О потерях и приобретениях

Семь дней, часть 2 В четвёртый день Ночь была тихая, и небо над головой было безоблачным и звёздным. Осенний воздух был пронизывающе холодным, но Драко, как ни странно, наслаждался пронизывающим холодом, пробиравшим его руку, лежавшую на обледенелых перилах заднего крыльца. Здесь было тихо, и каким-то образом мучительный холод помог ему очистить разум, охладить его. Превратить его в камень. Он опёрся на перила и уставился в небо, лениво выискивая знакомые созвездия. Там был Великан с дубинкой, и яркая звезда, которая отмечала кончик шляпы дуэлянта Велокса Ману, и очертания русалки Маре Фламма, выделявшиеся на фоне звёзд. Некоторое время назад, одной тихой ночью в подвале, Гермиона рассказала Драко, что маглы летали к звёздам. В черноту, до самой Луны — этой ночью в небо поднимался раздутый бледный полумесяц. Маглы летали на огненной металлической ракете. Драко сначала не поверил ей, а она не верила, что он всё ещё не знал этого. «Честно говоря, я думала, что ты в курсе магловских событий. Знай своего врага и всё такое». Драко было слишком стыдно напоминать Гермионе, что в его части волшебного мира маглы считались ничем не лучше животных. Они не захотят признавать ничего, что докажет их неправоту и поставит под угрозу их представление о законном превосходстве. И уж точно они не захотели бы учить этому своих детей. Поэтому вместо этого он ласково ухмыльнулся и сказал: «Докажи это». И она, конечно же, пошла и достала книгу: «Детская энциклопедия; я подумала, мистер Уизли мог бы найти её интересной». В ней была целая глава, полностью посвящённая космическим путешествиям, и всё это было совершенно чуждо Драко; разговор о науке и технике, с множеством забавных статичных магловских фотографий, иллюстрирующих это. «Разве это не опасно?» — с любопытством спросил он, указывая на фотографию изящной металлической ракеты, под которой произошёл чёртов взрыв, вздымающийся вокруг её длинного корпуса. Застывшая доля секунды взрывного времени, и Драко всё ждал, что этот момент покажут в цикле, как на волшебной фотографии. «Опасно. Кто-то даже умирал». «Так почему же?..» «Чтобы учиться, Драко, — сказала Гермиона, как будто была удивлена, что он вообще задаёт такой вопрос. — Чтобы узнать. Расти и прогрессировать как биологический вид благодаря совершённым открытиям. Получать новые знания. Знаешь, вот что не так с твоим… извини, я имею в виду со взглядом Сам-Знаешь-Кого на мир. Вот что не так с тем, чего он хочет достичь. Он не хочет ни перемен, ни роста, ни развития волшебного мира». Драко вспомнил, как сверкали глаза Гермионы, когда она внезапно заговорила с ним с такой яростью, перегнувшись через стол и положив руку на детскую энциклопедию. «То, чего хочет он и его последователи — а этого хотят многие древние семьи, которые не сражаются ни на одной из сторон, а сохраняют нейтралитет, — сводится к застою. Они хотят остаться в прошлом — даже вернуться в прошлое. Маглы… Маглы всегда стремятся к новым знаниям и открытиям, даже в космосе, не боясь рисковать своей жизнью. Сам-Знаешь-Кто и все остальные, кто думает, что грязнокровкам не место в волшебном мире, похоже, не понимают, что на самом деле мы являемся одним из ваших самых ценных ресурсов. Мы можем привнести в волшебный мир все новшества, любознательность и достижения маглов; остановить застой, не дать волшебному миру вымереть. Потому что, если волшебный мир не примет решение о переменах, в конце концов он пошатнётся и потерпит неудачу». Она была такой пылкой, такой уверенной, и Драко подумал, как прекрасно она выглядит, даже когда нахмурился, услышав её прогноз. Ему не нравилась — и до сих пор не нравится — мысль о том, что волшебный мир, по сути, сам обрекает себя на гибель. «Неужели?» — спросил он её, приподняв бровь, и она кивнула. «Маглы развиваются, Драко. С каждым днём всё больше. Ползут, бегут, двигаются вперёд. Знаешь, если бы маглы и волшебники вели открытую войну, я бы поставила все свои деньги на победу маглов. Не без огромных сопутствующих потерь, но всё же — они могли бы стереть волшебников с лица земли, если бы захотели». Драко на это усмехнулся, а Гермиона, с улыбкой, продолжила рассказывать ему о достижениях маглов, по крайней мере, о тех, которые имели отношение к делу. Ядерное оружие. Биологическое оружие. Химическое оружие. Маглы, похоже, были коллективно одержимы оружием массового уничтожения. Они были очень жестоки, и Драко знал, что не хотел бы сражаться с ними на войне, когда у них есть оружие, способное в мгновение ока сровнять с землёй целые города. В конце она сказала ему: «Выбор и изменения, Драко. Это две самые важные способности, которыми обладают люди, и Сам-Знаешь-Кто и все те, кому он симпатизирует, сделали неправильный выбор. Они отказываются меняться. И ты должен знать, как важно сделать правильный выбор, быть готовым изменить свои предрассудки и убеждения». И он сделал это. Да, он был чертовски уверен в этом. Но как узнать, какой выбор был правильным? Это не всегда было так очевидно. И как узнать, в каком направлении тебе следует измениться? Драко уставился на яркие звёзды, образующие созвездие Продитае, Преданные. Когда он был маленьким, его мать рассказывала ему историю о Продитае как сказку на ночь. При рождении её назвали Иокале; Драгоценность. И когда она выросла, то стала драгоценностью своей семьи, гордостью своего дома. Не из-за красоты, потому что у неё были довольно заурядные черты лица, а из-за её мастерства в трансфигурации. Люди приезжали в их крошечную деревушку отовсюду, чтобы увидеть её таланты — её преображения всегда были совершенными и никогда не теряли своей формы, не нуждаясь в постоянной скудной подпитке магией, чтобы поддерживать их в стабильном состоянии. Там она творила заклинания, сидя за ткацким станком и создавая прекрасные гобелены, чтобы сосредоточить, направить и воплотить свою магию. Она стала знаменитой, а её семья — богатой и уважаемой. Однажды молодой человек из их деревни пришёл просить её руки, но её отец отказал ему, отослав прочь. Он считал, что его дочь слишком ценна, чтобы