Крылья, ноги и хвосты

      «Держите его…»              Писк в ушах, сквозь него пробивается злой мужской голос. Он все силится понять, кому этот голос принадлежит, но не может. Он не может ни глаз открыть, ни встать.              «Да затяните же вы эти чертовы ремни!»              Голос в голове раздается эхом. Нет ничего страшнее отсутствия возможности пошевелиться, даже пальцем. Пальцев у него больше нет. Как и рук, их тоже нет, и ноги нет. Он не знает, что осталось его, кроме боли. Что еще отнимут? Заберите хоть все, только боль тоже!              К боли привыкнуть нельзя. К голосу, к жгучему свету среди густой тьмы, к страху, к непониманию, но не к боли. Боль с тобой как тень — постоянно, следует фантомом. Болит даже то, чего уже нет, но кто поверит, если рассказать, если и сам не понимаешь, как такое может быть?              «Введите ему…»              Боль остается, пока не гаснет свет. Он боится, что, когда проснется, от него ничего не останется, а боль вернется.              Он думает, что тогда уж лучше не просыпаться вовсе.              Но однажды он сумел открыть глаза. Они выглядели так, словно впитали в себя всю тьму.              «Это не мои глаза»              «Здесь нет ничего твоего. Ты принадлежишь… Ты ничто без… Будь благодарен… Ничтожество… Для на… Прорыв… Затяните ремни. Введите ему…»              «Это не мои глаза»              «Двойную дозу»              «ЭТО НЕ МОИ ГЛАЗА»              БОЛЬ.              БОЛЬ.              БОЛЬ.              БОЛЬ…       

      ***

             — Чонгук! Чонгук, проснись!              Его трясли чьи-то руки, его звал чей-то голос, но он боялся открывать глаза. Он едва-едва чувствовал, как вцепился во что-то мягкое, насколько позволяли уловить примитивные сенсоры протезов. Он боялся, что это продолжается, что на самом деле он и не проснется, потому что не засыпал.              — Чонгук! Возвращайся ко мне…              Этот голос был другим. Он знал его. Он его любил. Он его не боялся.              Глаза открыли насильно. Свет ударил, обжег бы, будь глаза живыми, помни они свой истинный цвет. Зрение сфокусировалось, вырывая лицо Намджуна из контекста очередного кошмара… Или, что хуже, воспоминания. Он не знал, что из этого правда. Он бы хотел, чтобы единственной правдой был только Намджун, его напарник, его друг, тот, кто его не бросит.              Чонгук рвано вдохнул спертый воздух, кислорода катастрофически не хватало. Он резко сел все также цепляясь за плечи Намджуна, как за самое устойчивое и безопасное в своей жизни. Намджун и не думал отстраняться, терпеливо ждал, когда друг придет в себя, успокоится и будет готов говорить. Он протянул стакан с водой, которую Чонгук, с трудом отцепившись от Намджуна, охотно выпил.              Посмотрев уже более осознанно, Чонгук увидел красные следы на плечах Намджуна. Парень, всхлипнув, опустил голову, упершись лбом в его грудь, обнял себя руками, лишь бы больше не тронуть его металлическими пальцами.              — Прости меня. Больно?..              — Нет, — Намджун вздохнул. — Тебе приснился кошмар.              — Да. Прости и за то, что снова заставил волноваться. И спасибо, что разбудил. Дальше по сюжету я бы бился о стены головой. Не хотелось бы опять ходить со швами.              Услышав это, Намджун поморщился, приобнял его за плечи и погладил по волосам. Голова оставалась одной из немногих его по-настоящему чувствительных зон. Остальное, мокрое, уязвимое и жизненно необходимое, было надежно спрятано под металлическим корпусом. Броней, под которую Намджун все никак не мог пробраться. Он часто гадал: изменилось бы что-то, сумей он коснуться не только лица Чонгука, но и его сердца. Достучался бы тогда? Или снова не был бы услышан? Но что толку от теории, если практика разбивается о матовую обшивку и черные глаза, которые, пусть не могли плакать, полнились порой жутким отчаянием.              — Ерунда. Это все не стоит благодарности.              Несмотря на непреодолимое желание обнять Намджуна, Чонгук отстранился и улыбнулся ему. Спрятался, снова закрылся. Намджуна уязвляла мысль, что Чонгук все еще не может отпустить себя полностью, показать истинные эмоции, как в первые секунды после сна, когда хватался за его плечи, когда так нуждался в нем, но в то же время такая стойкость вызывала уважение. Несмотря на все, Чонгук не сдается. Пусть он и не борется со своими демонами, но хотя бы умеет с ними уживаться.              Что касается Чонгука, то он голову на отсечение даст, если кто-то усомнится в его преданности и доверии к этому человеку. Единственному человеку, за которым он слепо последует, что бы ни произошло. И больше всего на свете ему бы хотелось быть до конца честным и открытым, но собственные ожидания и сомнения того не позволяли. А расписание заставляло очнуться от мечтаний.              — Я проспал?              И вновь Намджун вздохнул, не рискнув сказать то, что крутилось на языке.              — Я бы остался, чтобы ты отдохнул еще пару часов.              Чонгук встрепенулся и скинул его руки с плеч.              — Нет-нет! Раз я встал вовремя, значит, не будем отходить от плана. Я в порядке, Джун, честное слово. Не стоит за меня так переживать.              Глядя на его браваду и искусственно бодрую улыбку, Намджун и сам снисходительно улыбнулся. Ну что с ним сделаешь? Глядя на Юнги и Чимина, Намджун понимал головой, что любят люди друг друга не за что-то, а вопреки, но до встречи с Чонгуком он не мог предположить, насколько иногда это бывает тяжело — любить кого-то. И тем не менее.              — Ладно. Все же не стоит отставать от графика, — парень грузно поднялся. — Но в таком случае ты пока поешь, а я загружу последние вещи сам. И за рулем сегодня я.              — Эй! Нечестно! Я хотел помочь.              В дверях Намджун обернулся и тепло посмотрел на него.              — А вот нечего позволять своим кошмарам себя мучить. Глядишь, и за взрослого пойдешь.              Глядя в его спину, Чонгук надулся.              — Будто я специально…              Однако отчасти Намджун был прав. Чонгук очень часто себя накручивал, а в последнее время, когда кошмары участились, стал мучиться своим прошлым, которое напрочь забыл. Получается порочный круг. Эта тема жутко злила Намджуна, его расстраивало то, что Чонгука тянет на дно груз его забытого прошлого, из-за чего крепнет страх и паранойя. Забвение не панацея.              Чонгук вздохнул. Что ж, сегодня он и правда заслужил лишение привилегии водителя, придется весь день слушать унылое радио, вместо своих драйвовых кассет, ведь, что слушать, выбирает водитель, а Джун в этом плане был до одури скучным и старомодным. При их-то коллекции музыки.              Холодная каша на завтрак настроения не улучшила.       

