О потерях и приобретениях

Семь дней, часть 3 В пятый день Драко не знал, где Гермиона. Она была где-то в этом безумии, но он не знал, где именно, и чувствовал, что должен знать. В данный момент он лежал на полу в углу, Долгопупс размахивал над ним палочкой, а Драко старался не прокусить себе губу. В воздухе тошнотворно пахло свининой. Сражение сопровождалось громкими тресками и взрывами и переместилось из большой гостиной, где находились Драко и Долгопупс, в помещение, напоминающее на библиотеку, насколько Драко мог видеть через двойные двери. Пошатываясь, Драко поднялся на ноги, перенеся весь свой вес на правую ногу, и благодарно кивнул Долгопупсу, который только что закончил накладывать обезболивающее заклинание. Что, кстати, не могло привести к желаемому результату, учитывая сильную боль, которую всё ещё испытывал Драко в левой ноге. — На твоём месте я бы не стал на неё смотреть. Правда, — искренне сказал Долгопупс, побледнев. — Это как с высотой. Лучше, если не смотреть. — Черт, Долгопупс. Я не ёбаный ребёнок, — сказал Драко и закатил глаза, прежде чем опустить взгляд на свою ногу. О. Блядь. Мир вокруг закружился, и содержимое желудка подкатывало к горлу. Его левая нога, начиная от колена и ниже, представляла собой сплошное месиво из обожжённой кожи. Остатки штанины превратились в небольшие кусочки обугленного материала, прилипшие к поджаренной плоти. Он подавился желчью, опустил голову, закрыл глаза, дыша ртом, а не носом. Он больше не хотел вдыхать эту свиную вонь, по крайней мере, теперь, когда он это увидел. Возможно, обезболивающее заклинание Долгопупса, в конце концов, было не таким уж и плохим — с такими травмами Драко должен был валяться на полу, вопя во всё горло. — Блядь, ты был прав, — грубо сказал он, пытаясь ухмыльнуться, стараясь выглядеть непринуждённо, а не испуганным перед Долгопупсом в разгар задания. — Я могу вернуть тебя через портключ… — предложил Долгопупс, вытирая с лица кровь и щурясь сквозь неё, но Драко покачал головой. — Если я могу ходить, то могу и сражаться. Он сделал глубокий вдох, откинул назад мокрые волосы и, собравшись с силами, шагнул вперёд. Блядь. Нога почти подогнулась, и пронзившая его боль была невыносимой; как будто он шёл по раскалённым железным шипам, она отдавалась в груди, ослабляя его, царапая за глазными яблоками жадными маленькими пальцами. Драко повернул голову и ошеломлённо уставился на Долгопупса, совершенно уверенный, что выглядит абсолютно безумным, учитывая кровь, стекающую по подбородку в том месте, где он прикусил губу, мрачные, налитые кровью глаза и шатающуюся позу. — Я могу ходить, — пробормотал он сквозь кровь. — Пошли. Долгопупс секунду смотрел на него, а затем вздохнул и кивнул. — Хорошо, Малфой. Почувствуешь, что падаешь в обморок или что-то в этом роде, прячься, понял? Губы Драко скривились, но он быстро кивнул, стараясь сохранить силы. Долгопупс помчался в библиотеку, обратно в бой, и Драко, прихрамывая, последовал за ним. Он плюнул на тело ведьмы, которая пыталась поджечь его, когда он, неуклюже хромая, проходил мимо. Она бы сожгла его заживо, если бы Долгопупс не окатил его таким количеством воды, что её хватило бы на целое озеро. За это Драко наложил на неё Смертельное проклятие; ослеплённый болью, он упал на плюшевый ковёр, но вытянул руку с волшебной палочкой и выплёвывал слова. Они ощущались как маслянистый пепел на его языке, но месть была приятной. Кроме того, вышло чище, чем то, как большинство членов Ордена убивали врагов. Пуская им кровь, вырывая внутренности, останавливая сердца или лёгкие. Но никогда не применяя Смертельное проклятие, потому что оно было непростительным. Ёбаные лицемеры. Не то чтобы Драко сам не пользовался более кровавыми методами — сегодня он убил шестерых человек различными болезненными способами. Он просто не был лицемером в этом отношении. Он вытер кровь с подбородка предплечьем и, пошатываясь, вошёл в двери библиотеки. Вспышка оранжевого света просвистела у него над ухом, он выругался и бросился в сторону. Драко отыскал взглядом того ублюдка, который бросил в него заклинание, и ответил градом проклятий. Боль пронзила его ногу и поднялась вверх по туловищу, но его разум был достаточно ясен для поединка, адреналин в крови помогал ему держаться на ногах, несмотря на обожжённую ногу. Он блокировал и наносил удары с поразительной точностью, его тело было слишком изранено, чтобы уклоняться от заклинаний противника, что ставило его в крайне невыгодное положение. В голове Драко не осталось ничего, кроме мыслей о дуэли и невыносимой жгучей боли. Сражавшийся с ним волшебник был хорошим дуэлянтом, но его техника была небрежной, а блоки — слишком медленными, и Драко потребовалось меньше минуты, чтобы поразить его режущим заклинанием в горло. Он был искусным дуэлянтом, подумал он и ухмыльнулся про себя. У них уже был по крайней мере один пленник; возможно, больше им и не требовалось. А поскольку возможности Ордена по содержанию пленных были столь малы, убийство врага почти поощрялось. Лицемеры. Драко использовал «Протего» как раз вовремя, чтобы заблокировать проклятие, и твёрдо встал на ноги, оглядываясь по сторонам, пытаясь найти того, кто бросил его. Вместо этого взгляд Драко упал на Гермиону, и его сердце забилось чаще. Она была жива и, по-видимому, не пострадала — во всяком случае, не сильно. Его захлестнуло облегчение, когда он отвёл от неё взгляд и применил «Протего» против проклятия, входя в знакомый ритм поединка с очередным врагом. Ублюдок дрался с Роном Уизли — и Драко видел, как тело Уизли, скорчившись, лежало на полу рядом с волшебником. Ради Гермионы он надеялся, что Уизли жив, и бросил в волшебника «Сектумсемпру». Когда-нибудь им действительно следует поблагодарить Снегга за это заклинание; хотя, если они найдут его, чтобы поблагодарить, Драко был уверен, что, как только Поттер покончит с ним, благодарить будет некого. Однако это заклинание было одним из самых эффективных: оно несло быструю смерть и отличалось лёгкостью в освоении. Хотя Драко каждый раз бросало в дрожь, когда он его использовал. Вспоминая пол в ванной, холодный и мокрый, свою кровь, стекающую вместе с водой. Всё погружалось во тьму, тело слабело, становилось трудно дышать… Волшебник блокировал «Сектумсемпру» и нанёс ответное заклинание, на его лице застыла маска ненависти, и Драко стиснул зубы, блокируя его. Перенос веса на раненую ногу был настолько болезненным, что его силы были на пределе, и он пошатнулся, отражая «Репульсо». Драко зарычал от бездумной ярости, когда волшебник рассмеялся над ним, и нанёс ответный удар, бормоча заклинания себе под нос; невербальные заклинания, при всей его слабости, отнимали слишком много энергии и концентрации. Вокруг Драко вспыхивали огни битвы, и Драко не мог удержаться, чтобы не отпрянуть каждый раз, когда шальное заклинание пролетало где-то рядом с ним. Большую библиотеку освещали всего две тусклые лампы, а мерцающие вспышки проклятий, озарявшие комнату короткими вспышками, заставляли всё казаться бессвязным и сюрреалистичным. Драко не мог как следует разглядеть своего врага на таком расстоянии, поскольку свет от ламп мешал ему видеть; даже прищурившись, он не мог сфокусироваться на другом волшебнике. Он выругался и, пошатываясь, двинулся вперёд, чувствуя, как боль, точно кинжалы, пронзает обожжённую ногу с каждым шагом, бросая заклинание за заклинанием в сражающегося с ним волшебника. Этот ублюдок просто не хотел, блядь, умирать. Драко видел Уизли боковым зрением. Он всё ещё был неподвижен, и никто не стремился помочь ему — выполняющая миссию компада была слишком занята борьбой за собственное выживание, чтобы проверить, жив Уизли или нет, и вытащить его отсюда. Его тело было таким неподвижным, что в жутковатом свете Драко не мог понять, дышит он или нет. Он почувствовал, как его охватывает беспокойство, когда он мимолётно взглянул на тело Уизли, и это было не только из-за Гермионы. Блядь. Драко не хотел, чтобы Визел умер. Теперь это казалось сюрреалистичным. Он двинулся вперёд, к волшебнику и распростёртому телу Уизли, в его голове мелькнула смутная мысль о том, как вытащить Уизли. Рука с палочкой болела. Он не мог продолжать. Даже несмотря на обезболивающие чары Долгопупса, Драко хотелось свернуться калачиком и заплакать от боли. Он, блядь, не мог этого сделать. Драко стиснул зубы, изрыгая проклятия, а его глаза наполнились слезами, затуманивая зрение. Ему показалось, что в ногу через каблук ботинка воткнули раскалённую кочергу, и это ощущение было мучительным. Он споткнулся, и волшебник режущим заклинанием попал Драко в правый бок, тот вскрикнул и зажал рану предплечьем, чувствуя, как по обрубку руки стекает струйка крови. Проклятье. Он больше не мог позволить себе терять силы. Он бросил в волшебника своим собственным режущим заклятием, глубоко порезав руку противника от запястья до локтя, но волшебник был неумолим — он взмахнул палочкой, и Драко отлетел назад, ударившись обо что-то твёрдое. Драко ударился спиной о твёрдый закруглённый край — спинку дивана? — и его шея дёрнулась назад, а затем вперёд, и боль пронзила позвоночник и голову, и зубы клацнули друг о друга, прикусив кончик языка и глубоко вонзившись в плоть. Он повалился на пол, как сломанная марионетка, и тихо заскулил. Казалось, что его спина и шея переломились пополам от удара, а обожжённая нога была неловко подогнута под ним. Боль пронзила его насквозь, затуманив зрение, но он должен был продолжать сражаться. Драко поднял голову — плечи словно налились свинцом — и увидел, как его враг торжествующе смотрит на него, произнося заклятие. — Протего, — хрипло прошептал Драко и вздрогнул, когда заклятие волшебника ударилось о его щит и рассеялось. Блядь, ему хотелось кричать от боли, пронзающей его тело. Он громко скрипел зубами, сдерживая крики. Драко не мог ясно мыслить, не мог ясно видеть; он отражал заклинание за заклинанием, вынужденный защищаться, разум и тело были слишком потрясены и повреждены, чтобы он мог двигаться с нужной скоростью и перейти в атаку. Его конечности начали дрожать от усталости, с волос на лицо всё ещё капала вода из-за потока воды, который Долгопупс вызвал, чтобы погасить «Инцендио». Драко не мог подняться из своего скрюченного положения, прижатого к спинке дивана, пока волшебник обрушивал на него шквал заклинаний, и боль в ноге съедала Драко заживо. Он чувствовал себя так, словно у него была сломана спина. Он ничего не видел из-за того, что