отдавать её нищему, непостоянному деревенскому крестьянину, и что Вульпсу, известному как Лис, она нужна была только из-за денег. Но слова отца Иокалы не разубедили Вульпса. Он по-настоящему любил её, много лет наблюдая за ней издалека, слушая, как она разговаривает со своими подругами за ткачеством, и влюбился в её находчивость и яркие манеры. Его привлекало её умение ткать, но он полюбил её за спокойную красоту и чувство юмора, а не за деньги. Вульпс ушёл и стал солдатом-наёмником, чтобы заработать достаточно золота и доказать отцу Иокале, что он сам по себе состоятельный человек и достоин его дочери. Пять лет спустя, вернувшись домой закалённым мужчиной с полными золотом карманами, Вульпс попросил руки Иокале у её отца. Иокале было уже девятнадцать, и она была умнее и красивее, чем когда-либо. Отец Иокале очень любил её и пришёл в ужас от мысли, что его драгоценная жемчужина выйдет замуж за грубого наёмника-убийцу, каким он теперь видел Вульпса. Он снова отказал ему в просьбе. Поэтому Вульпс тайно встречался с Иокале — каждую ночь он залезал в её окно и просто разговаривал с ней, пока луна не скрывалась за горизонт. Она сидела в своём светлом серебристом одеянии в изножье низкой кровати, а он сидел на подоконнике, обрамлённый звёздами. Он никогда не прикасался к Иокале, но был красноречив и обаятелен, и Иокала влюбилась в Вульпса, умоляя своего отца позволить ей выйти за него замуж. Он отказал так мягко, как только мог, и сказал Иокале, что Вульпс не принесёт ей ничего, кроме боли. Ей стоит забыть его и выбрать одного из элегантных молодых аристократов с обходительными манерами, которые приходили к ней в гости и добивались её благосклонности. Но ни один из них ей не нравился; Вульпс был сильным и умным, в отличие от пресмыкающихся юношей, которые пытались произвести на неё впечатление. Летней ночью они вместе убежали и провели ночь вместе — мать Драко всегда пропускала эту часть, он с улыбкой вспомнил о том, как не знал про это, пока сам не прочитал эту историю, а потом Иокале вернулась домой рука об руку со своим возлюбленным. Она призналась своему отцу, что больше не чиста, отдавшись Вульпсу, и что единственный способ восстановить её честь — это выйти за него замуж. Отец Иокале был в ярости и, убеждённый, что Вульпс каким-то образом обманул его дочь, запретил Иокале выходить за него замуж. Вместо этого, ослеплённый яростью и болью, отец Иокале пошёл к деревенским старейшинам и обвинил Вульпса в том, что он обманом лишил невинности Иокале. Проигнорировав протесты Иокале, старейшины поверили её отцу, несмотря на опровержения сурового наёмника и его бедной «обманутой» жертвы. Вульпс был приговорён к смертной казни за обман, который, по их словам, он использовал, чтобы завоевать доверие Иокале, а также за осквернение тела и чести Иокале. Она умоляла их не убивать Вульпса; она кричала и плакала от горя и ужаса, но они не желали её слушать. Она молча наблюдала, как он сгорает заживо, не в силах спасти его. После этого Иокале подошла к своему ткацкому станку и ткала втайне, запершись на несколько дней, питаясь только водой. Её работа была пропитана слезами, а пальцы кровоточили от скорости и точности, с которыми она работала. Когда однажды вечером отец наконец ворвался к ней в комнату, чтобы уговорить её поесть, комната была пуста. На ткацком станке висел законченный гобелен: Иокале, сотканная из звёзд, с глазами, полными горя и обвинения, и лисой, сидящей у неё на коленях. Занавески на открытом окне хлопали на ветру. Отец Иокале подошёл к окну, чувствуя тяжесть на сердце, и увидел на небе созвездие, которого раньше там не было; звёздный контур гобелена, который был в комнате. Иокале превратилась в звёзды и навсегда осталась с лисом Вульпсом, чтобы каждый раз, когда заходило солнце, её отцу напоминали о том, что он сделал и что потерял. И поэтому созвездие назвали Продитае, Преданные, за то, что отец Иокале сделал с ней и Вульпсом. Вот только Драко думал, что, возможно, в конце концов, не отец Иокале предал её. Её отец говорил, что Вульпс причинит ей боль, и так и произошло. В каком-то смысле именно Вульпс предал Иокале; если бы он принял отказ её отца и, чёрт возьми, оставил Иокале в покое, она, скорее всего, прожила бы долгую и счастливую жизнь. Таким образом, она никогда бы не испытала, каково это — быть любимой Вульпсом и любить его в ответ, но она бы никогда не узнала, чего ей не хватало. Иокале была бы счастлива и жива, вместо того чтобы навечно заточить себя среди звёзд из-за своего горя. Блядь. Это заставило его задуматься о выборе, о Гермионе и их общей непростой ситуации. Всё, блядь, заставляло его думать о Гермионе — он вышел в безмятежную ночь, чтобы очистить голову от мыслей о ней, и она была всем, о чём он думал. Это было почти жалко. Нет, это было жалко. Драко вздохнул и поёжился, когда холодный ветер пробрался под его тонкую рубашку, заставляя его тело мёрзнуть ещё сильнее. Ему следовало бы надеть пальто, но он не хотел этого делать. Он заставлял себя терпеть холод, пока не почувствовал, как немеет изнутри и снаружи. Как будто это было своего рода наказанием. Дверная ручка повернулась, и в животе у Драко что-то болезненно сжалось. Никто не видел, как он сюда выходил; он позаботился об этом. Он думал, что его никто не потревожит. «Конечно, это мог быть только один человек», — подумал он, проводя пальцами по деревянным перилам, которые казались слегка фиолетово-синими. — Мне чертовски надоело позволять тебе избегать меня, — резко заявила она, и Драко повернулся к ней лицом; она скрестила руки на груди, перенесла вес на правую ногу, так что её бедро выпятилось, и смотрела на него сверху вниз, поджав губы и решительно глядя в глаза. Ему хотелось поцеловать её. Он мечтал обнять её, прижать к себе, запустить пальцы в её волосы и проводить рукой по её телу, заново открывая для себя каждый его изгиб. — Позволять мне? — резко сказал вместо этого Драко, и она поджала губы, а между её бровями пролегла морщинка. — Оглохни, — рявкнула Гермиона и убрала палочку обратно в карман. — Нам нужно поговорить, Драко. Она