      ***

             — Так куда путь держим?              Намджун скосил глаза в его сторону. Чонгук свернулся калачиком на переднем сиденье и укрылся пледом, будто замерз.              — А ты забыл? — парень вернул внимание дороге. — Сначала к металюшникам на запад. Мне знакомые дали наводку на черный металл и еще что-то интересное. Потом, через пару дней, к литейщикам заскочим, там придется продать, что есть, и подождать запчастей. Может, что-то выгодно обменяем из тех же продуктов или бытового, а если нет, так хлам переплавим. Ну и к сварщикам, конечно, Хосок дал заказ на детали. И еще кое-что готовое забрать у перекупов там же. Как сядешь за руль, покажу тебе на карте, куда… Эй, слушаешь?              Чонгук сидел с закрытыми глазами, но в ответ промычал.              — Опять мигрень? — сочувственно спросил Намджун.              — Да.              Приступы одолевали Чонгука все чаще, но он не хотел беспокоить Намджуна. Головные боли пришли из-за имплантатов, которые немного повредились, как раз когда он бился головой о стену, а теперь напоминали о себе вот такой тупой болью каждый раз, стоило ему не выспаться или перенервничать. Поделать Чонгук ничего с этим не мог, потому приходилось терпеть и по возможности головой ни обо что не биться. К вечеру точно пройдет, обычно это не длится больше десяти часов, особенно если он поспит.              — Держись, дружок, — Намджун ободряюще похлопал его по живой ноге. — Поспи пока. А там посмотрим.              — Извини, что доставляю тебе неудобство.              — Прекращай давить на жалость. Я никогда и намеком не давал тебе понять, что ты обуза. Потому что это не так. А теперь заткнись и спи.              Ну вот, он разозлил Намджуна. Чонгука снова атаковали мысли, в которых от сам себя оскорблял. Но Джун как никто другой знал про его загоны, поэтому, выдохнув сквозь сжатые зубы свое раздражение, мягко сказал:              — Подумаешь, голова болит. У меня она тоже, может, раскалывается иногда. Но это не делает меня обузой.              Чонгук ничего не ответил, только зарылся в плед с головой, чтобы приглушить яркость утреннего солнца. Он слышал, как ворчит Намджун, съезжая с более-менее утоптанной дороги на ухабистую песчаную. Во всех смыслах, пожалуй.              — Или ты надеешься, я буду относиться к тебе по-особому? — продолжил Джун, когда фургон перестало трясти. — Не дождешься. Для меня ты такой же человек, как и остальные. Может, даже немножко лучше. Что тут поделать, если я такой черствый и не вижу разницы? Люди, знаешь ли, тоже своего рода механизмы.              Чонгук под одеялом, несмотря на боль, которая от гудения Намджуна только усиливалась, улыбнулся, прикусив губу. Если бы он мог плакать, то наверняка бы уже рыдал.              — Но раз ты так хочешь, чтобы с тебя сдували пылинки, то я…              — Нет! Нет, не хочу! — он вынырнул из своего укрытия, уставившись на Намджуна черными глазами.              Он тоже улыбался.              — Вот и хорошо. Тогда сделай так, чтобы я больше не слышал твоих извинений не пойми, за что.              Расслабившись и осознав, что тучи над головой постепенно расходятся, Чонгук вновь опал на кресло и уставился в профиль Намджуна. Нацепив солнечные очки, парень был сосредоточен на дороге. Но Чонгук знал, что он думает обо всем этом: о них, о нем, о их жизни. Конкретно у Чонгука в голове вертелась всего одна фраза, которая, как ему казалось, хоть и короткая, всего три слова, но никогда не сорвется с языка.              Крутанув руль вправо, Намджун добавил:              — И заканчивай с самобичеванием. Неужели не понимаешь, что твои мучения усугубляют ситуацию. Тебе так хочется все вспомнить?              Отвернувшись к окну, Чонгук вздохнул.              — Я просто боюсь вспомнить все разом. Если крупицы воспоминаний отзываются такой болью, то что станет со мной, если вспомню все, да еще и за раз. Что если я из прошлого буду совсем другим… Я боюсь знать…              — Все та же песня… Мелкий, ты меня нервируешь, а себя доводишь до срывов. Если ты мне веришь, то прислушайся. Я вижу тебя, я знаю тебя. Ты хороший человек, добрый друг и незаменимый лично для меня помощник. И я все никак не могу понять, почему для тебя прошлое значит больше, чем настоящее?              Чонгук ничего ему не ответил. Он знал, что Намджун прав, Чонгук верил ему, как никому другому, но он не был уверен, что Намджун понимает… не был уверен, что понимает и он сам. Он не знал, как можно жить и думать о будущем, не зная прошлого.             