смешанная с водой кровь попала ему в глаза. Эта полуслепота отвлекла его ровно настолько, чтобы заклинание «Экспеллиармус» вырвало палочку из его рук и заставило её проскользить по полу. Драко в ужасе наблюдал, как она закатилась под столик — слишком далеко, чтобы он смог дотянуться до неё вовремя. Он пошевелил пустой рукой; без палочки, крепко зажатой в ней, она казалась чужой. Чужой и бесполезной. Драко посмотрел на свою руку, а затем на своего ухмыляющегося врага, и до него дошло, что он сейчас умрёт. Волшебник, стоявший перед ним, ухмыльнулся, и его искажённое выражение лица осветилось заклинаниями, которые пересекали библиотеку. Он направил свою палочку на Драко, явно наслаждаясь беспомощностью Драко, желая увидеть страх в его глазах. Желая увидеть, как он будет хныкать и умолять — Драко уже видел такое выржание. Драко в ответ уставился на ублюдка немигающим взглядом, отказываясь пресмыкаться или закрыть глаза, чтобы не видеть конца. Нахуй всё это. Драко не собирался умирать жалким трусом. Он, блядь, отказался. Боль в его теле, пожиравшая его изнутри, не столько утихла, сколько стала неважной; всё стало неважным. Далёким, неуместным, отдалённым. Это был не такой уж плохой способ умереть; Драко мог с этим смириться. По крайней мере, подумал он с лёгкой ухмылкой, ему не придётся отправляться в Азкабан. Гермиона, подумал он, и его охватил приступ сожаления. Последние слова, которые он сказал ей, были произнесены в гневе. Было бы здорово умереть вместе с ней, зная, что он всё ещё любит её… Блядь, любит так сильно, что это причиняло боль. И тут в поле его зрения вспыхнул луч синего света, направленная на волшебника, который только начал взмахивать палочкой. Волшебник отвернулся от Драко и в самый последний момент рассеял заклинание, направленное на него самого, и в тот же миг послал ещё один луч света в ответ, в сторону… Гермионы. Драко безумно улыбнулся. Конечно, так и есть. Её волосы были растрёпаны, а лицо невероятно усталым и забрызганным каплями крови. Её движения были медленными и неуклюжими, и она, прихрамывая, приближалась к волшебнику, оскалив зубы и тяжело дыша. Первой мыслью Драко была его волшебная палочка — чтобы помочь ей, и он бросился к ней и застыл, открыв рот в беззвучном крике, когда боль в искалеченной ноге пронзила каждый нерв, словно вспышка огня. Он задохнулся, в глазах у него потемнело, желудок скрутило, пальцы вцепились в мягкий ковёр. — Возьми себя в руки, — прорычал он, боль и распухший язык превратили его слова почти неразборчивыми. Драко заставил себя ползти вперёд, быстро и неуклюже, кипя от боли. Лёжа на животе на полу, он подтягивался вперёд, опираясь на локти и отталкиваясь носком ботинка, из его глаз текли слёзы боли, а раненая нога бесполезно волочилась по ковру. До его палочки было совсем близко, но ему показалось, что на это ушла целая вечность, и Драко заплакал от отчаянного облегчения, когда его рука обхватила её. Он перекатился на спину и сел, не обращая внимания на боль, ища глазами Гермиону и волшебника и обнаруживая, что они всё ещё яростно сражаются; Гермиона едва держалась. Драко не стал утруждать себя попытками подняться на ноги; забившись между мебелью, он был в большей безопасности от внимания и летящих проклятий, чем если бы пытался стоять на шатких ногах. Заставив свой разум забыть об агонии от наполовину обожённого нервного окончания в ноге и пронзительной боли по всей спине, шее и черепу, Драко направил смертельное проклятие на противника. Волшебник, будь он проклят, каким-то образом почувствовал это и метнулся в сторону, отступая назад, чтобы он мог защититься как от Гермионы, так и Драко. Драко бормотал проклятия себе под нос, и вместе с Гермионой они вынудили волшебника перейти к обороне, не дав ему возможности применить атакующее заклинание. — Рон! — закричала Гермиона, не сводя глаз с волшебника. — Драко… вытащи его! Драко замешкался. Вдвоём они могли бы справиться с ублюдком. Но Гермиона в одиночку? Он побледнел, когда волшебник бросил в неё смертельное заклятие, и она увернулась, зелёный свет осветил её лицо, когда оно пролетело всего в дюйме от неё. — Драко! Если ты этого не сделаешь, я… никогда тебя… не прощу! — пронзительно и отрывисто закричала она, и Драко выругался себе под нос. — Если я это сделаю, ты, возможно, будешь слишком мертва, чтобы что-то сделать, — пробормотал он себе под нос, но даже когда он сказал это, он полз к телу Уизли. — Глупая. Пиздецки тупая дура, — выплёвывал он эти слова, заставляя своё тело двигаться, пытаясь отвлечься от пронзающей его агонии. — Благородная, блядь, гриффиндорка, — пробормотал он окровавленными губами, добравшись до Уизли и дрожащими руками нащупывая пульс на его горле. Он был быстрым и поверхностным, и Драко не смог скрыть облегчения, которое испытал. Уизли был надоедливым занудой, но Драко не хотел его смерти. Он нащупал портключ, вытряхнул его из ткани на ладонь Уизли, и бесчувственное тело Уизли исчезло. Драко закашлялся, мышечные спазмы причинили ему ещё большую боль, когда он повернулся лицом к Гермионе. — Он жив! — хрипло закричал он, и на лице Гермионы отразилось облегчение, а рука с палочкой слегка опустилась. Отвлечённая. И «Репульсо» поразило её. Драко в ужасе наблюдал за происходящим, и секунды тянулись бесконечно долго, пока он наблюдал, как она отлетает назад. Как огромная тряпичная кукла, она взмахивала руками и ногами, а затем ударилась о книжный шкаф с тошнотворным тяжёлым ударом, который Драко услышал даже сквозь шум сражения. У него скрутило живот, и он забыл, как дышать. Гермиона упала на пол, безвольно раскинув руки и ноги, а лоб сильно ударился о ковровое покрытие и отскочил. О нет. Нет. Только не Гермиона. Пожалуйста, Мерлин, нет. Волшебник взмахнул палочкой, произнося ещё одно заклинание, и Драко закричал: «Авада Кедавра!» Но он ловко увернулся за долю секунды до столкновения, и заклинание пролетело мимо него. Собственное заклинание волшебника, луч оранжевого света, взметнулся над распростёртым телом Гермионы, и книжный шкаф, в который она врезалась, оторвался от стены и обрушился на обмякшее тело Гермионы. Звук падения был таким громким. Нет. Нет, нет, нет. Она не могла умереть. Не могла умереть из-за него. По его вине. Кровь застучала в ушах Драко, и он пришёл в ярость. Пелена ненависти затмила его мозг, зрение и всё остальное. — Авада кедавра! — снова закричал он волшебнику, пытаясь подняться на ноги, но заклинание вышло из-под контроля, когда он пошатнулся, и он сильно промахнулся. Гермиона не могла умереть. Она не могла. — Авада кедавра! — выкрикнул снова Драко, когда, спотыкаясь, бросился к волшебнику, а тот снова увернулся и послал в Драко свой собственный зелёный луч, и только рефлексы Ловца спасли его: голова резко дёрнулась в сторону, а боль, словно иглы, пронзила шею и позвоночник. Он виноват. Драко не знал, кого он имел в виду — ублюдка, стоявшего перед ним, или себя самого. Он повторил это, и ледяная мысль пронзила его мозг: «Его вина». Волшебник начал паниковать, когда Драко придвинулся ближе, выкрикивая Смертельное проклятие снова и снова, не защищаясь, не думая о собственном спасении; потерявшийся в ярости, которая заглушала даже бушующую в нём боль. Волшебник, спотыкаясь, попятился; его лицо побледнело и утратило прежнюю ухмылку, и он выкрикнул то, что, должно быть, было первым, что пришло ему в голову. — Экспеллиармус! Из всех дурацких заклинаний, которые могли попасть в цель, это снова должно было быть именно это; и палочка Драко вылетела из его пальцев. Он был достаточно близко, так что это не имело значения. Были и другие способы убить. Драко зарычал и бросился на него, сильно ударив волшебника, отчего они оба повалились на пол. Он оседлал волшебника — его обожжённая нога горела огнём, из-за чего он зашипел, но не обращал внимания, — схватил рукой прядь жирных волос волшебника и снова и снова ударял её об пол, оглушая подлого ублюдка. Волшебник сопротивлялся, царапая руки и щёки Драко почерневшими, покрытыми коркой грязи ногтями, но Драко этого не замечал. Рука Драко потянулась к горлу волшебника, когда он использовал все свои оставшиеся силы, чтобы прижать оглушённого ублюдка к полу. Он сдавил горло волшебника железной хваткой, навалившись на него всем своим весом, и сжимал до тех пор, пока пальцы не свело судорогой. Волшебник вырывался, пинался и бил кулаками, но Драко всё продолжал сжимать руки, наблюдая сквозь прищуренные веки, как остекленели и закрылись глаза волшебника, а его сопротивление прекратилось. Это заняло меньше времени, чем он ожидал. Драко продолжал сжимать горло противника даже после того, как тот потерял сознание, получая извращённое удовольствие от того, как его лицо побагровело, и сильно прижимал предплечье к груди противника. Драко чувствовал, как бьётся слабеющее сердце волшебника сквозь тонкую кожу наруча, и безрадостная улыбка растянула его разбитые губы. По подбородку потекла кровь, когда открылись порезы. Он почувствовал, как чьи-то руки схватили его за плечи, раздающиеся издалека голоса звали его по имени, но он не обращал на них внимания, вцепившись в горло волшебника. Он с пустым удовлетворением уставился на побледневшее лицо. Мёртв. Гермиона тоже была мертва. И во всём виноват Драко. — Во имя Годрика, Драко! — Голос Люпина нарушил момент идеального-ужасного-удовлетворения Драко, и он сверкнул глазами, пытаясь стряхнуть руки, которые тянули его. Но он был слаб, и боль снова охватывала его, как что-то дикое, пронизывая его от кончиков пальцев на ногах и заставляя голову кружиться. Драко слепо пинался и отбивался, когда его оторвали от мёртвого волшебника, и, когда его вцепившуюся руку оторвали от горла волшебника, он плюнул мертвецу в лицо. Затем невидимые люди помогли ему встать, иначе он бы рухнул на пол, когда его отчаянный порыв сил иссяк. Он опустил голову, снова услышав звук падения тяжёлого дубового книжного шкафа на обмякшее тело Гермионы. Драко хотелось, чтобы это он лежал мёртвый на полу. Он не мог этого вынести. Не мог смириться с тем, что у него больше ничего нет. В глубине души Драко знал, что он эгоист, трус и слабак. Он нуждался в ней — даже если её не было с ним, ему, по крайней мере, нужно было знать, что она жива. — Мертва. Мертва-мертва-мертва… — Услышал он измученный голос, повторяющий это снова и снова, и с истерическим смехом понял, что это произносит он сам. Он закрыл рот и прикусил внутреннюю сторону щеки, чтобы удержаться от бессвязного бормотания. А