сделала шаг вперёд, и, не советуясь с его мозгом по этому поводу, ноги Драко сделали то же самое. Они были так близко, что он чувствовал аромат её шампуня — ванили и мёда. — О чём? Её подбородок задрожал от резкости его тона, а уголки рта опустились. — О нас, придурок. О том, есть ли вообще «мы». Я знаю, что наговорила ужасных вещей, но я действительно хочу быть с тобой, Драко. Правда. Но учитывая то, как ты себя ведёшь… Я начинаю думать, что, возможно, ты не хочешь быть со мной. — Я вызывал у тебя отвращение, Гермиона. Как ты можешь хотеть быть со мной, серьёзно? Как только ты это услышала, как только ты по-настоящему задумалась о том, что я сделал, ты почувствовала отвращение, — обвинил он и почувствовал себя ужасно. Как лжец. Не поэтому он избегал Гермиону. Драко слишком хорошо понимал её реакцию на его признания. Ему было так же противно то, что он сделал, как и ей. Их спор и её слова причинили ему боль и расстроили его — и, конечно, это разозлило Драко, несмотря на все её наивные заверения, что это не имеет значения, но он избегал её не поэтому. Он избегал её, потому что принял близко к сердцу её советы волшебному миру о выборе и переменах — он смотрел в будущее, не желая оставаться в прошлом или погружаться в мир фантазий о настоящем. Он смотрел в будущее; просто не совсем в том смысле, который она имела в виду, когда читала ему лекцию об отношении к маглам и волшебству. — Да, мне было противно, — она замолчала, подыскивая слова, обхватив себя руками и дрожа от холода в одной лишь лёгкой кофте. Драко даже не чувствовал холода, кожа слишком онемела. — Но мне всё равно. Это… Боже, эта глава твоей жизни вызывает у меня отвращение, я не могу этого отрицать. Но… глава, которую ты сейчас пишешь, мне нравится. Мне нравится, какой ты в ней. И ещё столько глав предстоит написать, и я знаю, что они будут потрясающими. — Она вызывающе посмотрела на него в слабом свете уличного фонаря, падающем из-за дома. — И я хочу участвовать в этих главах. Я хочу. Блядь. Драко почувствовал, как к горлу подкатил комок эмоций, и это было больно. Это были самые приятные слова, которые ему когда-либо говорили. Никто и никогда раньше не испытывал к Драко таких чувств, и он молча уставился на неё, чувствуя, как быстро и сильно бьётся сердце. — Я… И как он должен был на это реагировать? От этого ему захотелось прижать её к двери и целовать, прикасаться к ней, упиваться ею. Прижать её к себе и прошептать ей на ухо всё, что он к ней чувствует. Как сильно он её полюбил. Какой замечательной, сильной и пиздецки невероятной она была. Как он никогда не хотел отпускать её. А потом он подумал об Азкабане, и его сердце сжалось, и горечь ожесточила его, лишив того, что должно было стать одним из самых счастливых моментов в его жизни. Её признание лишило его ошеломлённой, благодарной радости. Драко открыл рот и сказал ей правду, которую он внезапно понял: какой бы умной она ни была, она её не осознавала. Он думал, что она знала. — Они не будут удивительными, Гермиона. Они ничего из себя не будут представлять. — Его слова прозвучали жёстко и чуждо для его собственных ушей, и он сжал кулак так сильно, что под ногтями остались следы крови. Её вызывающее, решительное выражение лица дрогнуло. — Что… что ты имеешь в виду? — Её голос был тихим и неуверенным, и она была напугана. Драко видел это по её глазам. — Как ты думаешь, что произойдёт после войны, если твоя — наша — сторона победит, Гермиона? — спросил он сухо, с нотками гнева в голосе, направленного не на неё, а на всю эту чёртову ситуацию. Гермиона уставилась на него пустым испуганным взглядом и покачала головой. — Я не… Я не знаю. Драко, что ты имеешь в виду? Он провёл рукой по волосам и поморщился, когда жёсткие пряди коснулись неглубоких царапин, оставленных его неровными ногтями на ладони. Разочарование и гнев бушевали в его голове, и оцепенение от холода теперь казалось просто неприятным, лишённым какого-либо извращённого удовольствия от свинцового холода. — Ты думаешь, меня назовут героем? Ты думаешь, я буду нравиться людям? Покажусь им принятым? У тебя в голове есть образы какого-то возможного счастливого будущего? — Она посмотрела на него, просто посмотрела, полная недоумения на грани боли. — Потому что, если они у тебя есть, то выбрось их из головы. Забудь о них, это ёбанная фантазия, а не реальность. Шансы на то, что у нас будет хоть какой-то счастливый конец, чертовски малы, и я не могу поверить, что это до сих пор этого не понятно для той, кому суждено быть такой чертовски умной. — Драко был резок и зол, его слова были пропитаны жестокостью, и глаза Гермионы наполнились болью и слезами, её губы на мгновение задрожали. — Почему? Почему? — Потому что мне придётся предстать перед судом, ты, тупица, — раздражённо бросил он, ведя себя ужасно и подло, потому что в противном случае он просто знал, что расплачется. Драко не мог плакать. Не сейчас, не перед ней. Она бы захотела утешить его, а он… Он не смог бы вынести этого прямо сейчас. Он резко отвернулся от неё, глядя на звёзды, видимые из-под крыши веранды, мерцающие на горизонте. Рука Гермионы, лежавшая на руке Драко, была холодной сквозь его тонкую рубашку, её пальцы неуверенно лежали на его предплечье. — Но ты дезертировал. Ты сражаешься на нашей стороне. Ты… ты на нашей стороне. Они не могут… — Мерлина ради, Гермиона! — Драко обернулся, и она оказалась совсем рядом. Так близко, слишком близко. Её волосы тёмным облаком обрамляли бледное лицо, кончик носа покраснел от холода, глаза были влажными, но ясными. Он огрызнулся, задыхаясь от разочарования. — О чём, блядь, ты думаешь? — Я… я не знаю, — пробормотала она, и Драко застонал. Он, чёрт возьми, не хотел объяснять ей это. Но она подталкивала его. — Ты так быстро всё забываешь? Эти дети, Гермиона. И все остальные, кому я причинил боль сам или отдал на пытки и смерть — как ты думаешь, я могу быть просто прощён за эти преступления? — Как бы сильно Драко не хотел попасть в Азкабан, Мерлин — сама мысль об этом заставляла его пресмыкаться и молить о пощаде — но он не мог отрицать, что для