***

      Грузно упав на бок и ударившись плечом, Чимин вымученно простонал и отполз, растратив на это движение все свои силы. Он уткнулся лбом в пол ринга и почувствовал, что задыхается, но не потому что Тэхен его ударил, а потому что загонял. Пот стекал с лица градом. Было так жарко, так душно, что хотелось раздеться. Он не уставал так даже во время боев по пятницам.              — Ты монстр…              Тэхен звонко засмеялся и, размяв шею, побрел к противоположному краю площадки за водой.              — Лучше дыхание восстанавливай, а не болтай.              Чимин со стоном перекатился на спину. Легкие горели огнем, а тело казалось сделанным из свинца. У него даже не нашлось бы сейчас отбросить шутку о том, что, вообще-то, он действительно частично состоит из металла.              — Это была только разминка.              Голова Тэхена заслонила лампы на потолке. Чимин успел зажмуриться до того, как мучитель вылил на него бутылку воды. Облегчение было недолгим, снова вернулся жар, а мокрая футболка, прилипла к телу, блокируя воздух, который блуждал по коже.              — Лучше бы дал попить.              — Иди и возьми, — Тэхен пожал плечами и посмотрел куда-то в сторону, улыбнувшись и махнув рукой.              Любопытство оказалось сильнее паралича всего тела, и Чимин кое-как, кряхтя и причитая, поднялся на ноги. Пошатываясь, парень зализал мокрые волосы, слипшиеся прядями, выжал футболку, которая все равно шлепнулась обратно, выделяя его торс: тяжело вздымающуюся грудь, напряженные кубики пресса, ямку, тянущуюся вдоль позвоночника. Только после он посмотрел туда же, куда и Тэхен, и увидел Хосока, сидящего в первом ряду в расслабленной позе и исследующего его тем самым взглядом.              Чимин был раздражен, он устал, а потому не любезничал:              — Не смотри на меня так, а то подумаю, что тебе парни нравятся.              Хосока это заявление нисколько не смутило, он даже взгляда не отвел, особенно внимательно присматриваясь к красным щекам своего бойца и жилке, бьющейся на шее.              — Я смотрю и пытаюсь оценить, на какой секунде боя тебя с позором отправят в нокаут.              Изогнув бровь, Чимин против воли усмехнулся.              — Ого… Ого! Вот теперь ты больше смахиваешь на местного. Не думал, что ты умеешь язвить.              — Да я вообще разносторонний человек.              Он плавно поднялся и подошел к рингу, пожал Тэхену руку, перебросился с ним парой фраз, а затем вновь вернул все внимание Чимину, глядя на него снизу-вверх.              — Я не хотел мешать. Зашел сказать, что иду на рынок. Тебе нужно что-нибудь?              Чимин сперва опешил от такого вопроса, даже на Тэхена глянул, но парня на тот момент интересовали собственные ногти. Тогда он снова посмотрел на Хосока, который все еще ждал ответа и, кажется, действительно не шутил.              — Ну… у меня с собой нет денег.              — Давай представим, что с этого момента мои деньги — это наши деньги?              Чимин нахмурился в ответ на его беззаботную улыбку. Гордость вопила, в голове орали сирены и мигали красные лампочки. Парень скрипнул зубами, так и не найдя, что ответить.              Хосок понимающе кивнул.              — Ладненько. Тогда на мой выбор. Если что-то понадобится, не стесняйся, скажи прямо.              На этой ноте он развернулся, махнул им рукой и ушел. Чимин еще несколько минут задумчиво пялился в ту сторону.              Когда он очухался, то понял, что Тэхен бродит по трибунам и рассаживает то тут, то там холщовые манекены с приклеенные лицами, которые, по всей видимости, сам схематично нарисовал на бумаге. Присмотревшись к ним, боец готов был поклясться, что самый страшненький рисунок чем-то смахивает на Сокджина. Чимин озадаченно подошел к краю ринга и оперся на канаты, покачиваясь.              — Что ты делаешь?              — А ты забыл? Будем разжимать твои зажимы.              — Думаешь, меня смутят мешки с песком?              — Ну, по крайней мере, ты будешь видеть их силуэты краем глаза. Так или иначе, возникнет напряжение, из-за которого ты можешь сбиться, отвлечься и в следующую секунду уже валяться со сломанным носом, захлебываясь кровью.              Чимин нервно сглотнул. Ему не нравилось то, что на первый взгляд безумные идеи Тэхена не были лишены здравого смысла.              — К тому же, — продолжал Тэхен, остановившись и посмотрев на подопечного недовольно, — стоило тебе заметить Хосока, как ты покраснел с ног до головы и забыл, что позади стоит твой тренер, который в плохом настроении не станет предупреждать перед тем, как ударить.              Чимин вздрогнул.              — Это… это не то! — воскликнул он, вновь предательски краснея. — Я был разгорячен после тренировки! Хосок тут ни при чем! Его я уж точно не стесняюсь. Он же… ну… свой.              Тренер скептически хмыкнул себе под нос. Он не выглядел убежденным.              — «Я был разгорячен», сказал он, — Тэхен гаденько посмеялся себе под нос, усаживая последний манекен. — Ну что, приступим!              Чуть не плача, Чимин стянул с себя мокрую футболку и шлепнул ее на помост, морально готовясь быть избитым и опрокинутым туда же, где валяется одежда. Разминая шею и запястья, Тэхен поднялся к нему.              — Не скажу, что будет легко. По собственному опыту могу заметить, что представлять всех голыми — не лучшая идея. Когда мне приходилось работать на камеру, помогало воображение. Я просто абстрагировался. Но соглашусь, для бойца это не лучший выход, ведь ты должен быть сосредоточен. Участия в боях по пятницам, где много народа и мало пространства тебе не помогают. В таком случае, лучшим вариантом считаю постепенную проработку проблемы. Думаю, надо поколдовать над твоими сосредоточенностью и вспыльчивостью.              Чимин ничего хорошего не ждал, как не ждал и откровенного чуда, потому что после слов Тэхена даже манекены уже начинали нервировать.              Парень сжал кулаки и шумно выдохнул через нос.              — Детский сад…              — Нет, детский сад — это то, что такой большой мальчик боится драться на ринге, когда на него все смотрят.              — Я не люблю быть в центре внимания.              — Не любишь только потому, что тебя всегда освистывали. Все поменяется, стоит лишь ощутить вкус победы. Но до этого нельзя спешить. Нам нужно, чтобы ты осознанно совершал каждый свой шаг, понимал, для чего это делается, и извлекал выгоду, особенно из проигрышей. Мы не можем себе позволить проиграть просто так и не извлечь хотя бы минимального урока. Вот скажи, в последнем бою каким приемом тебя уложили?              Чимин усмехнулся, но внезапно понял, что не помнит.              — Куда я ударил тебя сегодня? Отчего ты свалился на настил?              Парень прислушался к своему телу, но оно болело все, поэтому он остался без подсказки и теперь чувствовал себя непутевым учеником, который не сделал домашнее задание и пытается оправдаться.              — Вот именно. Ты не обратил внимание. Ты обращаешь внимание только на то, что совершенно не важно. Что ты упал, что устал, что вспотел, что я вылил на тебя воду, что Хосок смотрел на тебя. Ты слишком себя жалеть любишь, Чимин. Но ничего не делаешь, чтобы избежать падения. Ты дерешься так, как дрался бы с местной шпаной или ворами, грубо, будто на смерть. А надо драться так, словно играешь в шахматы или танцуешь. Ты должен видеть поле, противника и его шаги. Идеально будет, если еще и мысли его прочтешь, но это приходит с опытом. У тебя есть этот опыт, но ты его не используешь. Ты столько раз проигрывал, что должен был запомнить все движения противника, приводящие к твоим падениям, но помнишь ты только боль, стыд, злость и деньги, которые тебе заплатят, лишь бы не встал после удара.              Чимин не мог поднять на него глаз. Тэхен и не ждал отпора, он говорил это не для того, чтобы обидеть, но для того, чтобы объяснить.              — Что мне с этим делать?              — А ты готов с этим что-то делать?              Парень выпрямился и, поджав губы, твердо кивнул. Щеки его горели. Тэхен против воли улыбнулся.              — Ну, это мы еще посмотрим. Сперва докажи мне, что ты не обращаешь внимания на манекены.             