затем голос Люпина прозвучал грубо и низко у него над ухом, его горячее дыхание коснулось кожи Драко: — Она жива. Драко, Гермиона жива. Глаза Драко расширились, он вскинул голову, и мир снова пришёл в норму. Неистовая радость охватила его, и он судорожно выдохнул. Он лихорадочно огляделся в поисках её, сжимая кулаки от острой боли в шее и позвоночнике, вызванной резкими движениями. И вот она была там: израненный свёрток в руках Крама, её голова покоилась на крепкой мужской груди. Крам держал её так, словно она была для него драгоценностью, и Драко ничего не мог с собой поделать; его радость слегка омрачилась при виде Гермионы, так уютно устроившейся в руках Крама. Он отогнал эту мысль прочь. Она была жива. Он попытался подойти к ней и споткнулся, и Долгопупс подхватил его, подставив плечо. Драко благодарно кивнул, схватил Долгопупса за плечо и, опираясь на него, направился к Гермионе. Он не хотел, чтобы другие знали о его чувствах к Гермионе. Это было не из-за секретности, или негативной реакции, или какой-либо другой причины, по которой они держали это в секрете, пока были вместе. Драко просто не хотел, чтобы то, что у них было, обесценилось постфактум. Теперь, когда с этим было покончено, он не хотел, чтобы в этом копались, а затем это стало предметом недоверия и неодобрения. Он не хотел, чтобы его воспоминания были запятнаны. Он остановился перед Гермионой и слабо улыбнулся ей, вытирая кровь с подбородка. Она улыбнулась в ответ, но её глаза были затуманены, два передних зуба были выбиты, а на правой стороне лба вздулась огромная шишка. — Я думал, ты умерла, — запинаясь, сказал он, и она вздрогнула и слегка кивнула, поморщившись от этого движения. — Я тоже так думала, пока Виктор не вытащил меня. Их взгляды встретились, серый и карий цвет, и её взгляд был тёплым и жадным в его глазах — и в то же время ужасно остекленевшим, её зрачки казались бусинками разного размера в радужках цвета огневиски. Драко подумал, что у Гермионы определённо усугубилось сотрясение мозга, которое она получила ранее, и подавил желание подойти к ней. Погладить её по щеке и поцеловать в лоб. — Это был бы достойный конец для Гермионы Грейнджер, книжного червя и всезнайки. Раздавленной до смерти книгами, — сказал он и ухмыльнулся, тяжело опираясь на Долгопупса. — Очень иронично, — согласилась она, и они оба улыбнулись друг другу сквозь боль, как пара идиотов, отрывисто хихикая, в то время как Крам и Долгопупс озадаченно уставились на них. Они всегда так хорошо понимали друг друга. Несмотря на проблемы и споры, разногласия и смягчающие обстоятельства… Были моменты, подобные этому, когда они сближались, и всё было идеально. В тот момент Драко сожалел о своём решении расстаться больше, чем когда-либо. Они так хорошо подходили друг другу; они двое. Возможно, им следовало бы просто отчаянно бороться за то время, которое у них осталось, и столкнуться с последствиями, когда они наступят. Но Драко был упрям, и он сделал свой выбор — он не собирался отступать от него сейчас. Он принял правильное решение, по крайней мере, так он говорил себе. Пытался в это поверить. К счастью, — сказал он себе, — как раз в тот момент, когда его уверенность пошатнулась, наспех наложенное Долгопупсом обезболивающее заклинание прекратило своё действие, и вся тяжесть его травм прокатилась по нему накатывающей волной боли, унося его прочь. Драко задрожал, прикусывая и без того прокушенный язык, скуля от боли в обожжённой до костей плоти, и ему показалось, что всё рушится, а затем…

~***~

В шестой день Драко открыл бутылку магловского пива и со вздохом положил свою только что зажившую, но всё ещё чувствительную ногу на скамейку для ног, которую Поттер пнул в его сторону. Драко, Долгопупс и Крам сидели на длинном узком крыльце вместе с Поттером, рассказывая ему о том, что произошло на задании. Было три часа ночи, и Драко только что вышел из-под присмотра Целителя — по возвращении в Годрикову впадину на его исцеление ушло четыре часа. Всего лишь чуть более четырёх часов назад Драко кого-то задушил. Он чувствовал себя почти жизнерадостно по этому поводу, и это пугало его. Драко мог бы подумать, что будет что-то другое и более тревожащее в том, чтобы вот так, голыми руками, убить кого-то, но, очевидно, это не так. Небо было тёмным, и Драко смотрел на звёзды, потягивая пиво и слушая хвастовство Крама. Несмотря на всё, что он пережил за последние десять часов, он не чувствовал усталости. Его тело было измучено и всё ещё испытывало сильную боль, но он не хотел ложиться спать. Гермиона мирно спала в импровизированном лазарете, когда он в последний раз видел её, когда, прихрамывая, спускался по лестнице. Долгопупс возник из ниоткуда, улыбаясь как идиот, и сунул Драко в руку бутылку. Он настоял на том, чтобы Драко вышел посидеть на крыльцо вместе с остальными, похлопал его по спине, которая, блядь, причиняла адскую боль, и сказал: «Ты не так уж плох, Малфой». Уизли всё ещё был в конспиративной квартире, куда его отправил портключ, где осматривали его раны — он был поражён страшным проклятием, и целители думали, что с ним всё будет в порядке, но он был не в том состоянии, чтобы перенаправить его сюда. Томас и Финнеган в тот момент были в другом месте, а Криви отправили спать. И Драко остался с Крамом, Поттером и Долгопупсом. Против последних двух он не возражал, но Крам… Он подозрительно посмотрел на Ловца. Ему не нравилось очевидное влечение Крама к Гермионе, но он спас ей жизнь, что одновременно раздражало Драко и делало его безмерно ему благодарным. Чёрт возьми, он хотел бы просто невзлюбить этого ублюдка и покончить с этим. Но ничего никогда не было легко. — Ты действительно сражался, стоя на такой ноге? — недоверчиво переспросил Поттер в пятый раз — он был либо чрезвычайно впечатлён, либо уже изрядно набрался, — и Драко кивнул, поморщившись при воспоминании о боли. Поттер увидел масштабы травмы, когда Долгопупс и Люпин внесли Драко в дом; тот висел между ними в полубессознательном состоянии, погруженный в бред. Он пошевелил ногой на скамейке для ног, раздражённый слабостью в конечности. Целители восстановили большую часть повреждений с помощью комбинации зелий и исцеляющих чар, но кожа под бинтами была свежей и нежной, мышцы слабыми, и следующие несколько дней Драко придётся ковылять, опираясь на трость. Впрочем, могло быть гораздо хуже — по крайней мере, ожоги было относительно легко залечить. — Я не могу в это поверить. На твоём месте я бы свернулся калачиком на полу и орал во все горло, — с восхищением в голосе сказал Долгопупс, а Драко наклонил голову и слегка пожал плечами. Это приводило в замешательство, когда такие люди, как Поттер и Долгопупс, были добры к нему; это было предпочтительнее ненависти, но, Мерлин, это казалось чертовски неестественным. — Благодаря хорошему обезболивающему заклинанию, — сказал Драко, переключая внимание с себя на Долгопупса, который покраснел от гордости. Драко откинулся на спинку стула и уставился через защитные чары, скрывавших дом от посторонних глаз, на пустую магловскую улицу, освещённую золотистыми лужицами света от уличных фонарей. У его пива был странный вкус — он предпочитал насыщенный вкус огневиски, но от него приятно кружилась голова, хотя и щипало язык. Сегодня вечером у целителей не было ни времени, ни сил на то, чтобы заняться мелкими ранами. Драко краем глаза наблюдал за остальными, потягивая напиток из прохладной бутылки в руке. Поттер и Долгопупс оживлённо болтали, словно мыши, попискивая — их речь была невнятной, а маленькие пустые стаканчики возле их стульев объясняли почему. Крам наблюдал за ними из-под нависших бровей, время от времени вставляя что-то, всегда отрывистое и почти односложное. Драко хотелось, чтобы он просто отвалил и позволил Драко спокойно пить. Даже одного присутствия Крама было достаточно, чтобы вывести его из себя. Он жалел, что не он спас Гермионе жизнь, а Крам. Крам спас её, а Драко только стал причиной новых смертей. Он вспомнил тот момент, когда глаза волшебника стали пустыми и выпучились на багровом лице. Он не жалел, что убил этого человека. На самом деле, он беспокоился, что, возможно, получил от этого слишком большое удовольствие. Ирония судьбы заключалась в том, что, когда Драко был Пожирателем Смерти, он никогда никого не убивал напрямую. Убийцей он стал, только когда перешёл на сторону Ордена. Это забавляло его, но как-то грустно и безрадостно. В разговоре наступила пауза, и Драко как бы невзначай спросил: — Что сказали целители о Гермионе? Он сохранял бесстрастное выражение лица, а в голосе звучало лёгкое любопытство, чтобы не вызвать подозрений у Крама или Долгопупса. Поттер бросил на Драко многозначительный взгляд, который был до боли очевиден, практически раскрывая чувства Драко по отношению к Гермионе. Гермиона не могла рассказать Поттеру о том, что произошло прошлой ночью между ней и Драко. Он, очевидно, думал, что они всё ещё вместе. Драко почувствовал лёгкую боль, когда ему захотелось, чтобы это было правдой. К счастью, Крам и Долгопупс, казалось, не обращали внимания на неосторожность Поттера — не обращали внимания ни на что, кроме своих напитков. — У неё были трещины в двух ребрах, небольшой отёк мозга и чертовски много синяков. Они дали ей Костерост для её рёбер, залечили самые серьёзные ушибы и уменьшили отёк мозга. Они будут наблюдать за ней всю ночь, но с ней всё будет в порядке, — сообщил Поттер, и облегчение немного ослабило напряжение, сковывавшее мышцы Драко. Она выглядела такой мирно спящей в лазарете, что Драко это почти нервировало — слишком уж безмятежно она выглядела. — Это хорошо, — уклончиво сказал он и снова сосредоточился на своём пиве, когда Долгопупс подал голос. — Удивительно, что она ничего не сломала. Этот книжный шкаф казался таким тяжёлым, я был уверен, что… — Долгопупс не произнёс этого вслух, содрогнувшись, так как, без сомнения, мысленно думал об этом, как и Драко; снова представляя себе тот ужасный момент. — Целители сказали, что это могло быть из-за того, что она была без сознания — что-то про то, что её тело было полностью расслаблено? — Поттер почесал затылок, а затем пожал плечами. — Я не могу вспомнить. В любом случае, с ней всё в порядке, и это всё, что имеет значение. — Приятно слышать, что с ней всё будет в порядке, — проворчал Крам, и Драко хмуро уставился на своё недопитое пиво, описывая бутылкой маленькие круги, взбалтывая жидкость. — Спасибо, что спас её. — Поттер слегка