него было бы справедливо предстать перед судом. Понести ответственность за свои деяния. Чтобы его наказали. Только… Испуганная часть его, всхлипывая, спрашивала, может ли он, возможно, загладить свою вину? Если бы они увидели, как отчаянно он сожалеет, могли бы они проявить снисхождение? Драко не хотел отправляться в Азкабан. Он не хотел этого. Дрожь пробежала по его спине. Он почти подумал, что предпочёл бы умереть, чем зачахнуть в этой тёмной, сырой тюрьме. Драко опустил взгляд на свои ботинки, сильно прикусив губу и пытаясь дышать ровно, охваченный паническим ужасом, страх сжимал его в тисках, когда он думал об Азкабане. — Я не думала… О боже, Драко. — Голос Гермионы дрогнул, когда к ней пришло осознание. — Может, я и не убивал невинных людей напрямую, но я был орудием в их убийствах. Пособником, соучастником… Как бы ты, чёрт возьми, это ни называла, я помогал другим убивать людей. — Но у тебя не было другого выбора! Выбор… — Всегда есть другой выбор, Гермиона. Ты сама мне это сказала. — Тогда я была неправа! — Паника заставила её поднять голос, когда она в отчаянии уставилась на него. — Он бы убил тебя, если бы ты… если бы ты не… Драко печально посмотрел на неё, желая поднять руку и нежно стереть слёзы с её щёк. Он знал, что её кожа нежнее шёлка и прохладна от ночного воздуха. — Ты никогда не говорила, что это был бы хороший выбор. Но, тем не менее, у меня был выбор. Я… Я заслуживаю того, чтобы предстать перед судом и быть осуждённым. Блядь. Я не хочу. Я чёртов эгоистичный трус, Гермиона, и я действительно этого не хочу. Я ненавижу… Я не хочу в Азкабан… — Последние слова Драко произнёс тихим, испуганным голосом, и Гермиона заметно побледнела, покачав головой, а её побагровевшие от холода губы беззвучно произнесли «нет». — Но это правосудие, — сказал Драко. — Я не могу этого отрицать. И как бы я ни надеялся, что они это сделают, я не думаю, что меня отпустят, позволив мне откупиться тем, что осталось от всего состояния Малфоев, или даже этим и условным сроком. Думаю, я буду наслаждаться гостеприимством Азкабана. Он стиснул зубы. Люди там сходили с ума, как его милая тётя Белла, которая всегда была странной и склонной к садизму, но никогда не была настолько… безумной. Люди там умирали, просто… умирали без всякой реальной причины, кроме безысходного ужаса своего существования. Они переставали есть. Переставали пить. Те, кто выжил… ну, если они пробыли там слишком долго, они просто потеряли всё, что делало их людьми. Это был ад. Но Драко должен был смириться с тем, что, скорее всего, это станет его реальностью. Он должен был принять это и сделать всё, что в его силах, чтобы подготовиться к этому. Блядь, как к этому подготовиться? Не слишком привязываться к настоящему. Не строить глупых, чёртовых планов, принять сокрушительное отчаяние реальности в надежде, что твоё принятие облегчит эту реальность, мрачно подумал Драко. — Ты был тем, кто придумал, как добраться до крестража! Ты помог уничтожить его! За последние несколько дней ты не раз рисковал своей жизнью. На тех нескольких миссиях, в которых ты участвовал, ты сражался так же отчаянно и принимал такое же участие, как и все остальные! Они не могут отправить тебя в Азкабан после всего, что ты уже сделал — всего, что ты сделаешь до окончания войны, — возразила Гермиона, потянувшись к нему, и Драко был слаб; он позволил ей сделать шаг вперёд и положить руки ему на грудь, слегка сжав его рубашку в кулаках и глядя на него. Он мог бы просто наклониться и поцеловать её. — Они не могут, — снова настояла она. — Почему нет? — возразил Драко. — Орден… все видели или слышали то, как отчаянно ты сражался. Они начинают понимать, что ты изменился. Большинство из них даже больше не испытывают к тебе ненависти. Колин очарован тобой, хотя и немного напуган, и Невилл думает, что с тобой всё в порядке, Гарри мог бы даже поладить с тобой, если бы дело было не во мне, и… и даже Рон не испытывает к тебе ненависти, и… — Гермиона начала заикаться, но Драко быстро остановил её. — Но я бы поставил свою левую руку на то, что никто из них никогда не проникнется ко мне достаточной симпатией или доверием, чтобы опротестовать мой приговор. Они не хотят, чтобы я им нравился. Они не позволяют себе доверять мне. Возможно, в последнее время они терпят меня и считают полезным, Гермиона, но не будь такой наивной, чтобы принять это за симпатию. Они используют меня. Вот и всё. Драко видел, что Гермиона знает, что он прав, и что ей больно осознавать, что её друзья могут быть такими бессердечными. — Я их не виню. Не сильно, — сказал он обманчиво беззаботным тоном. — Я бы на их месте поступил так же. Гермиона моргнула и уставилась на него с непроницаемым выражением лица, поглаживая руками его грудь, словно не могла удержаться, чтобы не прикоснуться к нему. — Нет, ты бы так не поступил, — чётко произнесла она. — Не сейчас. Теперь ты выше этого. — Какой я молодец, — сказал Драко язвительно сухо. — Но это не меняет того факта, что я, скорее всего, проведу после войны немало времени, гния в Азкабане, если мы победим. Мерлин знает, как долго. И сначала будет судебный процесс, и любой, кто связан со мной, вероятно, будет подвергнут преследованиям, клевете и порочащей репутации из-за этой связи, и… — Но только не я. Они не посмеют. Я — лучшая подруга Мальчика-Который-Выжил, — перебила его Гермиона, положив руки ему на плечи. Драко вздрогнул от её прикосновения и невольно прильнул к её рукам, впитывая их тепло. — Может быть. А может и нет. Мы говорим о «Ежедневном пророке» и его многочисленных читателях, которыми легко манипулировать. Был ли «Пророк» когда-либо известен своим честным и непредвзятым освещением событий, даже когда речь шла о Поттере? В прошлом они разорвали его в клочья, — подметил Драко, и лицо Гермионы вытянулось. — Что, если меня приговорят к… — он попытался придумать цифру, — хотя бы к году в Азкабане? Визенгамот мог бы легко это сделать; это вполне разумный приговор, учитывая мои… преступления… в качестве Пожирателя Смерти. — Он чувствовал себя таким оцепеневшим и отстранённым, за исключением