***

             Утаскивая инвентарь с ринга, Тэхен мысленно надеялся, что не переборщил сегодня и что Чимин в состоянии будет двигаться завтра. Пусть парень и грубоват для борьбы, он хотя бы не дурак, а с такими можно работать. И раз Хосок доверили ему Чимина огранить, то, черт возьми, Тэхен это сделает в лучшем виде. Ему не терпелось посмотреть на Чимина, когда тот встанет на нормальные протезы, сделанные лучшим механиком.              Задумчиво посмотрев на манекены, он зацепился взглядом за один конкретный, махнул ему, весело усмехнувшись, и побрел к выходу. Закрыв двери тренировочной арены, Тэхен сунул ключи себе в карман и глянул на наручные часы. Между бровями появилась глубокая складка, и парень поспешил на этаж с офисами.              «Не мог же он забыть?..»              Некоторое время спустя Тэхен был уже в кабинете Сокджина, который, не оправдывая волнения, спал за рабочим столом, уложив голову на кучу бумаг. Тэхен вздохнул, подошел ближе и тронул его плечо.              Сокджин встрепенулся и схватил его за руку. Один лист прилип к его щеке. Выглядел владелец конторы дезориентировано.              — Который час?! Я опаздываю?!              Тэхен спокойно отлепил от него лист, замечая, что на коже остались буквы, и высвободил свою руку, попытался оттереть чернила, да ничего не вышло.              — Ну, разве что совсем немного, — Тэхен улыбнулся. — Все уже ушли. А ты работаешь сверхурочно.              Сокджин сонно вгляделся в его лицо, а затем, уткнувшись в сгиб локтя, вымученно простонал:              — Че-ерт. Прости меня, я заснул.              — Все в порядке. Уже поздно, так что поужинаем дома.              — Я не заходил на рынок.              — Что-нибудь придумаем.              Сокджин посмотрел на Тэхена, как на величайшее сокровище в своей жизни. Впрочем, так оно и было. Все, что осталось важно для него, Сокджин сосредоточил вокруг себя на расстоянии вытянутой руки. И пусть он буквально видел иногда золотые цепи на теле Тэхена, не мог ничего с этим поделать. Он топил себя в чувстве вины перед этим человеком и при этом не решался цепи снять. Иллюзия дружбы. Сокджин не удивился бы, скажи Тэхен однажды, как сильно его ненавидит. Сокджин на самом деле этого ждал так же, как и боялся.              Взбодрившись, он поднялся из-за стола, бросив бумаги, и позволил себя увести из конторы, сквозь усталость не замечая, что Тэхен держит его за руку и не догадывается о невеселых мыслях. Всегда будучи внимательным и проницательным, Тэхен никогда не останавливал мысли на Сокджине дольше приличного по собственным меркам. Почему? И сам не знал. Тоже чего-то боялся. Боялся думать над названием для них двоих, для этих взаимоотношений.              Жили они отдельно, но в соседних квартирах, которые находились в хорошем доме недалеко от работы. Об этом позаботился Сокджин. И несмотря на то, что почти весь день проводили вместе, все равно сохраняли такую вот видимость личного пространства. Сокджин готов был на все ради спокойствия Тэхена, а Тэхену так действительно было проще убеждать себя, что между ними есть еще стены, исключая его собственных, выстроенных в голове.              Пока Сокджин принимал душ, Тэхен, вымывшись еще после того, как выпроводил Чимина, жарил курицу с овощами. Они могли себе позволить хорошо питаться, но Сокджин все равно умудрялся пропускать иногда все приемы пиши, засидевшись в офисе. Тэхен считал долгом следить за тем, чтобы тот ел хотя бы раз в сутки, поэтому всегда соглашался на его бесконечные приглашения в рестораны, а если они не успевали, то ели друг у друга дома. Такая вот идиллия их будней в Котловане.              Он не скучал по времени, когда все, что ни попроси у прислуги, приносили на блюдечке, ведь он и сам был прислугой, пусть и чуть выше остальных по званию, так сказать. Сокджин не сразу привык к тому, что Тэхен ему иногда готовит, потому что это напоминало времена, когда они еще жили в Столице и когда Тэхену приходилось обслуживать за столом всю его семью. И не дай бог взяться за что-то самому или помочь Тэхену — последует выговор от отца и обвинения в несоответствии статусу. А Сокджин срать на свой статус хотел. Только вот готовить так и не научился. Тэхену удалось убедить его, что готовит не по привычке, а по желанию. Только тогда Сокджин стал есть его еду и перестал сжигать продукты в попытках что-то сварить.              — Что ж, — довольно протянул Сокджин, усевшись за стол напротив внушительной дымящейся порции, и потер руки. — Предлагаю помолиться моей конторе и любителям ставок и мордобоя за хлеб наш насущный. И особенное спасибо тем прекрасным рукам, которые создали произведение искусства и лишили меня возможности отравиться своей стряпней.              Тэхен, усевшись напротив, тихо посмеялся, покачав головой.              — Аминь.             