приподнял свой напиток, отдавая честь Краму, и бывший Ловец склонил голову в знак признательности. — Конечно, — сказал он, и Драко допил остатки пива, чувствуя, как его охватывает раздражение, как это случалось каждый раз, когда Крам открывал рот. Он напомнил себе, что Крам спас Гермионе жизнь, и ей не понравилось бы, что Драко так грубо обошёлся с ублюдком, когда Крам продолжил говорить: — Она очень особенная девушка. — В заплетающемся от выпитого тоне Крама был намёк, который Драко очень не понравился. Поттер взглянул на Драко, выглядя крайне смущённым ситуацией, и Драко холодно ухмыльнулся Золотому мальчику, выгнув бровь и ожидая, что Поттер ответит Краму. Поттер поправил очки на носу и неловко согласился с Крамом. — Она, да, очень. Мы, э-э, все думаем, что она, э-э, замечательная… — дипломатично пробормотал Поттер, постоянно переводя взгляд из-под очков на Драко. — И к тому же симпатичная, да? — спросил Крам, и Драко машинально прикусил свой сильно пострадавший язык и поморщился от острой боли. Крам говорил, как… как человек, которому нужно было аккуратно подправить его самодовольную физиономию. Драко сидел неподвижно и молчал, от напряжения он был натянут, как струна мандолины; он лишился от права заткнуть Крама, когда ушёл от Гермионы. — Э-э-э… Я, э-э, на самом деле никогда не думал о ней в таком ключе. Она просто… Гермиона. Моя лучшая подруга. Я просто не… понимаешь? — Поттер с трудом подбирал слова, ёрзая на стуле, а Крам что-то бормотал себе под нос, словно раздумывая, стоит ли ему говорить или нет. Воцарилась тишина, и Драко с облегчением выдохнул. Если бы ему пришлось выслушивать поэтические речи Крама о том, как сильно ему нравится Гермиона, ему, возможно, пришлось бы убить его. Поттер нарушил молчание, дразня Долгопупса насчёт того, что тот нашёл ему девушку, и Драко вздохнул и перестал вслушиваться в разговоры. У него не было никакого желания обсуждать романтические темы с кем бы то ни было, не говоря уже о Поттере, Долгопупсе и Краме. Он содрогнулся от этой мысли. — …Я не знаю… Я… не очень хорошо разбираюсь в ведьмах, — заикаясь, обратился к Поттеру Долгопупс; Драко не мог не слышать обрывки бессмысленного разговора других парней. «Да неужели, Долгопупс», — подумал Драко и усмехнулся про себя. Этой ночью звёзды были яркими, небо ясным и безлунным, а воздух холодным, и Драко задумчиво уставился на мерцающие огоньки, лениво потягивая пиво. Он смертельно устал, и алкоголь ударил ему прямо в голову из-за голода и усталости, но это было приятно. Это успокоило разум Драко, смыло кровь и боль прошедшей ночи и притупило тяжёлые мысли о Гермионе. Она была жива, с ней всё будет в порядке. Почему-то сегодня ночью он меньше ощущал её отсутствие. Возможно, это было из-за того, что она была в лазарете — Драко не смог бы быть с ней прямо сейчас, независимо от того, были они вместе или нет. Он мог бы… притвориться, что они всё ещё вместе. Чёрт, он был жалок. — Джинни сказала мне, что кто-то тобой интересуется, но она не говорит мне кто. Бьюсь об заклад, это… Голос Поттера прервал размышления Драко, и он нахмурился, ещё больше погружаясь в свои мысли. Вспоминая, что он чувствовал, когда думал, что Гермиона мертва. Пустоту. Как будто ничто не имело значения — кроме убийства ублюдка, который убил её. Он был слегка удивлён, что никто не заметил его необычного энтузиазма насчёт убийства волшебника, но ведь все знали, что Гермиона была его единственным другом. И, кроме того, люди совершают странные поступки в бою. На днях Уизли рассказал историю о том, как Чжоу Чанг, до того, как лишилась ноги, однажды зубами оторвала ухо Пожирателю Смерти, когда тот схватил её и она выронила палочку, сопротивляясь. А Криви ухитрился поучаствовать в паре миссий и на одной из них запаниковал, когда, выбежав из-за угла, столкнулся с Пожирателем Смерти, и воткнул в его глаз своей палочкой — прямо до мозга. Пожиратель Смерти был убит мгновенно, чисто по счастливой случайности… — Это чертовски страшно, Гарри. Она мне нравится, но… А что, если она скажет «нет»? Драко подумал, что, возможно, Гермиона права. Он отказался от того, что у них было, не только ради неё, но и ради себя. Он не мог смириться с мыслью о том, что будет с ней, всё больше и больше влюбляясь в неё, привыкая быть с ней… зависеть от неё. Не тогда, когда всё это могло быть разрушено, отброшено в сторону. Или просто запятнано и рушиться. Драко не мог представить, как их отношения сохранятся после войны. Он думал, и думал, и охуенно хорошо думал, и просто не мог представить, что из этого выйдет что-то хорошее. У них было больше шансов быть вместе, если бы победил Волан-де-Морт; но, конечно, счастливее они бы не стали — быть в бегах в страхе за свою жизнь, как правило, лишает отношения удовлетворённости и веселья. — Затем она скажет «нет». Но ты должен рискнуть, иначе никогда не узнаешь наверняка. Всегда существует риск, Невилл, — сказал Поттер, и Драко приподнял бровь. Это был неплохой совет — он не думал, что Поттер на это способен. — Но что, если это всё зря? Я бы почувствовал себя настоящим мерзавцем. Не знаю, Гарри. Я не хочу выставлять себя на посмешище и выглядеть полным идиотом, когда она скажет «нет». — Такова жизнь, Невилл. Мы все проводим полжизни, так или иначе выглядя глупцами. Или получаем отказы, или всё портим, или спим в одиночестве, потому что в шутку назвали нашу девушку «Рыжиком», и она съехала с катушек… — Поттер замолчал с тяжёлым, печальным вздохом. — Только ты способен на это, приятель, остальные не настолько глупы, — сухо сказал Драко, и на его губах заиграла довольная ухмылка. Типичный чёртов Поттер. Тот бросил на него равнодушный взгляд и продолжил. — Вся суть в том, что ты не знаешь — и не можешь знать — что произойдёт, скажет ли она «да» или «нет», но, если ты не попытаешься, у тебя никогда не будет шанса. На мой взгляд: лучше рисковать и быть отвергнутым, чем даже не пытаться. — Наверное… — неуверенно согласился Долгопупс, и на этот раз Драко согласился с ним. Иногда ты можешь не знать точно, что случится в будущем, но ты знаешь его достаточно, чтобы не пытаться и не страдать от боли неудачи. Пытаться и терпеть неудачу — всё равно что давать сладости ребёнку, а потом снова отнимать их, прежде чем он успеет ими насладиться. Драко знал, что Гермиона смотрит на это иначе; она могла наслаждаться моментом, даже зная, что будущее, скорее всего, будет мрачным. Но тогда она, казалось, была больше всего убеждена, что они всё ещё смогут быть вместе без каких-либо проблем после войны; глупо оптимистичная гриффиндорка. — Ты должен быть уверен в себе. Женщинам нравятся уверенные в себе волшебники, — проворчал Крам, и Драко нахмурился, выпив половину своего пива и хмуро глядя на звёзды. Драко не был таким наивным, как Гермиона. Он знал, что, если они выиграют войну, даже если он не попадёт в Азкабан — что, по его мнению, было маловероятно, — волшебное общество сделает их отношения тяжёлым бременем для Гермионы. И он был чертовски слаб; он слишком долго жил с неопределённостью, страхом и отчаянием, нависшими над его головой в качестве Пожирателя Смерти. Он не мог находиться в отношениях, в которых царили бы те же тени неуверенности и отчаяния. Он больше не мог так жить. Драко не мог быть с Гермионой — лежать с ней в постели, целовать её, играть с ней в этот ёбаный «Скрэббл» и думать про себя: «Я потеряю всё это и отправлюсь в Азкабан». Это сведёт его с ума. И всё же Драко не мог просто забыть об этом и выбросить из головы будущее; как можно пытаться забыть о чем-то столь ужасном, как потеря состояния, изгнание из общества и, возможно, заключение в холодную, безнадёжную дыру ада? Это было пиздецки ужасно — любить Гермиону и быть с ней холодным и неприветливым, отталкивать её, быть без неё… но это было проще, чем цепляться за остатки надежды. «Иногда нужно знать, когда отступить», — подумал Драко, бросая пустую бутылку на крыльцо к растущей куче пустых бутылок. У Драко закружилась голова, но он щёлкнул пальцами Поттеру. — Эй, Поттер. Дай-ка мне ещё, — перебил он, и Поттер вытащил ещё одну бутылку из коробки, стоявшей у его стула, и бросил в его сторону. Драко откинулся на спинку стула, когда Поттер и Долгопупс вернулись к своему разговору, и прищурился, заметив, как звёзды двоятся и колеблются на ночном небе. Крам в основном молчал, позволяя Поттеру и Невиллу болтать без умолку, и Драко был рад — звук голоса Крама отдавался в ушах Драко как скрежет гвоздей по школьной доске. Он принялся за следующую бутылку. Двенадцатую по счёту? Четырнадцатую? Драко не мог вспомнить, а бутылки, стоявшие рядом с его стулом, были расплывчатыми и беспорядочными. Он нахмурился. Единственное, в чём он был уверен сейчас, так это в том, что ему снова нужно отлить. Очевидно, магловское пиво славилось именно этим. Чёртов дурацкий напиток. Но ему даже было лень встать. Чёрт. Драко знал, что на самом деле ему следовало бы, пошатываясь, отправиться в постель, но он был ещё недостаточно пьян. С тех пор как они поссорились после «полусекса», Драко начали сниться кошмары. Эти сны были разнообразными вариациями на одну тему — потеря Гермионы. Драко, сам того не желая, обнаружил, что было так много разных способов потерять её. Худшими были те, когда он убивал её. Да, это определённо были худшие. Её изломанное тело скорчилось на полу, рыдая, умоляя его не делать этого, когда Волан-де-Морт приказал ему убить её… и он это сделал. Разрезал её на части. Сжигал её. Сворачивал ей шею. Так много вариантов. Блядь. Худшим в самых страшных снах было то, как сильно ему нравилось убивать её; по крайней мере, до тех пор, пока он не просыпался, задыхаясь и обливаясь потом, с болью в животе. Драко не хотел просить у целительницы Фиделофф зелье для сна без сновидений, и, хотя выпивка не избавляла от снов полностью, она помогала смягчить ужасную реальность, размывая их и делая менее… ужасающими. — Я имею в виду, я был в ужасе, когда впервые понял, что Джинни мне нравится. Я был убеждён, что Рон каким-то образом сможет прочитать мои мысли и убьёт меня за то, что у меня, э-э… нечистые мысли о его младшей сестре. Но в конце концов… иногда всё получается. «А иногда и нет», — мысленно произнёс Драко, погружаясь в горький цинизм. Он хотел бы не быть таким трусом. — Я бы хотел встречаться с твоим другом, — внезапно сказал Крам, и Драко резко выпрямился на стуле, бесцеремонно вырванный из своей меланхолии. Поттер выглядел удивлённым. — Эм… ты имеешь в виду