасти девушку от изнасилования, починить приборы в сиротском доме бесплатно, помочь семьям с калеками купить продуктов и лекарств, пока их здоровые родственники сутками пропадают на заводах. Защищаешь своих друзей, помогаешь Юнги с баром. Мне продолжать?              — Ты собрался меня хвалить за это? — раздраженно рыкнул он. — Не нуждаюсь.              — И это самое прекрасное, — спокойно продолжал Хосок, заинтригованно наблюдая за Чимином и его реакцией. — Знаешь, у меня уже почти не осталось сомнений в том, что выбрал я правильного человека. Мне такой как ты и нужен.              — Какой же?              — Небезразличный.              — И что с того? В Котловане и без того полно всякого отребья, я просто не хочу быть одним из них.              Чимин дернул плечом, будто пытался избавиться от надоедливой мухи. Он чувствовал, как этот человек ловко запускает пальцы прямо в его голову, чего делать однозначно не стоит. Хосок наблюдал, как напрягаются его мышцы, как выступают лопатки из-за закрытой позы, как он дышит, немного быстрее, чем обычно. И впервые не мог остановиться, даже зная, что Чимину не нравится разговор.              — Притворяйся черствым сколько влезет. Это не главное. Все равно я рад, что встретил тебя.              — Даже если все будет зря?              — Даже если так. Но у меня хорошее предчувствие.              Почувствовав, как ментальная хватка Хосока у него на загривке ослабла, Чимин выдохнул и позволил себе расслабиться. Алкоголь начинал действовать на него позже, чем на других. Вот она, сила и проклятие вредных привычек.              — Слушай, Хосок… расскажи мне о себе.              — Что хочешь узнать?              Чимин пожал плечами.              — Как жил, чем дышал.              Хосок усмехнулся, но, решив, что парень заслужил знать о нем хоть что-то личное после маленькой пытки, ответил:              — Ты понимаешь, я давно никому ничего не рассказывал… Я осознаю твой интерес к моей касте, но там ничего особенного…              — Меня интересует не каста, — оборвал Чимин, посмотрев в его глаза, — а ты.              Хосок запнулся. Отвернувшись, он смущенно кашлянул в кулак и, отхлебнув развязывающую язык жидкость, начала говорить:              — Рос в семье механиков. Родители мечтали сделать из меня инженера, поэтому приходилось очень много учиться и читать книги не только по своей касте. Но мне это нравилось.              — А так можно? Подняться в верхнюю касту?              — Ну, спортсменам из Котлована же можно.              — Ну да… Точно.              — Однако, к огромному неудовольствию предков, арена Лиги меня переманила. Там я чувствовал свою нужность, там я мог реализовать свой потенциал. Родители были слишком заняты, чтобы уделять мне больше времени, а потому списали все на подростковый максимализм и временное помутнение. Я же нашел свое призвание на арене, свою судьбу, и отступать не собирался. Но и инженерию не бросал. Я был лучшим не просто так.              Уважительно хмыкнув, Чимин спросил:              — Каково было там? В Лиге.              — Лучшее время моей жизни, — мечтательно протянул Хосок. — Либ и я были идеальной командой. Никому я так не доверял, как ему. И он платил той же монетой, что в итоге и привело к…              Хосок запнулся, опустив глаза и передав бутылку Чимину. Тот неловко уставился на янтарную жидкость, от которой осталась половина.              — Мои навыки механика и инженера привели к этому… Моя неспособность определить, что хорошо, что плохо, неспособность остановиться привела к этому… Я убил его собственными руками, Чимин. В тот день я узнал стоимость жизни самого дорогого мне человека.              Пальцы Хосока мелко подрагивали. Чимин искренне сочувствовал ему. Носить тяжкий груз на сердце так много лет ужасно. Подавшись секундному порыву, Чимин, пусть и боязно, положил руку на его плечо, молча сжав. Хосок вздрогнул, но его заметно отпустило, будто вернуло в эту реальность из потока кошмарных воспоминаний. Механик вымученно улыбнулся.              — Это стало последней каплей. Родители отказались от меня. Если бы не Тэхен, который мне помог, и не желание отомстить, я бы загнулся. Может, забрался бы в запретную зону, дошел бы до края Столицы и… оказался бы в Котловане быстрее, чем на дирижабле.              При этих словах он тихонько засмеялся. Но выглядел бодрее. Чимин отпустил его плечо и, пытаясь не представлять, как долго можно падать с края Столицы до Котлована и останется ли от тебя хоть что-то при таком падении, сунул Хосоку в руки алкоголь.              — Хлебни-ка.              Хосок послушался. Ему правда становилось легче. Бередить старые раны непросто, но и их нужно прочищать от гноя. Чимин это знал лучше других, и как бы его ни ненавидели за постоянное нытье, парень, по крайней мере, не хотел вскрыться ржавым ножом.              — Расскажи мне о Либе. Какой он был человек? — осторожно подтолкнул Чимин.              