***

             Пока Тэхен мыл посуду, Сокджин вытащил из-за уха сигарету и сунул в рот. Опомнившись, он глянул на Тэхена. Парень недовольно покачал головой, но, вновь увидев его осунувшееся лицо, сдался.              — Сегодня можно. Но это последний раз, когда ты куришь в моей квартире.              Сокджин поджег сигарету и откинулся на спинку стула, выдыхая дым в потолок. Тэхен вернулся на прежнее место за столом, поставив две чашки чая; на вкус чай был так себе, но это было лучшее из того, что можно было достать в Котловане, не связываясь с контрабандой.              — Уже можно спрашивать твое мнение о Хосоке и его новом подопечном?              — Спросить-то можешь, только вот говорить что-то конкретное рано, — Тэхен пожал плечами. — Но меня утешает мысль, что просто так Хосок бы не рисковал.              Задумчиво хмыкнув, Сокджин выпустил в сторону очередное облако дыма. Подперев подбородок рукой, Тэхен беззастенчиво пялился на его длинные пальцы, держащие сигарету, будто мог прочитать там все нужные ему ответы.              — Тут ты прав. Он даже ставки никогда просто так не делал. Однако… несмотря на то, что мы знаем друг друга вечность, его поведение после смерти Либа для меня загадка.              — Ну, не всем же быть таким твердолобым, как ты.              Сокджин хотел было возмутиться, но, подумав, кивнул.              — Что есть, то есть.              И все же Тэхен не мог с ним не согласиться. Парень угрюмо уставился в чашку, поддавшись каким-то своим мыслям. Темная жижа напомнила ему взгляд их нового знакомого — Чон Чонгука. Такая же неизвестная глубина и безэмоциональность. Если бы не улыбка, которая хорошо все прятала и меняла его лицо, Тэхен бы подумал, что Чонгук ненастоящий, как робот-ассистент или что-то типа того. Но таких даже в механизированной Столице не держат, лишь бы расширить иллюзию жизни, что уже говорить о Котловане.              — Джин, скажи… Твой отец не был причастен к экспериментам над людьми?              Подняв глаза на Сокджина, Тэхен увидел, что тот внимательно смотрит на него, немного нахмурившись. Втоптав фильтр в блюдце, подставленное Тэхеном вместо пепельницы, Сокджин ответил:              — Ты же был с ним почти сутки напролет. Думаю, и сам знаешь, что нет. Он многое спонсировал, но не… По крайней мере, я очень надеюсь, что хотя бы в этом могу быть уверен. Иначе я окончательно разочаруюсь в том, кто я есть и каковы мои корни.              — И ты не знаешь никого, кто мог бы заниматься подобным в Столице?              — Нет. И в данном вопросе я в какой-то степени даже рад, что поднасрал старик только нам с тобой. Да, солнце?              Он мягко посмотрел на Тэхена, тот все вглядывался в дно чашки и был мрачнее тучи.              — М-да… Выпить что ли за его здоровье?              Впервые за вечер Сокджин рассмеялся, негромко и скорее вымученно, но Тэхен поднял взгляд и против воли улыбнулся. Он бы никогда не сказал этого слух, да и ругал себя за такие мысли, но Тэхен был рад, что сидит в этой яме не один. Один он бы загнулся. Рядом с Сокджином есть хотя бы что-то похожее на смысл. Рядом с ним, пусть и не всегда спокойно и удобно, но зато привычно. Только за эмоциями Сокджина Тэхен не следит с мыслью, что от этого зависит его здоровье и благополучие.              — Спасибо тебе, Тэхен.              Парень вопросительно посмотрел на него. Но Сокджин только ласково улыбнулся и, поднявшись из-за стола, медленно побрел к выходу из его квартиры. К чаю он не притронулся.             

***

             Если бы Намджун умел рассказывать истории своей жизни так же легко, как это удавалось Чимину, возможно, все было бы проще. Возможно, ему было бы легче объяснить Чонгуку свою точку зрения и ответить на его вопрос: как думать о будущем, не помня прошлое?              Прошлое свое Намджун помнит очень даже хорошо, в этом, конечно же, их большое отличие. Однако при этом парень сознательно от прошлого отрекся. Чтобы стать другим человеком.              Будь Намджун собой прошлым, они бы ни за что с Чонгуком не поладили. Они бы с Чонгуком даже не заговорили, потому что прошлый Намджун разобрал бы парнишку на запчасти и бросил умирать, потому что за черный металл, из которого состоит большая половина тела Чонгука, на аукционах срывают ценник.              За такие мысли Намджун себя ненавидит, а потому сам же вычеркнул свою жизнь до момента их встречи. Таким образом он не соврал тогда в «Кактусе». Жизнь Ким Намджуна началась в момент, когда он обитал в Сборщиках, когда шел дождь, когда его бывшие напарники отвлеклись на очередного покупателя, прячущего лицо под капюшоном так упорно, будто он что-то весил в этом мире, кода взгляд упал на тени в переулке, а слух уловил остервенелое рычание диких голодных собак, изо рта которых капала пена.              Тот Намджун был одной из таких собак: худой, голодный, уродливый, дикий, со следами трудной жизни на теле и шраме от циркулярной пилы, которой ему хотели отрубить руку. Сапер не ошибается дважды, а вор не ошибается трижды, потому что руки две. Намджун же ошибался много раз, нормального вора из него так и не вышло.              В момент, когда он стоял среди собак, которые этого даже не замечали, подбираясь к лежащему среди мусора телу, Намджун решил, что не хочет в конце концов стать таким же. Не хочет грызть, лгать, воровать, не хочет смотреть как другие контрабандисты избивают кого-то и забирают имущество у тех, кто задолжал золотой или пачку сигарет. Он не хотел быть блохастой псиной в бешеной стае без места, которое можно назвать домом. Это не было чем-то устойчивым. Он не хотел проснуться с перегрызенным горлом, как проснулся бы вот этот человек, если бы Намджун не решил внезапно очнуться и посмотреть на себя и свою жизнь со стороны.              Матовые переливы черного металла, по которому заманчиво скатывалась дождевая вода, привлекли, но не овладели его алчностью. Потому что ее не было. Пока не было.              Намджун достал револьвер и молча пристрелил двух бешеных псов. Не думая ни о чем, особенно о своих напарниках, парень присел напротив распластанного на мусорных мешках тела. Этот жуткий железный человек приоткрыл черные глаза и хрипло произнес:              — Ты… Кто…              — Никто.              Оглянувшись через плечо, Намджун подобрался ближе и, закинув металлическую руку себе на плечо, помог бедолаге подняться.              Так Намджун встретил Чонгука.              Так Чонгук встретил Намджуна. Конечно же Чонгук знал правду об обстоятельствах их встречи, но от этого ситуация не менялась. Намджун спас того, кого даже при дневном свете не каждый за человека примет. Он хотел бы привести тот день в пример, как отправную точку своего настоящего и будущего. Хотел сказать, что нет нужды держаться за того, кем ты был и что с тобой случилось, чтобы выбрать другую дорогу и других людей. Возможно, не все с этим согласятся, но ему казалось, что в ситуации с Чонгуком это бы помогло ему решить хоть что-то. Но также Намджун знал и то, что его напарник послушает, но не услышит. Точно не сейчас. Чонгук не готов пока думать за себя, а не против.              Единственное, что Намджун не помнит, так это тот момент, когда Чонгук начал смотреть на него иначе, при этом себе же противореча. Сперва Намджун был незнакомцем, потом другом, потом примером. Это было особенно забавно, потому что после осознания, что Чонгук пытается на него равняться, Намджун ощутил еще больший груз ответственности. Он уж точно себя здоровым примером не считал, но раз так хотелось Чонгуку, то он обязан был хотя бы попытаться стать лучше. Возможно именно из-за этого он стал меньше говорить, больше думать над всякими вещами, весьма непростыми для жителей Котлована, больше читать, развивать свое тело, вкладываться в их будущее. А все потому что парень перестал представлять будущее без Чонгука. Это получилось как-то само. Намджун даже не придал значения, а молча согласился с этими чувствами, без всяких страданий и стадий принятия. И самой большой неприятностью оставалось то, что Намджун никак не мог придумать способ дать Чонгуку посмотреть на себя его глазами.             