Гермиону? — Да. Меня не интересует рыжий парень, — сказал Крам, по-видимому, без всякого намёка на юмор, и Драко невольно фыркнул при мысли о том, что Крам ухаживает за Уизли. — Ты даёшь хорошие советы Долгопупсу, и ты хорошо знаешь Гермиону. Не мог бы ты посоветовать мне, как… сблизиться с ней? — продолжил Крам своим тупым тягучим голосом. Драко напрягся, и его пальцы крепче сжали бутылку пива, когда он заметил выражение надежды на лице Крама, смотревшего на Поттера. — Она мне… очень нравится. Она привлекательная девушка, — он говорил так, словно Гермиона была особенно замечательным экземпляром домашнего скота или маркой метлы, которой он восхищался и которую хотел бы приобрести. — Хм… — глупо произнёс Поттер, потирая голову рукой. Сняв очки и протирая их о рубашку, чтобы потянуть время. — Ты её друг — ты её знаешь. Что ей нравится, а что нет. — Да, но я не хочу с ней встречаться, так что… — медленно, с запинкой в голосе ответил Поттер, и смысл слов Крама пролетел мимо него. — Ну же, мы все здесь мужчины. Ты, конечно, мог бы дать мне совет, как… эм… завоевать её… — уговаривал Крам, и Драко подумал, что, если бы Крам был красноречивее обычного заборного столба, он бы ухмылялся и похотливо шевелил бровями, когда говорил. Ублюдок искренне хотел узнать, как забраться к Гермионе в трусы. Драко внезапно обнаружил, что ему очень трудно сохранять на лице бесстрастное выражение. Ублюдок. И он спрашивал Поттера, как будто Поттер был бы не против, если бы какой-то мудак просто пытался использовать Гермиону. Драко моргнул и испытал внезапное пьяное озарение, поймав себя на том, что сочувствует Поттеру, который так разозлился, узнав, что Драко и Гермиона находились — были — вместе. Поттер просто хотел, чтобы Гермиона была счастлива. Драко ощутил крайне неприятное чувство теплоты к Поттеру и содрогнулся от отвращения к этому ощущению. — Я, э-э, не думаю, что Гермионе сейчас интересно с кем-то встречаться, — нервно сказал Поттер, и Крам нахмурился. — Но она больше не… Она и младший Уизли не?.. — О! Нет, нет, она сейчас… сосредоточена на войне! А не на романтике. Нет, определённо никакой романтики, — в отчаянии сказал Поттер, бросив на Драко, видит Мерлин, извиняющийся взгляд. — Ну, это ты так говоришь. Посмотрим, а? — высокомерно произнёс Крам, и Драко усмехнулся, уронив бутылку в кучу пустых у своего стула с таким приятным грохотом и звоном, что Долгопупс подпрыгнул. Поттер машинально дал Драко ещё пива, и Драко кивнул в знак благодарности, когда Поттер довольно неосторожно одними губами произнёс «извини», кивком головы указав на Крама. Драко поджал губы и снова кивнул, откупоривая бутылку пива и делая глоток. Он уже начал привыкать к этому вкусу, хотя он и мерк по сравнению с изысканными волшебными напитками, такими как «Меершох» или «огневиски». — Вы с Гермионой ходили на Бал вместе, не так ли? Ещё на пятом курсе, во время Турнира Трёх Волшебников, верно? — спросил Долгопупс, и Драко готов был дать ему по зубам за то, что он снова заговорил на эту тему. — Да, — ответил Крам с улыбкой, очевидно, вспоминая то время. — Это был очень приятный вечер. Она была чрезвычайно… любезной. Драко щёлкнул языком, его пульс участился, а вместе с ним и гнев, когда до него дошёл смысл намёков Крама. — И что, блядь, это должно означать? — спросил он ледяным тоном, опасные нотки в его голосе были чуть менее заметны из-за невнятности его слов. Поттер вздрогнул, глаза Долгопупса расширились, а Крам хмуро посмотрел на Драко. — Я имею в виду, что она не была такой ханжой, какой кажется, она… — Он не имел это в виду буквально! — в панике перебил Поттер его высоким голосом, жестом показывая Краму, чтобы тот заткнулся. — Нет, не имел. Но если Крам считает, что это разумная идея — поговорить с друзьями Гермионы о том, чем они с ней… занимались, то… — Драко выплюнул эти слова, словно они обожгли ему язык, — тогда, конечно, позволь ему это сделать и отвечай за последствия. — Он скривил губы в невесёлой улыбке, обращаясь к Поттеру, и Золотой мальчик не мог бы выглядеть более смущённым, даже если бы попытался. — Малфой, я не думаю… — Ты мне угрожаешь? — сердито заговорил Крам, нахмурив брови, как будто ему стоило больших усилий расшифровать слова Драко. Алкоголь, который они все выпили, ударил Краму в голову, и он был похож на разъярённого, но ошеломлённого быка. — Я? — Драко нахмурился, как будто глубоко задумался, а затем приподнял брови и кивнул Краму с весёлым, саркастическим выражением лица. — Да, да, думаю, так и есть. — Да ладно, ребята, мы же собирались по-дружески выпить, а не драться… — нервно сказал Долгопупс, но был полностью проигнорирован. — Я не люблю угроз, Малфой, — предупредил Крам, легко поднимаясь на ноги, пребывая в хорошей боевой форме даже после сегодняшней миссии. Драко был в явно невыгодном положении. Если бы дело дошло до рукоприкладства, ему настал бы пиздец. Он был слишком зол, слишком уязвлён и слишком устал. Ему следовало бы просто успокоиться, оставить всё как есть. Выражение лица Поттера говорило именно об этом — забыть об этом и не дразнить Крама. — Когда ты понимаешь их, конечно, — поддразнил он вместо этого, вставая сам, с холодным взглядом и кривой улыбкой на губах, своей фирменной, раздражающей ухмылкой. — Малфой, Крам… Давайте обойдёмся без этого, — вмешался Поттер, поднявшись на ноги, а затем плюхнулся обратно в кресло, когда Крам и Драко одновременно уставились на него. — Я не глуп, — прорычал Крам, опасно сверкнув тёмными глазами, и Драко пожал плечами. — Хвастаться своими небольшими трогательными подвигами с Гермионой перед её друзьями кажется мне довольно глупым. Это не даст тебе залезть к ней в трусы — если она с самого начала была бы заинтересована в тебе, а я точно знаю, что это не так, — Драко усмехнулся и, скривив губы от отвращения, не удержался от детской лжи: — Кроме того, по её словам, тебе… не повезло не только… в интеллекте. Очевидно, оскорбление, нанесённое мужскому достоинству Крама, было больше, чем он мог вынести, потому что его лицо омрачилось, превратившись в маску гнева. — Возьми свои слова обратно! — невнятно пробормотал он, а Драко только раздражающе ухмыльнулся, адреналин и выпивка лишили его разума. — Мне, однако, удалось доставить ей полное удовольствие. В отличие от тебя, — добавил он, ещё глубже вонзая нож в уязвлённую гордость Крама. Драко с болезненным чувством гадал, что же именно сделали Крам и Гермиона. Она никогда ничего не рассказывала о своём предыдущем опыте, кроме того, что его у неё было совсем немного, а он никогда не спрашивал. Драко полагал, что сейчас это не должно иметь значения, но, блядь, оно имело. Крам зарычал и сжал кулаки, бросаясь вперёд, преодолевая небольшое расстояние между ним и Драко, его лицо превратилось в маску гнева, когда он замахнулся на Драко. Драко искусно уклонился от атаки Крама, боль пронзила его ногу, и инерция движения Крама заставила его на полной скорости налететь на стул Драко, едва не упав. — Ты трусливый… — начал Крам, разворачиваясь, и Драко небрежно подбросил в руке наполовину полную бутылку пива и изо всех сил ударил ею Крама по виску. Пиво выплеснулось из горлышка бутылки, и Крам, прокряхтев от боли и удивления, рухнул, как мешок с картошкой. Просто скрючился, вот так. Он выглядел так нелепо, развалившись на стуле, с безвольно свисающими конечностями. Смех клокотал в груди Драко, и он поддался ему, небрежно выронив пивную бутылку на спину Крама и покачиваясь на ногах, фыркая от беспомощного смеха. — О мой бог. Малфой. Ты вырубил его, — ошеломлённо произнёс Поттер, а Драко снова фыркнул и зажал рот рукой, пытаясь подавить смех. — Он действительно не обрадуется, когда проснётся, — заметил Поттер, и его губы слегка дрогнули, когда он уставился на обмякшее тело Крама, наполовину перекинутое через спинку стула Драко. — Нет, не думаю, — сказал Драко, напрягая грудь, когда он пытался удержаться от того, чтобы не захихикать, как ребёнок — или, скорее, как совершенно пьяный, каким он сейчас и был. — С ним всё в порядке? — обеспокоенно спросил Долгопупс, и Драко пожал плечами. — За эти годы он получал удары и похуже от бладжеров. Будет жить. — Тебе не следовало этого делать, — внезапно посерьёзнев, сказал Поттер, многозначительно посмотрев на Драко, и смех Драко застыл у него в горле. Поттер имел в виду, что Крам потерял сознание, или… О, блядь, Драко сказал, что доставил удовольствие Гермионе на глазах у чёртовых Долгопупса и Крама. Дерьмо. Дерьмо, дерьмо, дерьмо. Может, Крам и не вспомнил бы, если бы Драко хоть раз в жизни повезло, но… — Хм, Долгопупс? — Парень вопросительно посмотрел на него. — Ты думаешь, мы могли бы забыть обо всём этом маленьком инциденте? — Эм… — И обо всём, что могло быть сказано? — подсказал Драко, и Долгопупс нахмурился. — О, ты имеешь в виду твои отношения с Гермионой? О да, нет, я не скажу. Я всё равно знал. Уже давно, — беззаботно сказал он, и у Драко отвисла челюсть, и он почувствовал слабую истерику. Ночь приобрела сюрреалистический оттенок. Поттер, Лавгуд, Нимфадора, Люпин, а теперь и Долгопупс — все знали. Затем Драко саркастично спросил: — Кто, блядь, ещё знает? — Джинни знает, — весело пропищал Поттер, и Драко в ужасе повернулся к нему. — Что-о-о-о? — жалобно проскулил он, держась за голову. Из-за слишком резких движений и сильного опьянения мир вокруг него начал вращаться с тошнотворной скоростью. — И Кингсли с Вудом догадались об этом, и Вуд рассказал Дину, который рассказал Симусу, а тот рассказал мне, но я уже знал, — добавил Долгопупс, и Драко уставился на них обоих с отвращением и шоком. — Да какого… Я… Вы… Неужели здесь никто не может сохранить ёбаный секрет? — Ну, честно говоря, никто не сказал Рону, — примирительно сказал Поттер и раздражённо добавил с оттенком упрёка: — Хотя он мой лучший друг, и у меня не должно быть от него секретов. — Да иди ты нахуй, Поттер, — озлобленно выплюнул Драко и устало покачал головой. Он был пьян, у него болела нога и голова, и, очевидно, их с Гермионой большой секрет был известен всем. Он чувствовал себя дерьмово, и мир перевернулся с ног на голову — слишком знакомое чувство для Драко в последние дни. Он знал, что, вероятно, ему следовало бы сказать Поттеру и Долгопупсу, что его с Гермионой больше ничего не связывало, но его не ебало. Вместо этого он бросил на них прощальный взгляд и захромал прочь. — Я, чёрт возьми, иду спать. И передай Краму, когда он проснётся, чтобы он даже не пытался… Я чутко сплю.