тех мест, где её руки сжимали его плечи, а пальцы впивались в его плоть сквозь тонкую рубашку. Было чертовски ужасно вот так говорить о своём мрачном будущем, и поэтому Драко старался быть чёрствым и бесчувственным. — Нет, — Гермиона тут же отвергла такую возможность. — Да, — настаивал Драко. — А что бы ты сделала, Гермиона? Ты бы отложила романтическую часть своей жизни, чтобы дождаться меня? Сидела сложа руки, зная, где я и через что мне приходится проходить, в то время как ты остаёшься на свободе? Ты смогла бы это вынести? — Да. Конечно, я смогла бы. — А что, если бы это заняло три года? Пять лет? Десять ёбаных лет твоей жизни уйдут на то, чтобы ждать меня, — безжалостно настаивал он, бросая цифры ей в лицо и думая: «Это может случиться. Я могу гнить там годами». От этой мысли ему захотелось очистить свой желудок себе на ботинки. — Они не могут этого сделать! Они не могут. Ты был несовершеннолетним, когда стал Пожирателем Смерти! Тебя так воспитали… Принуждали и угрожали, чтобы ты подчинялся приказам. Тебя пытали, когда ты не подчинялся. Но в конце концов ты всё равно дезертировал. Теперь ты активно сражаешься против Сам-Знаешь-Кого! Они должны принять это во внимание. Они не могут просто запереть тебя на долгие годы. Её голос дрожал, как и руки, одна из них скользнула вверх и легла ему на шею, большим пальцем она поглаживала его подбородок, а её широко раскрытые глаза с отчаянием смотрели ему в глаза. Типичная Гермиона. Её разум сразу находил логические решения, и в целом это было замечательно. И даже сейчас она была права в этом — возможно, — но всё равно упускала главное. Общую картину. Не только логику и практические соображения, но и общество, перспективы и людей. — Когда я выйду… или даже если меня не отправят в Азкабан… я останусь без гроша в кармане. Пиздецки бедным. У меня не будет дома. И я не уверен, что смогу найти работу — кто меня наймёт? Нет… никто. У меня отберут всё, что у меня осталось. И твоя сторона, и сторонники Тёмного Лорда, которые не были отправлены в Азкабан, будут подвергать меня остракизму. Я стану изгоем. Что я могу предложить тебе, Гермиона? — Я могу сама себя содержать, большое тебе спасибо! Я не нуждаюсь в том, чтобы ты меня содержал! Сейчас не Средневековье! — Её глаза вспыхнули гневом. Драко хотел дотронуться до неё, но не сделал этого, просто стоял, руки по швам, и непоколебимо смотрел в её сердитые глаза. — Дело не только в этом. Я буду зависеть от тебя, я буду бесполезной обузой. Я буду никчёмным и жалким — и, возможно, окончательно сойду с ума, если останусь в Азкабане слишком надолго. — У Драко всё ещё оставалась гордость. И он не мог взвалить это бремя на Гермиону; он не мог так поступить с тем, кого любил. Для неё было бы лучше, если бы они не были вместе. Мерлин, Нимфадора собиралась выпотрошить его за это. — Мне всё равно! — почти закричала Гермиона, её рука, которая лежала на его щеке, теперь дрожала. — Мне всё равно, Драко. — Ну, мне, блядь, не всё равно. Я не… не поступлю так с тобой, Гермиона. Я использовал людей всю свою ёбаную жизнь. Я отказываюсь делать это и с тобой тоже. И я не позволю тебе сделать это с собой. Он грубо оттолкнул её руки и, обойдя её, направился к двери. Она всхлипнула, и Драко стиснул зубы, отказываясь отступать. Не теперь, когда он сделал свой выбор. — Так что же это значит? — закричала Гермиона, разъярённая и обессиленная, и Драко, пожав плечами, распахнул дверь. — Что это значит? Ты такая чертовски умная, ты сама во всём разберёшься. Он шагнул внутрь, тёплый воздух обжёг его лёгкие и кожу. Драко ненавидел себя. Он причинял боль Гермионе сейчас, чтобы не причинить ей ещё больше в будущем. По крайней мере, так было задумано. Был ли это правильный выбор? Стоило ли оно того? Драко возненавидел себя, услышав, как Гермиона захлёбывается в рыданиях. — Это значит, что ты ёбаный трус, Драко Малфой! — крикнула она ему вслед, когда дверь за ним захлопнулась, и он вздрогнул. Он не был уверен, что поступил правильно, хотя разум подсказывал ему, что это так. Драко просто чувствовал себя настоящим куском дерьма, который безжалостно растоптал сердце Гермионы. Теперь у Драко действительно ничего не осталось на обломках его чёртовой бесполезной жизни. Будущее представлялось ему бесконечным, безрадостным страданием. С другой стороны, завтра его может настигнуть смерть на одном из тех заданий, которые он выполнял. Драко прихватил бутылку дешёвого магловского виски из винного шкафа и спустился в подвал. Он с усмешкой подумал, что всегда есть надежда — предпочтительно — на быструю и немного героическую смерть. Но пока что Драко намеревался напиться до беспамятства.

~***~

В пятый день Гермиона схватила Драко за шиворот, чуть не задушив его, и потащила за угол. — Что, блядь, по-твоему, ты делаешь? — закричала она в его окровавленное лицо, прижимая его к стене, адреналин захлестнул её. — Ты что, хочешь, чтобы тебя убили? Драко грубо оттолкнул её руки, повернул голову и сплюнул кровь на пол. — Не прикасайся ко мне нахуй. Гермиона вспыхнула от ярости, услышав такой ответ. — Не смей делать этого сейчас, Драко. Мы на чёртовом задании, а ты собираешься… Остолбеней!.. притвориться, что ты, блядь, не… — она притянула его ближе, прижалась губами к его уху и продолжила: — любишь меня? Я, чёрт возьми, прекрасно знаю правду. Так что не играй со мной в игру «не-прикасайся-ко-мне-ты-грязнокровка». Это жалко. Она швырнула ещё пару парализующих заклинаний за угол, даже не глядя, кипя от злости. — Плевать, — прорычал он и оттолкнулся от стены, сплюнув ещё один сгусток крови и мокроты на пышный ковёр в доме Пожирателей Смерти, через который они в данный момент пробивались. Гермиона сверкнула глазами и крепко сжала палочку; пульс учащался не только от ужаса, но и от боли, ярости и чёртова раздражения. Драко вёл себя как последний ублюдок, подумала она про себя, выскакивая из-за угла и бросая в горло Пожирателю Смерти режущее проклятие. Она даже не целилась. Она в ужасе смотрела, как Пожиратель Смерти схватился за горло, из которого фонтаном хлестала кровь, а затем рухнул на