В глазах Хосока зажглись звезды.              — О… Он был просто потрясающий. Смелый, бойкий, наглый, — Хосок повернулся к Чимину, лукаво глянув на него. — Напоминает мне кое-кого.              Чимин скептически фыркнул.              — Пока что не очень лестно.              — Верно… Он был таким засранцем, что я готов был его прибить на второй минуте знакомства, — взгляд Хосока все теплел, — но… в то же время он был мечтателем каких поискать. В этом мы сошлись. Однако, что я не понимал в нем, так это его вечную тягу к проблемам ради других людей. Для него все были равны. И это меня выбешивало. Либ за свои взгляды получал тумаков больше, чем на арене, а я никак не мог его перевоспитать, не понимая, что он действительно может вот так жить. Я всегда удивлялся тому, что человеку из высокой касты не насрать на других…              — Звучит так, будто он был хорошим человеком.              — Верно. Хорошим человеком, который заслуживал прожить долгую жизнь. Он бы тебе понравился.              Чимин глубоко вздохнул.              — Ты прости меня, но я позволю себе сказать.              Хосок удивленно посмотрел в его серьезное лицо.              — Ты не виноват в смерти Либа. Так уж вышло, и ничего с этим не поделаешь.              Хосок искал истину в зрачках Чимина, но истина была в словах, в которые он не мог позволить себе поверить. Он не мог отпустить своего дорогого друга, а значит, не мог скинуть с плеч этот груз. Но слова Чимина сильно задели его, дышать стало труднее, сердце сбилось с ритма. Он отвернулся, пытаясь успокоится.              — Спасибо…              Они снова замолчали, глядя на звезды.              «Я знаю, ты бы сказал мне то же самое, и все же…»              — Вы действительно похожи… Но при этом такие разные.              — Одинаковых людей не существует. Да и на протяжении жизни один человек может быть кем угодно бесчисленное множество раз. Оттого так сложно найти друга. Того, кто понимал бы тебя…              — И не говори, — Хосок улыбнулся, ему понравились мысли Чимина. — Но у тебя хорошие друзья.              Парень раздраженно прицыкнул, отмахнувшись.              — Друзья? Скорее курицы-наседки. Эта гиперопека меня доканывает. Юнги вот, вообще отказываться со мной говорить, потому что я с тобой связался, не посоветовавшись с ним, со своими предками до десятого колена и с самим господом богом.              Рассмеявшись, Хосок удивленно вскинул брови.              — Он так и сказал? «Связался со мной»? Звучит, будто я действительно плохая компания.              — А ему не надо ничего говорить, я не настолько тупой, чтобы не понять без слов.              — Он, должно быть, просто беспокоится. Мне показалось, что вы и правда близки.              Чимин надул губы, отвернувшись. Он не любил говорить о собственных чувствах по поводу других людей, при этом преспокойно слушая всех, кто бы ни решил излить ему душу.              — Пускай. Но не надо контролировать каждый мой шаг, будто я несмышленое дитё.              — Так докажи обратное.              Чимин непонимающе выгнул бровь.              — Думаю, если он увидит, что ты можешь справиться один, выбрать свой путь, то Юнги примет это. А может, он переживает по другой причине…              Парень тяжело вздохнул.              — Знаю я, почему он переживает, просто… — он потер шею, вымученно нахмурились, — просто все это так неловко. Я ведь не только ради себя согласился с тобой работать, но и ради Юнги… Я тяну его на дно. Я знаю, он достоин большего, чем старый бар в Сборщиках…              Хосок понимающе улыбнулся.              — Так скажи ему об этом.              Чимин зыркнул на него недовольно и, выхватив бутылку, осушил ее.              — Ты чем меня слушал? Не могу я бросаться такими словами.              — Но мне говоришь.              — Ты не Юнги. Он тоже не любит все эти телячьи нежности и жертвенность во благо других. Мы не разговаривали по душам даже когда моя мама умерла.              — Для Юнги это что-то значило?              — Наверное… Раз он примчался к нам, бросив в Столице все перспективы, как только узнал, что мама заболела. Он не отходил от ее постели почти год, пока я работал. Она у него на руках умерла.              — Мне жаль.              — Да… Мне тоже, — Чимин нахмурился, отказавшись продолжать эту тему. — Но это дела минувших дней. И лет. Завтра я слезу с шеи Юнги и, может, когда-нибудь смогу его отблагодарить за все.              Хосок уловил его настроение, а потому увел разговор в друге русло.              — Я удовлетворил твой интерес. Теперь рассказывай ты.              — Да я думаю, ты уже все знаешь после вчерашней потасовки. Смерть, работа, опять смерть, несчастный случай, и вот мы здесь.              Чимин усмехнулся, но Хосоку смеяться не хотелось. Его смутило, что Чимин говорит об этом так небрежно, даже раздраженно. Вчера он действительно казался более искренним, что ли. А теперь вот, опять ощетинился и закрылся, причем так внезапно, что Хосок этой перемены не уловил.              — Ладно. Тогда давай что-нибудь попроще. Кем ты хотел стать?              — Попроще, сказал он, — но Чимин приободрился, услышав вопрос. — Да кем может хотеть стать мальчик, шанс выбраться в касту повыше у которого если не ноль, то очень близко к тому.              — Ну так?              Чимин недовольно посмотрел на него. Ему совершенно точно не нравилась проницательность Хосока, которой он козырял еще вчера, когда распознал, что Чимин сам собрал протезы и какого труда стоило заново научиться ходить.              — Ладно! — Чимин выдержал паузу, испытующе глядя на Хосока. — Я мечтал быть авиатором…              — Ого, это замечательно!              — Ага, не то слово, — съязвил он. — А когда ноги спилило, академия и мечты помахали мне протезами.              Заметив сконфуженное выражение лица Хосока, Чимин вздохнул, подумав, как же тяжко ему с этим парнем будет.              — Да не воспринимай ты меня всерьез, господи! — Чимин, сдавшись, дружелюбно толкнул его кулаком в плечо. — Не все так уж плохо. Хоть живой. Я не из тех, кто будет по-настоящему расклеиваться. Мне просто нравится привлекать к себе внимание, особенно негативное. А металлические ноги, знаешь, помогают крепче стоять на земле. Сплошные плюсы!              Хосок позволил себе усмехнуться, глядя на его глупую гримасу. Так его еще никто не подбадривал…              — Опустив руки, протянешь ноги! — заключил Чимин. — Так мне отец говорил в детстве… Забавно… Видел бы он меня сейчас.              Вновь перескочив с одного состояния на другое, Чимин уныло оглядел протезы, покачав вытянутыми ногами из стороны в сторону. Хосок, проследив за его взглядом, поджал губы.              — Разве прямо сейчас ты не живешь так, как наказывал отец?              Подумав, Чимин неопределенно хмыкнул, дернув плечами, но не разорвал зрительного контакта, словно чего-то ждал. Хосок, чувствуя себя довольно пьяным, ласково улыбнулся и, вопреки неприятным ощущениям из-за контраста температур, ненадолго сжал его ладонь.              — Он бы гордился тобой.              Чимин зачарованно уставился в черные глаза, которые сверкали похлеще неба над их головами. Если Хосок не владел гипнозом, тогда Чимин никак не мог объяснить себе, какая нереальная сила заставляет его со вчерашнего дня искать ответного взгляда этого странного парня.              Поймав себя на мысли, что время остановилось, Хосок засмотрелся на Чимина. Он был очень симпатичным молодым человеком, когда не кривлялся, не орал как потерпевший с Чонгуком, не харкал кровью после драки и не хмурился. По крайней мере, только сейчас Хосок разглядел его милые черты: небольшой нос, пухлые губы, точеную линию челюсти, ровные брови, внимательные карие глаза, выгоревшие в ржавый цвет волосы, которые ветер укладывал на свое лад, будто игрался.              Что-то встряло в горле, перекрыв кислород, появился неясный страх и паника. Почувствовав все это разом, как еще не доводилось, Чимин поспешил высвободить свою ладонь, вежливо улыбнувшись, и прильнул к бутылке, как к спасательному кругу, да только вот забыл, что питье закончилось. Он не мог понять, откуда странное тянущее чувство в животе, отдающее прямиков с сердце, и почему так хочется спрятаться.              Вернувшись на место, Хосок спросил, как ни в чем не бывало:              — Так как тебе удалось собрать протезы? Насколько я знаю, сборщиков такому тонкому, требующему математических расчетов делу не учат.              — Спер чертежи в местной больнице, — не задумываясь ответил Чимин, лишь бы сбросить напряжение. — И прежде, чем осудишь, скажу, что я их вернул.              — Я и не собирался. Это многое объясняет. Ты, видимо, забрал чертежи временных протезов, на них обычно передвигаются с костылями, так, к слову, — Хосок восхищенно улыбнулся и покачал головой. — Ты реально удивительный. А я, кстати, тоже как-то выкрал из больницы чертежи. Точнее, скопировал их.              Чимин засмеялся, не веря ему.              — Да ну?! У нас с тобой общее воровское прошлое?              — Было бы чем гордиться.              — Это точно. Но знаешь, если возвращаться к теме недовольных чьим-либо укладом жизни, остается только идти вперед… все равно всем не угодишь.              Поглядев на небо еще разок, в тайне мечтая запомнить расположение каждой звезды и отпечатать этот вид у себя на внутренней стороне век, Чимин, кряхтя, поднялся, кое-как выровнявшись.              — Если будешь пытаться со всеми шагать в ногу, однажды собьешься с пути.              Хосок внимательно наблюдал, в который раз удивляясь его чувству баланса.              — А может, у меня и так уже нет никакого своего пути.              Скептически улыбнувшись, посмотрев на Хосока и подав ему руку, Чимин сказал:              — Глупости.