~***~

— Тонкс, — хрипло произнесла Гермиона, когда открыла глаза и увидела, что у её кровати сидит беременная ведьма. Волосы Тонкс были в фиолетовых и оранжевых прядях, и она радостно улыбнулась, когда Гермиона произнесла её имя. — Привет, Гермиона. Наконец-то ты проснулась. Как ты себя чувствуешь? Гермиона потёрла одной рукой затуманенные сном глаза. — Как долго я спала? — Она чувствовала себя ужасно. Голодной, страдающей от жажды, израненной и почему-то всё ещё уставшей, хотя она, должно быть, спала с тех пор, как целители закончили с ней. — Сейчас полдень — ты проспала чуть больше десяти часов. Чувствуешь себя лучше, чем прошлой ночью? Гермиона пошевелилась в постели, прежде чем ответить, проверяя свои мышцы и возможность двигаться — всё тело болело, и ей было трудно дышать полной грудью, но она могла двигаться. Она попыталась сесть, и Тонкс наклонилась вперёд, её огромный живот мешал, когда она взбивала подушки Гермионы. — Да, спасибо. Можно мне немного воды? У Гермионы пересохло во рту, и она с жадностью выпила воду, которую дала ей Тонкс: жидкость была прохладной и освежающей. — Ты всех здорово напугала прошлой ночью. Гермиона неуверенно улыбнулась. — Я сама себя изрядно напугала. — Её улыбка погасла, когда она вспомнила. — Я пришла в себя, когда на меня обрушился книжный шкаф, и моё лицо было прижато к ковру, и я не понимала, что происходит. Всё, о чём я могла думать, это о том, что я не могу дышать. Она судорожно вздохнула, чувствуя, что задыхается от воспоминаний, рёбра пронзила боль, и она поморщилась. — Тебе нужно обезболивающее? — Было бы неплохо, пожалуйста, — кивнула Гермиона, чувствуя слабость, истощение и бледность, закрыв глаза и вздохнув — неглубоко, — когда Тонкс поднялась со стула за зельем. Несколько минут спустя Тонкс вложила пузырёк в руку Гермионы, которая безвольно лежала на покрывале. — Держи. — Спасибо. Гермиона вытащила пробку ногтем большого пальца и выпила отвратительную на вкус жидкость, благодарно улыбнувшись, когда Тонкс протянула ей ещё один стакан воды. Она немного отпила, чтобы избавиться от привкуса зелья и привести в порядок свои затуманенные мысли. Чего ей действительно хотелось, так это чашечки крепкого чая. — Итак, как у меня дела? Я имею в виду… — нерешительно спросила Гермиона, и Тонкс понимающе кивнула. — Две трещины в ребрах, довольно серьёзная травма головы и достаточно синяков, чтобы ты стала фиолетовой. Гермиона машинально оглядела себя; на ней была сорочка, а обнажённые руки были покрыты старыми зеленовато-жёлтыми синяками, а кожа блестела от мази, которая ускорила процесс заживления. — Ой, — выдохнула Гермиона, увидев количество синяков, и поднесла пальцы ко рту. — Мои зубы! О, мои родители убьют меня! — непроизвольно воскликнула она, но два её передних зуба снова были целы, и, кроме того, она запоздало вспомнила, что её родители, возможно, никогда не узнают об этом. — Целители вылечили тебя. Пройдёт несколько дней, прежде чем трещины в твоих рёбрах срастутся, но в остальном ты в порядке. Ну, — дополнила Тонкс, — не совсем в порядке, но Целители больше ничего не могут сделать. Тебе просто нужно отдыхать в течение следующих нескольких дней. — Значит, с моей головой всё в порядке? — Гермиона чувствовала, что голова у неё уже достаточно прояснилась, головная боль прошла, как и шишка, которая была у неё на виске прошлой ночью, но она всё равно хотела быть уверенной. Травмы головы могут быть опасными — по крайней мере, в мире маглов. Тонкс кивнула. — За ночь отёк спал, и теперь всё пришло в норму. Последовало короткое молчание, и Гермиона задумалась. — Эм, а что случилось с волшебником, который… сделал это? Мы поймали его или?.. — Она не знала, зачем спрашивает, но чувствовала, что ей нужно знать. Тонкс скорчила гримасу, одновременно довольную и встревоженную. — Твой рыцарь в сияющих доспехах позаботился о нём. Гермиона нахмурилась. Кое-что из того, что произошло прошлой ночью, было как в тумане, и она не поняла, о чём говорила Тонкс. — Крам? — неуверенно спросила она; это он вытащил её из-под книжного шкафа. Тонкс как-то странно посмотрела на Гермиону. — Нет, Драко. Очевидно, он чуть с ума не сошёл, когда решил, что тебя убили. В конце концов, он задушил волшебника до смерти голыми руками, и Римусу и остальным пришлось оттаскивать его от тела волшебника. Разве ты не помнишь? — Наверное, большую часть этого времени я была под книжным шкафом, — сухо ответила Гермиона, про себя задаваясь вопросом, что она чувствовала по поводу того, что Драко в приступе ярости задушил того, кого считал её убийцей, и всё же отказался быть с ней в отношениях. Это была очень необычная ситуация. С одной стороны, было довольно неприятно чувствовать себя польщённой тем, что кто-то убивает ради неё, но, с другой стороны, это давало ей надежду, что, возможно, она всё же сможет убедить упрямого мерзавца дать их отношениям ещё один шанс. — Хорошее замечание, — сказала Тонкс с кривой улыбкой, а затем её взгляд стал пронзительным и суровым. — Почему ты подумала о Краме? Что происходит между вами с Драко? Гермиона нервно прикусила губу, неохотно отвечая: — Ты знаешь, как он избегал меня? — Да? — Ну, теперь он избегает меня постоянно. — О, Гермиона, мне так жаль. Когда он?.. — Несколько дней назад. А сейчас он ведёт себя ужасно, и я знаю, что я ему всё ещё не безразлична, это очевидно, как ясный день, но он отказывается… Боже, он такой раздражающий. Гермиона сильно заморгала, когда на глаза у неё навернулись слёзы, и Тонкс сочувственно похлопала её по руке. — Он сказал тебе почему? — мягко спросила она, и Гермиона пожала плечами, кивнула, мотнула головой, шмыгая носом. — Он говорил о том, что, если мы победим, ему придётся предстать перед судом после войны, и он проведёт долгие годы в Азкабане, и что будет лучше, если мы покончим с этим сейчас, и тогда у нас ничего не получится… — бормотала она, вытирая глаза и стараясь не разрыдаться, её эмоции были раздражающе неустойчивыми из-за усталости и недавнего эмоционального напряжения. Лицо Тонкс омрачилось, и она пробормотала что-то о «маленьком ублюдке, нарушившем своё слово», но, когда Гермиона вопросительно посмотрела на неё, она просто жестом попросила Гермиону продолжать. — Но они же не захотят наказать его, не так ли? Они не могут привлечь Драко к суду, не теперь, когда он сражается на нашей стороне. Я имею в виду, он помог уничтожить крестраж! Он сыграл важную роль в поиске и уничтожении диадемы — после этого они не могут привлечь его к суду как военного преступника. И было так много смягчающих обстоятельств, объясняющих, почему он сделал то, что сделал, став Пожирателем Смерти. У него не было выбора — он был в ловушке. Они не могут отдать его под суд за то, к чему его, по сути, принудили… не так ли? — Гермиона произнесла последние слова тихим и испуганным голосом, с надеждой глядя на Тонкс, и ей не понравилось то, что она там увидела. Тонкс вздохнула и, поджав губы, выпрямилась на стуле. — Гермиона… — начала она мягко, но твёрдо, и лицо Гермионы исказилось от растерянности и недоверия. Нет, это, должно быть, шутка. Тонкс согласна с Драко? Она действительно думала, что они отдадут Драко под суд? Гермиона хотела оборвать Тонкс, прежде чем ведьма скажет что-нибудь ещё; хотела сохранить своё состояние полного надежды отрицания. К сожалению, как бы сильно Гермиона ни хотела этого, она также хотела знать правду — хотела знать, как бы ей ни было ненавистно то, что Тонкс собиралась сказать. Поэтому она придержала язык и с замиранием сердца слушала, как Тонкс объясняет то, что она, по-видимому, уже рассказала Драко, о вероятности того, что ему предъявят обвинение после войны. Прошло несколько долгих, тягостных минут, прежде чем Тонкс замолчала, и на её лице появилось извиняющееся выражение, когда она заметила огорчённое выражение Гермионы. — Но они же не дадут ему несколько лет, не так ли? — это было первое, что спросила Гермиона, и Тонкс пожала плечами. — Не думаю. Но это зависит от того, кто будет заседать в Визенгамоте. Я ожидаю, что Визенгамот, если в его состав войдут те, о ком я думаю, потенциально может счесть шесть месяцев или около того в Азкабане справедливым наказанием, наряду с выплатой компенсации и, возможно, временным запретом на использование магии. Гермиона лениво провела кончиком пальца по краю стакана с водой, её внешнее спокойствие противоречило тому, как сильно колотилось сердце в груди. Шесть месяцев, по крайней мере, так думала Тонкс. Гермионе это не показалось таким уж долгим сроком; всего шесть месяцев. Полгода. Она с лёгкостью перенесёт такую разлуку, а что касается остального, то её не волновали ни деньги, ни то, как волшебное общество в целом отреагирует на их отношения. Они все могли просто отвалить. Затем она поправила себя — полгода, возможно, и не казались ей такими ужасными, но она была не той, кого посадят в сырую, тёмную камеру Азкабана, возможно, — если они вернутся на службу в Министерство после войны — с дементорами, высасывающими всякую надежду или радостную мысль. Это будет Драко. Ему это покажется вечностью. Гермионе стало стыдно, что ей сразу не пришло в голову, какая она эгоистка. — Гермиона? — позвала Тонкс нежным голосом. — Мне всё равно, что случится в будущем — я имею в виду, я беспокоюсь о Драко, что бы ни случилось. Я не хочу, чтобы он попал в Азкабан. Мерлин, я… Я правда, правда не хочу. Но это не останавливает меня от желания быть с ним сейчас, пока это возможно. И мы сможем взглянуть в лицо будущему, когда это произойдёт. Теперь мы знаем, чего ожидать; мы можем как-нибудь подготовиться к этому. Гермиона опустила взгляд