О потерях и приобретениях

Семь дней, часть 4 В день седьмой Гермиона почувствовала приступ истерического смеха, когда Драко взвизгнул от боли и попытался отпрянуть от неё, не давая ей высвободиться. Она свирепо и яростно уставилась на него. Почему всё всегда так ужасно складывалось? Её дыхание было прерывистым, и в промежутках между её неровными вдохами и его весом, прижимающим её к полкам, у неё ныли рёбра и пульсировали полузажившие синяки. Она просто хотела поговорить с ним. Ладно, возможно, угрожать ему волшебной палочкой было уже слишком, но учитывая дозу обезболивающего зелья, которой она была накачана, и её отчаяние, это казалось верным решением. Драко не смог бы убежать, если бы она угрожала ему палочкой, не так ли? Нет, но он мог быть ужасным, жестоким придурком по отношению к ней в своём бессильном гневе. «Хорошая идея, Гермиона», — саркастически поздравила она себя. Он прижал её запястья к краю полки, серые глаза сузились и потемнели в полутёмной кладовой. — Не смей, блядь, так делать. Внутри Гермионы кипело разочарование, и её лицо исказилось от сдерживаемых рыданий, гнева и боли. — Не указывай мне, что делать! — парировала она слабым, дрожащим от слёз голосом и снова укусила его. Или, скорее, пыталась это сделать. Драко поднёс руку к её горлу, и она чуть не задохнулась, резко наклонив голову вперёд, хрипя от удивления, когда её горло встретилось с его чёртовой костлявой рукой. — Не кусай меня, нахуй, — выругался он, и Гермиона откинула голову к краю полки, его рука последовала за ней, мягко коснувшись основания её шеи, чтобы напомнить ей, что больше так делать нельзя. На мгновение воцарилась тишина. Гермиона незаметно проверила, насколько сильной была хватка Драко. Его рука, сжимавшая её запястья, была вытянута высоко над её головой, а хватка была железной. Его ноги обхватывали её, и технически она могла ударить его коленом в таком положении, но его рефлексы были быстрее, чем у неё. Гермиона неохотно призналась себе в этом; у неё не было возможности освободиться. Она вздохнула и встретилась с ним взглядом, в котором застыл холодный гнев. — Я люблю тебя, — попыталась она произнести это тихим голосом, по какой-то нелепой причине её щеки вспыхнули. Она была безмерно зла на него, но она действительно любила его. Драко вздрогнул; его губы дрогнули, а мышцы челюсти напряглись, его серые глаза почему-то стали печальными и уязвлёнными. Она продолжила: — Люблю. Я люблю тебя. И я знаю, что ты любишь меня. Но ты продолжаешь вести себя упрямо, глупо, трусливо… Он холодно и отстранённо отвернулся. — Пожалуйста, не делай этого, Гермиона. — Но, Драко… Гермиона не знала, что сказать. Она просто хотела, чтобы он понял. Если бы он только выслушал её, просто дал ей шанс объяснить, как она видит вещи. Если бы он только мог попытаться взглянуть на это с её точки зрения… Но он был таким чертовски упрямым. «Совсем как Рон», — поняла она и взяла себе на заметку никогда, ни за что не говорить Драко, что он даже отдалённо похож на Рона. Она могла только представить его бурную реакцию на это. — Я сделал свой ёбаный выбор. — Голос Драко звучал жёстко и обиженно одновременно, в нём слышались нотки прежней малфоевской язвительности. — Это неправильный выбор. — Не тебе это решать, — холодно сказал он, и Гермиона пожала плечами, насколько это было возможно с заломленными за спину руками. — На данный момент мне, честно говоря, всё равно на твоё мнение, решать мне или нет, Драко. — Очевидно, — сказал он сухим, надломленным голосом, надломленным и пепельно-серым, и Гермиона почувствовала, как в ней снова вспыхивает гнев. — Я не позволю тебе всё разрушить, потому что ты ослеплён каким-то возможным будущим, которое может даже не наступить, — закричала она и наступила ему на ногу, пытаясь высвободить свои руки из его хватки, но он неумолимо держал её. — Прекрати, чёрт возьми, делать это; я не отпущу тебя, пока ты не поклянёшься оставить меня в покое, — сказал он ей тем ужасным, отстранённым голосом, и Гермиона зарычала от разочарования. — Ну, я не собираюсь оставлять тебя в покое, пока ты не перестанешь вести себя как идиот. Ты… ты упрямее Рона! Что ж, её решение не поднимать эту тему продлилось недолго. — Я совсем не похож на Уизли! — немедленно огрызнулся в ответ Драко, и Гермиона фыркнула. — Нет. Не похож. Он более рассудителен, чем ты. — Это ты безрассудна, Гермиона, — твёрдо сказал он, глядя на неё ясными и холодными глазами. — Я принял решение. Я сказал тебе, что больше не хочу иметь с тобой ничего общего, и всё же ты, чёрт возьми, не оставляешь меня в покое. Что, блядь, я должен сделать, чтобы ты отъебалась? — Ты любишь меня, — слабо произнесла Гермиона, как будто это могло чудесным образом всё исправить. Но этого не произошло. Конечно, этого не произошло. — Это, нахуй, не имеет значения. Я не могу быть с тобой. У нас ничего не получится. И я бы предпочёл не тратить своё ёбаное время и энергию на то, что, я знаю, обречено на провал, — огрызнулся Драко, и Гермионе захотелось влепить ему пощёчину. Он был так чертовски убеждён, что у них ничего не получится. И всё это основано на некоем будущем, которое, возможно, даже не наступит. Столько всего могло