пол. — Боже… — прошептала она, палочка стала скользкой в её потной руке, а ноги приросли к месту. Гермиона никогда не смогла бы привыкнуть к убийству людей, будь то врагов или нет, это казалось таким неправильным. Она не хотела к этому привыкать. — Ну же, — рявкнул Драко и толкнул её в спину локтем, в руке которой была зажата палочка. — Ты думаешь, я пытаюсь покончить с собой? Как ты думаешь, стоя как оглушённая сова посреди ёбаного коридора, к этому не приведёт? Пошевеливайся, мать твою. Гермиона моргнула, стряхнула с себя оцепенение и начала двигаться. — Придурок, — пробормотала она, протискиваясь мимо него. Почему она не могла столкнуться с Роном, Римусом или Виктором вместо него? Но это был ни один из них, и теперь они с Драко были только вдвоём, неловко и ужасно. Боже. Ноги у него были длиннее, чем у неё, и он шёл впереди неё, а Гермиона бодрой трусцой следовала за ним, готовясь к встрече с врагом. Её голова кружилась и болела из-за произошедшего ранее замешательства, и было трудно сосредоточиться. Она отделилась от остальных, когда они, впервые войдя в дом, встретили сопротивление — один из неизвестных волшебников, который был связан с Пожирателями Смерти, загнал её обратно в другую комнату во время их дуэли, и когда она, наконец, справилась с ним, остальных уже рядом не было. С тех пор она бродила по коридорам похожего на лабиринт дома, разыскивая их, и её сердце замирало, когда она заворачивала за каждый угол, ожидая нападения в любую минуту. А потом она услышала звуки дуэли и побежала туда, где и обнаружила Драко, который, по-видимому, пытался покончить с собой, проявляя безрассудство и бездумно атакуя, используя одно заклинание за другим, не прячась и не используя защитные чары. Она ускорила шаг и поравнялась с ним, бросив взгляд на его. — Ты знаешь, где остальные? Его губы были крепко сжаты, глаза прищурены и наполнены решимостью. На виске виднелась небольшая рана. — Если бы я знал, стал бы я слоняться по этому ёбаному дому один? — огрызнулся он, и холод в его голосе вызвал у Гермионы неприятное чувство в животе. — Я не знаю, — огрызнулась она в ответ. — Может быть. Он бросил на неё взгляд, от которого она почувствовала себя глупой маленькой девочкой, и внутренне сжалась, глядя на простирающийся перед ними коридор. Внезапно Драко показался ей совершенно чужим человеком. Гермиона никогда раньше не ощущала такого отдаления от него. Даже когда они презирали друг друга в школе, между ними всегда существовала какая-то связь, похожая на дружескую. А теперь… Он был словно совершенно чужим, словно их разделяла огромная пропасть. Всего шесть дней назад они были обнажены друг перед другом, а теперь он был незнакомцем. Её разум словно взорвался от внезапного расстояния между ними; это было похоже на то, как будто он просто щёлкнул выключателем, и всё отключилось. Казалось, что их отношений никогда не существовало. Как будто всё это было всего лишь сном. Гермиона споткнулась, и Драко схватил её за руку, его палочка уперлась ей в бок, когда он поддерживал её. — Прости, — пробормотала она, а он, поморщившись, взял её за подбородок и заставил посмотреть ему в глаза. Гермиона внутренне сжалась, когда его серые глаза заглянули в её, холодные и оценивающие — без тени любви, которую он когда-то испытывал к ней. Это было самое неловкое и неприятное чувство. — С тобой всё в порядке? — спросил он; голос слегка дрогнул на середине фразы, и его челюсть напряглась, а на щеках появились два розовых пятна от смущения. — В меня попали Конфундусом. Но сейчас я в порядке — почти прошло. Пальцы Драко были тёплыми на её подбородке, его палочка щекотала её ухо, когда он пытливо смотрел ей в глаза. — Моргни, — приказал он. Она так и сделала, глядя на Драко и испытывая боль. Как он мог просто перечеркнуть всё это, как будто ему было всё равно? Гермиона предположила, что это был типичный Драко Малфой, за исключением того, что… Она думала, что он изменился. А может, и нет. Может, всё это было какой-то ужасной, извращённой фантазией. Никогда по-настоящему не было реальностью. Нет. Она отказывалась в это верить. — У тебя зрачки разного размера. Сотрясение мозга. — Вообще-то, анизокория. Это указывает на то, что травма серьёзнее сотрясения мозга, — пробормотала она, а затем тяжело вздохнула. — Что ж, это объяснило бы сильную головную боль, — добавила она и отвела от него взгляд. Когда Драко отпустил её подбородок, его большой палец мягко коснулся её кожи, и Гермионе отчаянно захотелось поверить, что он сделал это намеренно. Но он прочистил горло и отступил от неё, и его глаза были тверды, как кремень, когда они снова встретились. — Но ты можешь видеть перед собой? Зрение не затуманивается? Тошнота? С тобой всё будет в порядке? — он говорил отрывисто, по-деловому. — Со зрением у меня всё в порядке. Чувствую себя немного слабой, но со мной всё будет в порядке. Он что-то проворчал, выглядя недовольным всей этой ситуацией. — Ну, ты должна быть в порядке. Я не могу отвлекаться, присматривая за тобой. — Забавно, — сказала Гермиона, чувствуя, как по её телу пробегает волна дрожи неповиновения, когда она шагнула вперёд и, вздёрнув подбородок, посмотрела на него. — Раньше было наоборот. — Гермиона, — предупредил её Драко, но она проигнорировала его, продолжая вопреки здравому смыслу. — Кажется, я припоминаю недавний разговор, в котором мне пришлось взять с тебя обещание не беспокоиться о моей безопасности — Не надо. — Почему нет? — резко выдохнула она, чувствуя, что её вот-вот вырвет, и не знала, была ли это из-за её травмы, которая была серьёзнее сотрясения мозга, или из-за отношения Драко. Притворяясь, что она для него ничего не значит. И это, должно быть, было притворством, потому что, как бы идеально он себя ни вёл, Гермиона отказывалась верить, что он мог вот так просто забыть о своих чувствах к ней. Драко недоверчиво покачал головой. — Потому что мы на ёбаной миссии, Гермиона. Вряд ли сейчас подходящее время говорить об этом дерьме. На самом деле, никакое время не будет подходить для разговора об этом дерьме, потому что говорить не о