***

             К вечеру того же дня контрабандисты уже были у карьеров Сортировщиков. Городок, до верху забитый щебнем породы, кусками необработанных руд, пронизанный густой сетью рельсовых путей, по которым сновали вагонетки и платформы, груженые ящиками сырья из карьеров. По сравнению с Сортировщиками, Сборщики были еще вполне себе презентабельными, почти что столица, но нижнего мира.              Намджун всегда странно чувствовал себя в родном городе. Начинал чесаться уродливый шрам на руке, в который однажды занесли заразу ржавым лезвием пилы. Ему, вообще-то, очень даже повезло выбраться отсюда целым и живым. Сейчас Намджун здесь неприкосновенен, связи и карьера свое дело сделали. Да и кому охота возиться с двухметровым шкафом с огнестрельным оружием, рядом с которым тенью следует страшилище, которое не пойми что выкинет в любую секунду. Да, с Ким Намджуном лучше бы дружить. Особенно маленьким сгорбленным металюшникам, которые кроме своей тараканьей жизни и земли под ногами ничего обычно видеть не желали.              Пока Намджун делал свое дело, Чонгук присматривал за фургоном. Нацепив темные очки, он глядел вдаль, где по рельсам лениво двигался состав, груженый углем. Этот мерный шум ему нравился, но даже он не заглушал рева боровых машин с карьеров. Даже земля в этом городке ходила ходуном. И тем не менее, Чонгук любил каждую минуту их совместных путешествий и ни на что бы это не променял. Хотя… он даже и не знает, на что мог бы. Вдруг в его жизни было что-то более весомое, чем гараж в Сборщиках с маленькой и косоватой пристройкой, чем фургон, в котором ночуешь едва ли не в обнимку из-за барахла, которое нужно перевести и продать, но прежде сберечь ценой чуть ли не собственной жизни. Было ли в его прошлом что-то дороже, чем Ким Намджун?              Посмотрев в сторону напарника, который упорно молчал, пока ему напрасно перечисляли суммы, торгуясь, Чонгук не сдержал улыбки, забыв, что должен выглядеть устрашающе. Вот поэтому он тоже боится вспомнить все. Вдруг после этого воспоминанием окажется сам Намджун. Это было глупо, возможно, но ничего с таким иррациональным страхом парень поделать не мог.              Возвращаясь назад, Намджун косо ухмыльнулся ему и подкинул в ладони заманчиво звякнувший мешочек.              — Отдай джентльмену ту серую коробку, и погнали отсюда. Сыт по горло этим местом.              — Патриотом тебя точно не назвать.              Намджун беззлобно пихнул его в плечо и, забравшись в кабину, завел мотор. Самое простое — и одновременно с тем нет — было позади.              Фургон двигался навстречу закату. Это было красиво. Чонгук откинул темные очки на задние кресла и, открыв окно, подставил лицо ветру. Голова болеть перестала, настроение выровнялось. Было спокойно. Вечером всегда спокойно. На душе тоже.              Искоса глянув на него, Намджун улыбнулся.             

***

      Эта комната теперь выглядела как минимум странно, как максимум — чуждо без жильца, но с его вещами. Когда Юнги смотрел на комнату Чимина больше минуты, его одолевала такая злость, что хотелось выкинуть все его вещи, поэтому он просто закрыл дверь на ключ.              Работа как всегда хорошо отвлекала от разных неприятных мыслей. С уходом Чимина забот прибавилось, но парень как будто бы и не был против. Подумав пару вечеров, Юнги решил, что все к лучшему и ему действительно стоит попробовать второй раз пожить одному, отвечая только за себя. Он понял, что тоже был неправ, наседая на Чимина с особенностями своего характера. Пора бы прекратить быть курицей-наседкой для больших мальчиков и скинуть их если не на кого-то другого, то просто из гнезда.              Но это не значит, что Юнги не скучал по нему. По болтовне и шуму, по склокам, по веселью в «Кактусе», где Чимин всегда собирал всю их кампанию. И да, прошло всего немного времени, но они так долго зависели друг от друга, что теперь этот переезд ощущался как потеря конечности. А потеря конечности — это неприятно.              Сидя на своей кровати, Юнги смотрел на старое фото, сделанное перед его отъездом в Столицу. На фотокарточке был он, Чимин и Наён.              — Твой сын меня доведет однажды, — с усмешкой на губах прошептал Юнги, пальцами распрямив уголки карточки. — Я никогда не был долгое время один. За мной всегда кто-то присматривал. Но… ощущать что-то, чего раньше с тобой не случалось, не значит нечто плохое, правда ведь?..              Получив в ответ умиротворяющую тишину, парень смиренно вздохнул и упал на подушку, гадая, сколько так продержится, если уже начинает говорить сам с собой.              — Да ладно. Не драматизируй.              Он перевернулся на другой бок, зацепив взглядом трехлитровую банку с монетами, которую забавы ради пополнял каждый раз, как кто-то заказывал из его бара что-то не алкогольное. Случалось это крайне редко.              — Работу, что ли, вторую поискать…             