на свои руки, смущённая тем, как много она рассказала, но продолжала говорить, пока Тонкс слушала, спокойная и непредвзятая. — Между нами что-то есть. То, чего я никогда не испытывала ни к кому другому. Он… он понимает меня так, как Рон, например, никогда не мог и надеяться. Каким-то образом… мы подходим друг другу. Понимаем друг друга. Я никогда бы не поверила в это раньше; я ненавидела его, знаешь ли. По-настоящему, по-настоящему ненавидела его. Но… каким-то образом всё стало наоборот. С ним я чувствую себя так хорошо. Живой, — пробормотала Гермиона, мельком взглянув на Тонкс, и ведьма слабо улыбнулась, ожидая, что Гермиона продолжит. Гермиона покраснела и перевела взгляд обратно на свои руки, потирая пальцами свои синяки, пока продолжала. — Я могу вести интеллектуальные беседы с Драко, знаешь. Я никогда не смогла бы сделать этого с Роном. Не то чтобы Рон был глуп, но ему просто было неинтересно. Для меня это важно. Мне нравится обсуждать и дискутировать и… даже спорить. Мне нравится чувствовать вызов, когда нужно тщательно всё обдумать. Гермиона натянуто улыбнулась, думая о Драко, представляя его в своём воображении и чувствуя жар и покалывание во всём теле. — Я люблю его, Тонкс. Я люблю его, а он слишком упрям, чтобы позволить нам просто быть вместе. Он выполняет какую-то дурацкую миссию, чтобы выставить себя мучеником. Он убедил себя, что поступает правильно, вот так отмахиваясь от меня, но на самом деле он просто боится. Он сдался. — Гермиона с отчаянием посмотрела на Тонкс. — Я просто хочу, чтобы он понял, что он… раздражающий, упрямый, тупой мерзавец! Тонкс тихо рассмеялась, виновато улыбаясь Гермионе. — Прости, я знаю, что это не смешно. — Это просто ужасно меня раздражает. Я хочу бить его по голове до тех пор, пока он действительно не послушается меня и не поступит разумно. — Ему позволено бояться, Гермиона. — Ну, ему не стоит! — яростно возразила она, а затем вздохнула, поняв, как глупо это прозвучало, провела рукой по лбу и успокоилась, сделав несколько глубоких вдохов, от которых у неё заболели рёбра. — В любом случае, нельзя допустить, чтобы он сдался. Прошлой ночью на задании было похоже, что ему было всё равно, выживет он или умрёт. Он слишком сильно рисковал, он не был осторожен — когда я говорю, что он сдался, я имею в виду, что он действительно сдался. Полностью. Гермиона вглядывалась в лицо Тонкс, как будто могла найти ответ в спокойных, сочувственных чертах метаморфомага. — Что мне делать, Тонкс? Тонкс поёрзала на стуле, чувствуя себя неуютно под жалобным пристальным взглядом Гермионы. — Я не знаю, Гермиона, — сказала она наконец, с сожалением глядя на свой живот, и продолжила: — Но я знаю, что пока мои попытки дать вам обоим совет не увенчались успехом. Так что я официально советую тебе поступать так, как ты считаешь правильным. — Я просто думаю, что за то, что у нас было, — за то, что складывалось между нами, — стоит бороться, — сказала Гермиона, зациклившись на том, как Драко просто сдался. Просто ушёл. Она назвала его трусом, но когда подумала о наихудшем варианте развития событий, то поняла, что ему было что терять, гораздо больше, чем ей. Ей не грозила перспектива — какой бы незначительной она ни была — провести годы в Азкабане. Ей просто хотелось, чтобы он видел это так же, как она сейчас; что в такой войне, подобно этой, когда будущее было неопределённым, а смерть подстерегала за каждым углом, победа — это блёклая, мерцающая надежда, мелькающая где-то вдалеке… Зачем ждать неприятностей от будущего, о котором они даже не знали? Гермиона попыталась объяснить Тонкс свои чувства бессвязными, запинающимися предложениями, и на лице ведьмы отразилось сочувствие. — Ты действительно любишь его, не так ли? Гермиона медленно кивнула. Её разум был переполнен мыслями о Драко и всеми причинами, по которым она любила его. — Он хороший человек, — сказала она и улыбнулась: слабо и хрупко. Но это чувство исчезло так же быстро, как и появилось, и на её усталом лице появилось хмурое выражение. — Но, Мерлин, клянусь, иногда я готова была просто придушить его.

~***~

В седьмой день Драко побрёл на кухню, надеясь, что у миссис Уизли найдётся перекусить чем-нибудь свежим из духовки. После похмелья Драко всегда испытывал острую тягу к вкусной выпечке, после которой с лёгкостью можно пополнеть. Её пряные морковные маффины с глазурью из сливочного сыра были, пожалуй, самыми вкусными маффинами, которые Драко когда-либо пробовал; даже вкуснее, чем те, что готовили домашние эльфы. Нет… это был уже не дом. В поместье, поправил себя Драко, до… до всего этого. Тогда он был счастлив, иногда. Он огляделся — кухня была пуста, но из-под кухонного полотенца на кухонном столе доносился аромат чего-то сладкого и пряного. Оно сминалось и шевелилось, когда он заметил его, и он нахмурился. Что, чёрт возьми, приготовила миссис Уизли? Он, прихрамывая, подошёл к столу и откинул кухонное полотенце, обнажив охлаждающую стойку, на которой лежало что-то, пахнущее имбирём и похожее на маленьких человечков, дико размахивающих руками и ногами. Ммм. Не совсем маффины, но имбирный пряник вполне подойдёт. Драко схватил сопротивляющегося маленького пряничного человечка с пуговками из апельсиновой корки и смородиновыми глазками и одним укусом аккуратно обезглавил беспомощное создание. О, Мерлин, это было восхитительно. Он расправился с ним и схватил другой, на этот раз откусывая конечности от заколдованного печенья, прежде чем обезглавить его. — Наслаждаешься тем, что мучаешь бедное маленькое печенье, которое не причинило тебе никакого вреда? — резко спросил голос Гермионы прямо у него за спиной, и Драко в ужасе зашипел, рассыпая крошки от печенья во все стороны. Он втянул в себя воздух и на мгновение поперхнулся, когда крошки попали не в то горло. — Чёрт возьми! — пробормотал он со сдавленным раздражением, ударив кулаком по столу, когда у него начался приступ кашля, а глаза наполнились слезами. Как, чёрт возьми, ей удалось подкрасться к нему? «Раньше всё было наоборот», — с удивлением вспомнил Драко, а затем почувствовал приступ тоски и сожаления. — Что, чёрт возьми, ты делаешь? — начал спрашивать Драко, поворачиваясь к ней лицом. И тут он замолчал и захлопнул рот, потому что Гермиона свирепо посмотрела на него, а кончик её палочки вонзился ему в горло. Её волосы были распущены и спутаны, лицо бледное, под глазами тёмные круги, дыхание поверхностное и учащённое, вероятно, из-за травмированных рёбер. Она выглядела ужасно и в то же время потрясающе живой. Драко нервно сглотнул, когда её рука с палочкой задрожала; что-то в выражении её лица встревожило его. — Эм, Гермиона? — Нам нужно поговорить, — мрачно сказала она, и Драко попятился от кончика её палочки, но она последовала за ним, пока он не оперся спиной в стол и не смог больше отступать. — Что, здесь? — огрызнулся он в нерешительной попытке заставить её почувствовать себя достаточно плохо, чтобы отвалить. Драко знал, что это не сработает, но всё равно сделал это, потому что у него было похмелье, нога чесалась и болела, и он был придурком. — Мы собираемся поговорить на кухне, размахивая волшебными палочками? Где любой может просто зайти и поинтересоваться, что, нахуй, происходит? — Он сделал паузу и склонил голову набок. — Собственно, что, блядь, происходит, Грейнджер? Разве я недостаточно чётко выразил свою неприязнь к тебе? Или тебе просто нравится, когда с тобой обращаются как с дерьмом, Грейнджер? — Не называй меня так, ты… ты… ты, несносный ублюдок! — прошептала она, как будто хотела закричать на него во всю глотку, но не стала, опасаясь привлечь ненужное внимание. Она, вероятно, не знала, что половина ёбаного Ордена уже знала, что они были вместе, и не подозревала, что они больше не вместе. Драко испытывал некоторое удовлетворение от того, что знал что-то, чего не знала она. Это было не очень приятно. Ему хотелось поцеловать её. Ему хотелось сломать её чёртову палочку пополам и найти место, где можно было бы спрятаться от её непрекращающихся попыток заговорить. Она не оставляла его в покое, и это выводило Драко из себя. — Попридержи язык, Грейнджер, — отчитал он, прячась за своей прежней и всегда полезной маской едкого сарказма и холодной язвительности. Он почувствовал себя самым большим придурком в мире, когда Гермиона отступила, кончик палочки всё ещё был прижат к его горлу, рука слегка дрожала. Она выглядела так, словно хотела повторить то, что сделала на третьем курсе — сорваться с места и ударить его. Вместо этого она фыркнула и нахмурилась, между её бровями пролегла глубокая складка, когда она яростно прошипела: — Ты такой высокомерный, надоедливый мерзавец! — Так мы будем разговаривать или нет? — съязвил Драко, и Гермиона молча уставилась на него, сжав губы в тонкую бледную линию. — Значит, здесь? Устроим представление для всего Ордена? — дерзко спросил он, и её палочка чуть сильнее воткнулась ему в горло. — О, ради бога, — пробормотала она, на мгновение опустив глаза в пол, а затем снова подняв их. — Двигайся, — скомандовала она, ткнув в него палочкой, указывая вправо. Драко успокаивающе поднял руки. — Серьёзно, Грейнджер. Не нужно меня тыкать. Я иду, просто скажи мне, куда. Гермиона только нахмурилась, её глаза стали жёсткими и влажными, и он почувствовал укол вины. Это из-за него она чувствовала себя дерьмово. Боже, что он вообще делал? Он был придурком. Драко, сам того не осознавая, остановился как вкопанный, и его пальцы дрогнули, когда он боролся с желанием протянуть руку и прикоснуться к ней. Вытереть слезу, которая навернулась на глаза и потекла по её щеке. Гермиона снова ткнула