чем, — прорычал он. — Я понимаю, что ты думаешь, что время есть, но поверь мне — это не так. Мне не о чем с тобой говорить. Вообще. Никогда. — Голос Драко сочился презрением, и, к ужасу Гермионы, на её глаза навернулись слёзы. Он говорил так жестоко, и это было всё, о чём она могла подумать. — Лжец, — обвинила она, сощурив на него карие глаза и нетерпеливо убирая с глаз волосы, выбившиеся из косы, чтобы посмотреть на него как следует. Он посмотрел на неё в ответ. — Я не хочу с тобой разговаривать. Я даже не хочу находиться рядом с тобой прямо сейчас. Вообще, — прорычал он, и в его словах была доля правды. Он повернулся и пошёл прочь от Гермионы, держа палочку наготове. Гермиона прикусила губу, яростно и разочарованно выдохнула и последовала за ним. — Ты любишь меня, — сказала она, и он резко повернулся к ней, его глаза были ледяными. — Сейчас, блядь, не время. — Но подходящего времени никогда не будет, правда, Драко? Драко говорил ровным голосом. — Нет. Не будет. — И затем он снова зашагал, бросив через плечо: — Вбей это в свою пушистую чёртову башку и в свой дурной мозг, Грейнджер. Она фыркнула, торопясь подстроиться под его осторожный ритм, её плечи были напряжены. — Оскорбляй меня и называй Грейнджер сколько хочешь, Малфой, мы оба знаем, что ты любишь меня, и ты ненавидишь каждую чёртову минуту этого так же сильно, как и я. — Что ж, в одном ты права. Не самое лучшее уточнение, правда, Грейнджер? — саркастически протянул он, и гнев охватил Гермиону. Она схватила его за руку, заставляя остановиться, и встала перед ним, всё ещё впиваясь пальцами в его предплечье. — Просто прекрати это. Пожалуйста. Просто не делай этого. — Внезапно перед ней всплыл тот ужасный ночной кошмар. Пожалуйста. Казалось, она потратила слишком много времени, упрашивая Драко, умоляя его. — Прекратить что? Я принял решение. Я могу порвать с тобой. А ты ведёшь себя пиздецки нелепо. Мы выполняем чёртову миссию, а ты выбираешь это время, чтобы загнать меня в угол и спросить, почему я разорвал наши отношения? Взгляни на себя — это жалко. О боже, это задело в самое сердце. Так больно. — Ты любишь меня. Я знаю это. Ты не можешь этого отрицать, — выпалила она, смаргивая слёзы гнева и обиды, но на данный момент, в основном, злости. — Если бы это было так, то какого чёрта я тогда с тобой расстался? Стал бы я это делать? — сказал Драко холодным тоном, не глядя на Гермиону. — На самом деле, да. Ты бы так и сделал. Ты именно такой, — парировала она, всё ещё впиваясь пальцами в его руку, пытаясь поймать его взгляд, дыхание стало поверхностным и неровным. Её голова адски болела, и она не могла ясно мыслить, но всё же смогла достаточно ясно мыслить, чтобы спорить с ним. — О, правда? Что ж, тогда, пожалуйста, Грейнджер, объясни мне, почему, по-твоему, я порвал с тобой. — Ты, чёрт возьми, великолепный мерзавец! Ты сказал мне вчера — ты, чёрт возьми, сам сказал! Ты пытаешься быть каким-то благородным идиотом! Защитить моё нежное, ранимое сердце или ещё какую-нибудь глупость в этом роде! Вот почему… — Тогда почему ты не можешь просто позволить мне сделать это, Гермиона? Почему ты не можешь просто позволить мне совершить что-нибудь благородное, хоть раз в моей ёбаной жизни! — закричал Драко, покраснев от гнева. Он дёрнул своей рукой, освобождаясь от её хватки, и схватил её за плечо, как будто хотел встряхнуть, при этом кончик его палочки скользнул по её шее. — Почему, блядь, я не могу защитить тебя? Она сглотнула и твёрдо встретилась с его взглядом, заставляя себя говорить спокойно. — Потому что мне не нужна твоя защита. А твоё представление о благородстве — всего лишь замысловатый способ лишить меня возможности самой выбирать. Ты ведёшь себя как мученик, и, Драко, как бы сильно я тебя ни любила… это тебе не идёт. — Заткнись, — проскрежетал он, и Гермиона мило улыбнулась ему, наслаждаясь его раздражением. — Я люблю тебя. И я не собираюсь забывать о тебе и быть счастливой только потому, что ты сделал всё возможное, чтобы вырвать моё сердце и станцевать на нём чёртову джигу. — Заткнись. — Все эти благородные усилия потрачены впустую, — подстрекала она его. — Ты не можешь сделать меня счастливой или несчастной, Драко. Только я могу это сделать. Ты не можешь покончить со всем сейчас, чтобы потом избавить меня от душевной боли. В этом нет никакого смысла. Я всё равно буду расстроена, если ты отправишься в Азкабан. Единственное, что изменится, это то, что мы не сможем провести время вместе до — надеюсь — победы в войне. Оно будет потрачено впустую, и ради чего? Чтобы ты мог чувствовать, что поступаешь правильно? Думаю, это не ради защиты моих чувств. — Заткнись. — Он впился пальцами в её плечо и двинулся на неё, прижимая спиной к стене, его глаза были пронзительными, ледяными и опасными, когда он приказывал ей — нет, умолял её остановиться. Но Гермиона была поглощена этим моментом, сердце колотилось так сильно, что казалось, с ним что-то не так. — Ты пытаешься защитить свои чувства. Ты боишься. — Гермиона приблизила своё лицо к лицу Драко, их разделяли считаные дюймы, его рука крепко сжимала её плечо, а спиной она прижималась к стене. — Трус, — обозвала она его, и его ноздри раздулись, а мышцы на челюсти напряглись, а пальцы сжались так, что Гермионе показалось, будто её плечо вот-вот сломается от его хватки. Она облизнула губы, и он посмотрел на них, и на мгновение вокруг словно замерло, и она, сама того не осознавая, затаила дыхание. Его губы искривились, в глазах читалась боль, ярость и желание, и какое-то мгновение Гермиона не могла понять, собирается ли Драко поцеловать её или ударить. А затем стена прямо рядом с её головой взорвалась небольшим клубом дыма и штукатурки, когда в неё ударил голубой луч света. Гермиона была слишком потрясена, чтобы издать хоть звук, а Драко на долю секунды замер, в его глазах застыл ужас, а затем он толкнул её вдоль стены, вставая между ней и врагом. — Инсендио! — прошипел он, и Гермиона, схватив палочку поудобнее, высунулась из-за спины Драко и метнула невербальный «Экспеллиармус» мимо него в оборванно одетого волшебника, стоявшего на