***

             Прогуливаться по знакомым с детства районам после выматывающего дня с Тэхеном и его экспериментами было приятно. Солнце село, и вечерняя прохлада остужала его уставшее тело. Чимин так много за день раньше не двигался, протезы натерли кожу, что случалось только тогда, когда парень лишь привыкал к ним, учась заново ходить. Он немного хромал, но не спешил, зная, что уличные лампы в этом районе выключат еще нескоро. И все равно было бы лучше, обоснуйся они с Хосоком поближе к арене.              Так, расслабившись, он едва не прошел мимо мастерской: возвращаться сюда, а не в «Кактус», было непривычно. Хотелось заглянуть в бар и повидать Юнги. Это щемящее чувство не ушло даже тогда, когда Чимин подумал, что видел его только вчера и не может так быстро побежать обратно, поджав хвост.              Стало полегче, когда он открыл своими ключами мастерскую и вошел в светлое и теплое помещение. Со стороны кухни чем-то вкусно пахло. Только сейчас парень понял, как сильно проголодался.              Пока Чимин ходил в комнату и в душ, он заметил, как чисто стало в мастерской. Не было теперь того хаоса на первом этаже, да и из комнат испарился весь мусор, чертежи и материалы. Теперь мастерская больше напоминала дом, нежели заброшенный склад.              Чистый и еще более уставший, Чимин пошел на запах.              Плиты в мастерской не было, зато стояла средних размеров буржуйка, на которой как раз готовил Хосок, обернувшись забавным передником и закатав рукава. За дверцей печки потрескивали дрова.              Чимин подошел к Хосоку вплотную и заглянул за его плечо. В кастрюле побулькивал ароматный овощной суп.              — Когда ты успел тут все убрать?              Хосок искоса глянул на него и улыбнулся, помешивая ложкой суп.              — Я не терплю беспорядка.              Неопределенно хмыкнув, Чимин мысленно подметил, что, несмотря на эти слова, Хосок следит, кажется, за всем, кроме себя: механик был таким же растрепанным и помятым, как всегда. Видимо, весь день потратил на уборку и готовку, да так душ и не принял. Кстати говоря, в мастерской прибавилось и новых вещей, например, продуктов, кое-каких инструментов, что-то пока неизвестное в ящиках у котла и, конечно же, средства гигиены в ванной. Чимин ни о чем из этого и не подумал, когда ни въехали сюда, и теперь был искренне восхищен и благодарен.              Парень по-хозяйски закинул руку на плечи Хосока и улыбнулся:              — Мамочки, да с таким механиком мне и жену искать не придется.              Хосок засмеялся, но от Чимина не скрылось то, что он немного напрягся от прикосновения.              — Все нормально? — парень все же отстранился, якобы извиняясь.              Хотя он и покачал головой, говоря, что не против, на Чимина так и не посмотрел.              — Просто подумал, что при всей своей ершистости ты, оказывается, такой эмоциональный и тактильный… Вот и растерялся немного. Я привык… эм… работать с более… скажем… закрытыми котлованцами. До этого ты был более… осторожным?              — А ты не теряйся! — приободрился Чимин. — Я просто начинаю привыкать к тебе. И ты привыкнешь. Или… тебе неприятно? Говори сразу, я мысли не читаю, могу и переборщить.              Тут Хосок все же с любопытством поднял взгляд, поправив очки, съехавшие на кончик носа.              — Переборщить?              — Ну, знаешь… — Чимин попытался сформулировать мысль, но под его взглядом это всегда получалось с натяжкой. — Мало ли, вдруг у тебя руки там… чувствительные.              Услышав это, Хосок тупо моргнул, а потом засмеялся, едва не утопив ложку в кастрюле.              — Как мило. Ну, если я вдруг начну стонать от твоего прикосновения, можешь считать это дурным знаком.              — Обычно я считаю такое за призыв к действиям.              — Буду иметь в виду.              Чимин косо усмехнулся в ответ на смелую и в то же время абсолютно спокойную улыбку Хосока, и взгляды их вновь пересеклись. Но почти сразу Чимин смутился и отвернулся, не выдержав. Он подумал было, что из этого можно сделать своеобразное соревнование, но почти сразу признал, что против Хосока ему не выстоять. В голове начинался тревожный бедлам.              «Что это? Что ты делаешь?!»              — Просто в Столице личное пространство очень ценится, — пояснил Хосок, помешивая свое варево.              — Ну, а в Котловане все живут бок о бок и спят друг на друге. Но я буду иметь в виду, что ты недотрога.              «Остановись.»              — Я не… — Хосок вздохнул, сжав переносицу, и усмехнулся. — Все не так. Просто иногда... а ты показался мне… А, впрочем, не важно.              Чимин решил не уточнять, что его механик хотел сказать.              — В любом случае, — продолжил Хосок после минутного молчания, — тебе нужно научиться готовить самому. Я же не вечно буду под боком.              — Не говори «гоп», пока не перепрыгнул. На крайний случай у меня есть Юнги. А может, я так тебе понравлюсь, что решишь остаться и без контракта.              «Боже, что ты несешь, идиот…»              Хосок снисходительно улыбнулся ему в ответ.              — В пустыне? В Котловане? У сборщиков? — он изогнул бровь. — Прости, Чимин, но тут даже твоей симпатичной мордашки будет мало.              — Ну, в таком случае могу сказать, что у меня не только мордашка симпатичная.              «Блять.»              Проклиная себя и не понимая, почему рот не затыкается, Чимин по-хозяйски уселся за стол, крякнув, будто старик с больными коленями. Хотел бы убраться подальше, но после такого словесного поноса это выглядело бы еще более странно.              «Это все от аномальной жары…»              То, как Хосок тихо посмеялся, хотя на его месте Чимин уже послал бы себя подальше за такие странные разговорчики, ситуацию не улучшило.              — Да? — Хосок обернулся на секунду, лукаво улыбнувшись, и саркастично добавил: — Ладно. Ты прав. Ноги у тебя тоже ничего. Их будто сотворил лучший мастер на свете.              Услышав это, Чимин нервно хохотнул и опустил взгляд на металлические протезы, которые они же с Тэхеном недавно проклинали, а после рассмеялся в голос. Хосок глянул на него обеспокоенно, но не мог оставаться серьезным, видя такую лучистую улыбку.              — Извини, я не удержался.              — Ничего. Заслуженно, — отмахнулся Чимин. — Прощупываешь меня?              — Можно и так сказать. Ищу ту самую черту. Я, видишь ли, сосед специфический. Могу быть слишком прямым. Будет не очень хорошо, если мы не уживемся.              