его, выводя Драко из задумчивости, и он зашипел, продолжая двигаться спиной через кухню к стене. — Заходи, — приказала она, кивнув ему за спину, и Драко понял, что она направила их в кладовую. — Что? В кладовую? — растерянно спросил он. — Да, — отрезала она, и Драко стиснул зубы, разозлившись на её тон. Раньше он находил это одновременно пугающим и очаровательным, но сейчас он действительно презирал это её резкое, властное отношение. — Ради Мерлина, Грейнджер, что… — В кладовую. Сейчас, Драко. — Но… — Мы собираемся поговорить, и, как ты разумно заметил, мы вряд ли сможем вести приватную беседу посреди кухни. — Следовательно, логичным выбором является кладовая? Так вот как на самом деле работает твой мозг? Мерлин, это было бы почти забавно, если бы не было так грустно и ужасно. Но это было именно так. Они не могли быть вместе, и он объяснил ей почему. Разъяснил ей это. Принял решение. Он не собирался мучить себя, оставаясь с ней, зная, что это не может продолжаться вечно. Драко, блядь, всё ей сказал. Но она была Гермионой Грейнджер, и поэтому ей просто нужно было продолжать настаивать. — Клянусь, я прокляну тебя, если ты этого не сделаешь. Тебя неделю будет рвать слизняками, — искренне пригрозила она, и Драко сердито посмотрел на неё, когда его рука нащупала дверную ручку и дёрнула её, открывая. Её палочка неприятно прижалась к его горлу, когда он, когда он попятился в крошечную, заставленную стеллажами комнату. Она была примерно такого же размера, как шкаф для зелий в Хогвартсе, и он споткнулся о мешок с чем-то, что зашуршало, когда она прижала его спиной к стеллажу. Единственный свет проникал сквозь щели в жалюзийной двери, воздух был спёртым и пах специями и Гермионой. Блядь, ему хотелось зарыться лицом в её волосы и просто вдыхать их аромат. Это была настоящая пытка. Он резко откинулся головой на край полки и уставился на неё. — Чего ты хочешь, Гермиона? — устало спросил он, и она моргнула, нахмурившись, глядя на него. — О, так я теперь Гермиона, не так ли? — Ради всего, нахуй, святого, просто поторопись и скажи всё, что ты хочешь сказать, чтобы я мог пойти. На случай, если ты забыла, я не хочу здесь находиться. — Я ненавижу тебя, — выдохнула Гермиона, на глазах у неё выступили слёзы, и Драко внутренне съёжился, чувствуя себя полным подонком. Он снова и снова повторял себе, что это к лучшему, и если бы она могла просто смириться с этим, то всё было бы… не так плохо. Нет, не всё было бы хорошо, но, по крайней мере, не было бы этого. — Хорошо, — отрывисто сказал он, выпрямляясь и глядя на неё. — Держись за это чувство. Подпитывай, блядь, это чувство. И отвали нахуй. Она вздрогнула, и её палочка ещё глубже вонзилась в его плоть. Драко потерял терпение. Его пиздецки достали её постоянные попытки загнать его в угол и отчитывать, чтобы он передумал. Если он не хочет разговаривать, то и не должен. Он не был её ёбаным мальчиком для битья. — Гермиона, убери свою палочку. Сейчас же. — Нет. Почему я должна? Если я это сделаю, ты просто уйдёшь и снова будешь избегать меня, а я не могу этого вынести, мне нужно… Драко, пожалуйста, просто… Ты не понимаешь. Просто позволь мне… — она бормотала бессвязные обрывки фраз, прерывисто дыша, на грани слёз. — Сейчас, Гермиона. — Нет. Драко взмахнул кулаком и ударил по руке Гермионы костяшками пальцев так сильно, что палочка вылетела у неё из рук. Она с грохотом упала на пол, когда он схватил её за запястье и прижал к стеллажу, прежде чем она успела среагировать. Она вскрикнула от боли, когда ударилась спиной о полки, а Драко тихо выругался, ненавидя себя. Ненавидя то, что он чувствовал, когда она была рядом. То, как он себя вёл. То, как он хотел себя вести, но не позволял себе этого. Всё было неправильно. Блядь, ему нужно было выпить. — Отпусти меня. Гермиона сопроводила свой гневный вздох ударом колена, нацеленным Драко в пах, но он отразил его бедром, удар получился на удивление сильным. — Ты ёбаная сука, — сказал он с притворным удивлением, и она попробовала ещё раз. — Это… не сработает… во второй раз, — выдохнул Драко, когда ему удалось схватить оба запястья Гермионы одной рукой, пока она сопротивлялась. — Я, блядь, не дурак. Он прижался к ней всем телом, обхватив её ноги своими и подняв её руки над головой. Она была тёплой и извивалась рядом с ним, пытаясь оттолкнуться от него коленями и опустить руки, чтобы ударить его локтями. Она вырвала одну руку, произнося совершенно несвойственные ей ругательства, и ударила его в грудину тыльной стороной ладони, одновременно ударив коленом, отчего Драко вздрогнул и покачнулся на ногах. Он потерял равновесие и упал на неё, всё ещё пытаясь одной рукой схватить её за свободную руку. Гермиона, задыхаясь, всхлипнула ему в ухо, когда он придавил её своим весом, и её бедра покачнулись, а Драко зашипел. Она была тёплой и мягкой и пахла так же, как маленький свёрток — корицы? — который немного рассыпался на ней, когда они в неэлегантной борьбе смахнули его с полки. Она была роскошной и извивающейся, и пахла так, что ему хотелось съесть её; если бы она не пыталась вцепиться в его руки, у Драко была бы совершенно неадекватная реакция на то, что он вот так прижался к ней. Наконец, он схватил её за запястья неловким, но надёжным хватом, и Гермиона поняла, что ей не удастся высвободиться, и неохотно подчинилась. — Теперь ты успокоишься? — холодно спросил он, и Гермиона расслабилась, напряжение покинуло её мышцы, когда она вздохнула. — Гермиона? — спросил Драко, и она в ответ снова прижалась к нему бёдрами, издав хриплый стон. Драко застонал от разочарования и выругался напряжённым голосом, когда прорычал: — Это не сработает. Гермиона бросила на него торжествующий взгляд и прижалась к нему. — Я думаю, это уже сработало. Драко снова выругался. Чёрт возьми, она была права. Это было несправедливо. Это было чертовски несправедливо, что она могла заставить его тело… Это было просто пиздецки жестоко. Она делала это нарочно, как будто думала, что, возбудив его, он… что? Окажется в её власти? Притупит свои умственные способности? Заставит его изменить своё мнение о них? Блядь, если она так думала, то она была ещё более наивной, чем думал Драко. Вот только… ебучий Мерлин; Драко на самом деле просто хотел согласиться на всё, чего бы она ни захотела, если это означало, что он может трахнуть её. Целовать её, прикасаться к ней. Положить руку на эти сочные груди; чтобы этот горячий, влажный рот обхватил член. Раздеть её догола и трахнуть в кладовой; идея была охуенно привлекательной. Блядь. Драко наклонил голову, прижавшись лбом к лбу Гермионы. Её тёплое дыхание касалось его щеки, и Драко попытался заставить себя забыть, что любит её. — Если ты так сильно хочешь мой член, Гермиона, можешь его взять. Но даже не думай, что для меня это что-то значит, — насмешливо сказал он, наклоняя голову и целуя её в уголок рта, и это чуть не уничтожило его. Её губы были мягкими и такими тёплыми, что Драко просто захотелось прижаться в них. У него болела грудь, а кровь стучала в ушах. Но Гермиона лишь подавила сердитый всхлип и оторвалась от его губ, повернув голову так, чтобы оказаться как можно дальше от него. — Лжец, — сказала она с укором. Драко пожал плечами, стараясь сохранить спокойствие, но его сердце забилось быстрее в унисон с ускорившимся пульсом. — Значит, я буду считать, что это означает «нет», не так ли? — спросил Драко с лёгким удовлетворением, глядя на скрытый тенью профиль её лица. Гермиона не ответила. Ему показалось, что она плачет, но в полумраке было не разобрать. Он был ужасным, омерзительным человеком. — Если я отпущу тебя, ты снова попытаешься напасть на меня? — Снова тишина. — Я просто хочу уйти, Гермиона. Я не хочу этого делать. Ничего из этого. Я просто хочу, чтобы всё было кончено. Драко не осознавал, пока не сказал этого, как сильно он хотел, чтобы это было правдой. Он хотел, чтобы всё закончилось. Чтобы перестать чувствовать себя раздираемым противоречиями, виноватым и, блядь, разрывающимся на части. Он хотел спокойного, безнадёжного оцепенения, которое могло показаться удручающим, но было предпочтительнее этого. Конечно, у него не было ни малейшего шанса добиться этого. Только не в присутствии Гермионы. Это было невозможно; его драка с Крамом доказала это. Драко не позволил бы себе быть с ней, но и мог вынести, чтобы она была с кем-то другим. Мерлин, что за пиздец. — Я ненавижу тебя, — сказала она слабым голоском, и он крепко зажмурился. Она говорила искренне, и это причиняло боль. Драко знал, что она тоже любит его, так же, как и он её; но Гермиона всё равно имела в виду то, что сказала. — Я тоже тебя ненавижу, — тихо ответил он, наклоняясь, чтобы прошептать эти слова на ухо Гермионе, имитируя шёпот влюблённого. Она прижалась к нему, когда его губы коснулись её кожи. — Не передразнивай! Её голова резко дёрнулась вперёд, и Драко ахнул, и искры посыпались из глаз, когда лоб Гермионы соприкоснулся с его лбом. — Черт. Ты, блядь, ударила меня головой. — Он поднёс искалеченную руку ко лбу, потёр его и усиленно заморгал. Так что, возможно, Драко удерживал её не так хорошо, как ему казалось; он поменял хватку и прижался к ней крепче. Она тихо зарычала. — Ты… — Злобный, отвратительный маленький таракан? — саркастически поинтересовался он, отголоски третьего курса, и её босая пятка наступила ему на ногу в ботинке, не оказав никакого эффекта. — Да. — Гермиона безуспешно извивалась, её конечности были крепко прижаты, и прошипела ему: — И трусливое, ужасное, жалкое подобие человека. — Ну, ты ёбаная заноза в заднице, — прорычал он в ответ, и она уткнулась лицом ему в грудь и укусила его.