развилке в конце коридора. Он заблокировал заклинание Драко, но не смог вовремя заблокировать её, и палочка выскользнула у него из рук. Он бросился за ней, но Драко использовал «Инкарцеро», чтобы связать, и он тяжело рухнул на землю, борясь с затягивающимися путами. Гермиона ахнула, охваченная паникой и безумством, сердце бешено колотилось, глаза расширились, а во рту пересохло от страха. Они были так поглощены своей личной драмой, что чуть не погибли. Они были глупы и безрассудны до такой степени, что Гермиона была не в состоянии подобрать достаточно резкое слово, чтобы описать степень их глупости. — Остолбеней, — сказала она, и сопротивление волшебника прекратилось, магические путы прекратили свои попытки задушить его, когда его тело обмякло и перестало сопротивляться. — Блядский… — начал было Драко тихо рычать, но умолк, бросив взгляд на выбоину в стене. Он побледнел как полотно и, держа палочку наготове, направился по коридору к скованному Пожирателю Смерти, а Гермиона, пошатываясь, плелась позади. Так близко. Это было так близко. Они проверили, что в двух ответвлениях коридора больше нет врагов, и затем Гермиона обратила своё внимание на их пленника, сердце всё ещё бешено колотилось у неё в груди. Она почувствовала головокружение. Так близко. Всего на несколько дюймов левее, и заклинание убило бы её — проделало бы дыру прямо в голове. О боже. Она хотела, чтобы её стошнило, и её стошнило прямо на дорогой ковёр. Она согнулась, опершись руками в колени, и каждый мускул её тела дрожал от потрясения, когда её судорожно вырвало. Когда Гермиона, наконец, закончила опустошать желудок, она услышала глухой удар и приглушённый стон и резко подняла голову, как раз вовремя, чтобы увидеть, как Драко снова бьёт ботинком связанного, обездвиженного мужчину. Это был неприятный удар, сильный и резкий по рёбрам, заставивший обездвиженного волшебника ошеломлённо застонать. Гермиона съёжилась, сплюнула на пол и вытерла рот тыльной стороной ладони. — Драко… Он не должен был этого делать. Это было неправильно. Мужчина был беспомощен. — Ёбаный кусок дерьма. Пытался, блядь, убить её… Ты, ёбаный ублюдок, я заставлю тебя пожалеть, что ты вообще родился, — процедил Драко, подкрепляя свои слова размеренными, жестокими ударами в живот и по рёбрам волшебника. — Драко! Возможно, этот человек чуть не убил её, но это было неправильно. Гермиона неуверенно переступила через вышедшее содержимое желудка на полу и схватила Драко за руку. — Прекрати! — потребовала она, и Драко, резко повернув голову, недоверчиво уставился на неё. — Что? Этот уебан это заслужил. Он мог бы убить тебя, Гермиона. Очевидно, она снова была Гермионой, и это заставило её на мгновение отвлечься и улыбнуться. Драко воспользовался возможностью, чтобы снова пнуть связанного волшебника, а затем раздался приглушенный треск, и Гермиона отпрянула. Она схватила Драко за руку и попыталась оттащить его назад, и он отступил на шаг вместе с ней. Тяжело дыша, он улыбался ей, его серые глаза горели таким удовольствием, что Гермиона растерялась. — Ты это слышала? — спросил он с гордостью, всё ещё улыбаясь, и Гермиона подняла брови, бросив на него взгляд, полный недоумения и отвращения. — Ты сломал ему рёбра, Драко. — Именно так. — Но… — Она покачала головой, ничего не понимая. Шок от того, что она была на грани смерти, вдобавок к сотрясению мозга, заставил её мозг работать медленно и вяло, и улыбка Драко угасла, он провёл рукой по волосам. — С ним всё в порядке, Гермиона. Пара сломанных рёбер не причинят ему никакого вреда. Он ёбаный подонок. Он почти… почти… блядь… — Прости. — Что? — Теперь он был сбит с толку, лоб сморщился от недоумения. — Это была моя вина. Я… я отвлекла нас. Если бы я этого не сделала, нас бы не застали врасплох, — стыдливо объяснила она, и глаза Драко сузились, как будто он только сейчас подумал об этом. Гермиона внезапно пожалела, что вообще что-то сказала. — Это верно. Нас бы не застали, верно? — холодно переспросил он, а затем принюхался, сделал глубокий вдох и уставился на их пленника. — Что ж, тогда, может, нам стоит отправить его через портключ? Их послали, чтобы попытаться захватить нескольких неизвестных союзников, которые сейчас работали на Пожирателей Смерти, чтобы Орден мог выяснить, кто они такие. Знай своего врага. Обычно в эти дни на заданиях они сражались на смерть, и Гермиона впервые задумалась о том, насколько безжалостными они стали. Чтобы у Ордена был шанс, он должен был сражаться так же жестоко, как и противоположная сторона, и убийства — или, по крайней мере, почти смертельные ранения — стали обычным делом. Негласно желаемыми. — Полагаю, что так, — сказала Гермиона, доставая из кармана нужный портключ — ключ, который, как и следовало ожидать, был сделан из бронзы и завернут в плотную ткань, чтобы она случайно не коснулась его сама. Она развернула его, осторожно держа за ткань с одного конца, и наклонилась, чтобы приложить ко лбу волшебника. Лицо у него было грязное, глаза почти закрыты, он был ошеломлён, хрипло дышал. Гермиона надеялась, что Драко не задел лёгкое. Хотя она понимала, почему он выместил свой гнев на волшебнике. По крайней мере, у неё было хоть какое-то извращённое подтверждение того, что Драко всё ещё не всё равно, с усмешкой подумала она, отворачиваясь, чтобы не учуять зловонного дыхания волшебника. Она приложила ключ к его лбу, и как только он коснулся его кожи, мужчина исчез. И если всё пройдёт хорошо, он появлялся во временной камере в доме Ордена где-нибудь в Британии, готовый к лечению и допросу. «Или, — подумала она с гримасой, — сначала к допросу, а затем к исцелению». — Пошли, — коротко сказал Драко, и Гермиона, сдержанно кивнув, последовала за ним — на этот раз решив полностью сосредоточиться на миссии. По крайней мере, в конце концов, всё закончилось хорошо — она не умерла, и они взяли в плен заключённого. Что, на самом деле, было блестяще. За исключением, конечно, той части, где Драко всё ещё настаивал на том, что не хочет иметь с ней ничего общего, с горечью подумала она, перекладывая палочку из одной руки в другую.