Чимин посмотрел на него и подумал, что последнее, что он чувствует к Хосоку — это неприязнь. Было в нем что-то такое, что, несмотря на общую загадочность этого человека, располагало к себе.              — Щупай, сколько влезет, но только не ноги.              — Вот уж чего обещать не могу, я же механик.              Хосок достал миски и принялся разливать суп.              — Кстати, Чонгука бы ты уже стукнул за такие шутки.              — Чонгука я бы стукнул просто за то, что он есть. А тебе на первый раз прощаю.              Когда Хосок поставил перед ним тарелку с супом, Чимин готов был простить ему все наперед. Механик тепло улыбнулся, глядя на то, как парень принялся уплетать за обе щеки.              — Господи, если ты будешь меня кормить так вкусно каждый день, можешь говорить мне, что вздумается.              Хосок тоже попробовал то, что наварил, и остался доволен.              — Приятного аппетита.              Чимин бросил на него немного растерянный взгляд. Он не понял, зачем Хосок это сказал. Заметив его замешательство, механик не спеша прожевал, не нарушая зрительного контакта, и пояснил:              — Так говорят. Желают приятного аппетита.              На самом деле для Чимина это мало что прояснило, и он все еще гадал, почему Хосок упорно отказывается класть локти на стол и сидит так прямо. И все же выдавил из себя в ответ:              — Приятного…              Хосоку этого было достаточно. Пока они ужинали, механик сообщил, что зарегистрировал их команду на турнир и внес оплату за участие. Чимин при упоминании денег замкнулся и больше не болтал, только отвечал на вопросы. Так же Хосок сообщил, что нужно достать больше продуктов, так как он увлекся другим сегодня и еды почти не купил. Чимин вызвался сходить на рынок с ним и потратить свои деньги, чтобы совесть не сожрала его с потрохами. Хосоку пришлось пойти на уступки. И помимо прочего, Чимин не позволил ему мыть посуду, чего даже в «Кактусе» почти никогда не делал.              Пока парень убирал со стола, Хосок все же бросил взгляд на его протезы — профессиональная привычка — и нахмурился.              — Почему не сказал?              — Что? — Чимин повернулся и, не увидев Хосока за столом, опустил взгляд, вздрогнув.              Соскользнув вниз, Хосок уже сидел на полу, и рассматривал место, где металл соприкасался с кожей. Этим протезам помогали держаться не только сами механические крепления, но и ремни, которые Чимин прятал за черными набедренными повязками под шортами.              — Деталь в суставе разболталась… И никакой подкладки, — бормотал он, — чудовищно… Ты в курсе, что это чистой воды мазохизм? Ты должен чувствовать протезы, как часть себя, а не…              Подняв взгляд, Хосок замолчал, решив не продолжать. Чимин заглянул в его глаза за стеклами очков и по эмоциям на лице Хосока понял, что просто так ему сегодня не отвертеться. Вновь придется снимать с себя что-то более личное, чем одежда.              — Пожалуйста, впредь, если что-то будет не так, особенно с протезами, говори сразу мне или Тэхену, о’кей? Тебе пора привыкнуть к тому, что мы сейчас — твоя опора во всем. Я постараюсь сделать все возможное, чтобы как можно скорее поставить тебя на достойные ноги. А пока облегчу жизнь на этих.              Хосок проговорил все это тоном, не терпящим возражений. Чимин пристыженно промолчал. Механик выпрямился с тяжелым вздохом и пошел за инструментами. Пока Хосок надевал маску, защищающую лицо, Чимин заинтересованно наблюдал. В груди клокотало странное волнение: еще никогда никто не производил никаких махинаций с его ногами, а потому было заманчиво и тревожно одновременно. Однако, парень знал: Хосоку можно довериться в этом вопросе.              — Надо сварить тут кое-что, — пояснил механик, вновь опускаясь на колени напротив Чимина. — Маленькая деталька болтается, видишь? Но она держит основу шарнира. Еще чуть-чуть — и ты бы сложился, как раскладушка.              Он что-то подковырнул металлическим штырем в «колене» Чимина. Раздался щелчок. Чимин кивнул, но на самом деле ни черта не увидел и не понял.              — Минута работы, ты только не дергайся.              Хосок очень менялся за работой, становился полностью сосредоточенным, серьезным, даже мог нагрубить и не заметить в процессе, его глаза темнели, не было видно приветливого задорного блеска. Как робот. Чимина это забавляло и немного пугало одновременно, но он не хотел мешать, лишь воспользовался возможностью, чтобы вдоволь разглядывать Хосока, когда как обычно ему сделать этого не удавалось.              Хосок что-то увлеченно высматривал в его коленном «суставе», забавно приподнимая пальцы, не участвующие в работе, что бы не дай бог не коснуться кожи бедра Чимина. Это парня тоже подкупило. А затем, механик пальцем опустил на лицо щиток маски и, прежде чем включить сварочный аппарат, замялся, пробормотав:              — Эм… Не мог бы ты отвернуться?              Чимин вздрогнул, подумав, что его поймали на том, что он бесстыдно пялится.              — Я смущаю тебя?              — Нет, — он качнул головой, и в голосе послышалась улыбка, — Боюсь, что ослепнуть можешь. Попадет искра в глаз — и все, ты пират.              — Ладно…              Чимин откинулся на спинку дивана, как можно дальше, и отвернулся, немного расстроенный.              Это правда заняло не больше минуты. Казалось, Хосок раза два только коснулся сваркой детали, по крайней мере, почти не искрило. Затем он попросил Чимина снять протезы и отдать ему.              Остаток вечера они провели вместе, если можно так сказать. Хосок копался у верстака, пытаясь сделать что-то с протезами, чтобы они не причиняли вреда, а Чимин, обработав места, где стер кожу, укутался в плед и теперь дремал на старом продавленном диване, в котором, должно быть, жили мыши, потому что откуда-то доносились странные звуки.              Идиллия.              Закончил Хосок только к полуночи. Сделал все, что мог, и тихо поставил протезы около дивана.              Выпрямившись и потерев глаза, уставшие от очков, он посмотрел на Чимина, который уже почти спал и явно не собирался подниматься к себе в комнату. Хосок коротко улыбнулся, нагнувшись к его лицу, и шепнул:              — Доброй ночи.              Когда Хосок закрыл дверь в свою спальню и погасил лампы, Чимин заворочался, устраиваясь поудобнее, и буркнул себе под нос:              — Доброй…