случиться с тех пор, но он был слеп к этому; полностью зациклен на судебных процессах и Азкабане и отсутствием работы, потому что волшебное общество сделало бы его изгоем. Работа. Это было нелепо, и Гермиона смирилась с этим. — Я могла умереть прошлой ночью. И ты тоже, если уж на то пошло. Почему ты беспокоишься о том, что попадёшь в Азкабан? Сначала мы должны пережить войну, не говоря уже о том, чтобы выиграть её. Драко, если ты так настроен пессимистично, то тебе следует признать, что вероятность нашего будущего, совместного или порознь, после войны достаточно мала, чтобы ты беспокоился о том, что случится с тобой, когда всё закончится. Она попыталась достучаться до него, но Драко отвёл от неё взгляд, его пальцы сжали её запястья, а его твёрдое и тёплое тело отвлекало её. Он молчал, от него пахло мылом, потом и мазью от ожогов; Гермионе захотелось уткнуться лицом Драко в грудь и поцеловать то место, куда она его укусила. Вдохнуть его запах. Его глаза были затуманены тенями усталости и напряжения, которые война наложила почти на всех, и Гермиона просто хотела, чтобы он был благоразумен. Она хотела, чтобы всё было по-прежнему, с горестью подумала она, и её губы задрожали, пока она сдерживала внезапный прилив слёз. Она просто хотела, чтобы всё было так, как было раньше. — Ты делаешь меня несчастной. Ты делаешь несчастным себя. Ты не добиваешься того, чего хотел, Драко. — И чего ты пытаешься этим добиться, Гермиона? Ещё больше страданий? Я не собираюсь менять своё мнение, так что всё, что ты делаешь, — это растягиваешь всё. Делаешь больнее, чем нужно. — Он глубоко вздохнул и опустил предплечье чуть ниже, упираясь им ей на ключицы. — У многих людей, которые любят друг друга, ничего не получается. Если двое любят друг друга, это ещё не значит, что они созданы друг для друга. Иногда выходит наоборот. Он говорил так, словно цитировал что-то наизусть; что-то, что он вбивал себе в голову до тех пор, пока почти — но не до конца — не поверил в это. Его голос был монотонным, и он снова отвёл от неё глаза, не в силах выдержать её пристальный взгляд. — Тебе нужно забыть об этом, Гермиона. Я не собираюсь менять своё мнение. Просто забудь об этом, чтобы мы оба могли жить дальше. — Ты засранец, — огрызнулась Гермиона, её губы всё ещё дрожали, а глаза щипало от слёз, которые она отказывалась проливать. — Нет. На самом деле, я ещё не начал вести себя как засранец, Грейнджер, — ледяным тоном процедил Драко, сильнее сжимая пальцами её запястья и заставляя её вскрикнуть, когда это движение больно отдалось в её плечах. — А ты бы хотела, чтобы я начал? — спросил он, как будто спрашивал, не хочет ли она чашечку чая, и она состроила ему гримасу, съязвив в ответ. — Это было бы предпочтительнее, чем быть таким пропащим, хандрящим, монотонным болваном, каким ты себя сейчас ведёшь, — огрызнулась она и неловко ударила его голенью по повреждённой ноге. — Мерлин, Гермиона, прекрати это! — Тогда перестань быть ужасным, подлым мерзавцем! — Оставь меня в покое, и я это сделаю, — прорычал он, и Гермиона изогнулась в его объятиях, её плечи свело судорогой, а пальцы пронзила острая боль. Она выругалась и попыталась наступить ему на пальцы, а он рассмеялся над её попытками, издав отвратительный звук, как Малфой в давно минувшие времена, что привело её в ещё большую ярость. — Отпусти меня, засранец! — Нет, — усмехнулся Драко, его глаза были холодными, яростными и уязвлёнными одновременно. — Я ненавижу тебя! — выдавила из себя Гермиона, и Драко фыркнул на её сердитую, заикающуюся бессвязность. — Ты хотела, чтобы я был засранцем, Гермиона. Что ж, мне охуенно хорошо быть таким. — Я не знаю, зачем ты это делаешь! — прошипела она, переполненная разочарованием. — Это не имеет никакого смысла; это делает меня более несчастной, чем когда-либо могло быть зрелище того, как тебя отправляют в Азкабан. Лицо Драко стало пустым и жёстким, а его глаза на белом лице казались суровыми и ядовитыми. — Ты не имеешь права так говорить, когда никто из тех, кого ты любишь, никогда не попадал в Азкабан. Ты не представляешь, каково это — видеть, как того, кого ты любишь, уводят туда гнить. А я знаю. Я видел, как мой отец… — О, не смей использовать это, чтобы заткнуть меня! Не смей! Это совершенно другая ситуация! Твой отец… — Вышел из Азкабана полубезумным! Таким сумасшедшим, что отрубил мою чёртову руку! И моя мать плакала почти каждый день, когда он был там. Она была в отчаянии. Она до сих пор не оправилась от… — Я не твоя чёртова мать! — Нет, не мать. Ты просто ёбаная грязнокровка, — выплюнул Драко, и Гермиона задохнулась от горячей, бездумной ярости, вырываясь, пытаясь высвободиться, чтобы дать ему пощёчину за это. Он знал, что для неё значило это слово — «Грязнокровка». Чёрт возьми, он видел эти шрамы и чертовски прекрасно понимал, что она чувствовала из-за них, и всё равно бросил ей это в лицо. Что ж, если он попытается причинить ей боль, она отплатит ему тем же, подумала она, пытаясь высвободить руки, но безуспешно. Так или иначе, она причинит ему за это жуткую боль. А потом его рука, которая всё ещё лежала чуть ниже её горла, во время её борьбы скользнула вверх, и Гермиона, не задумываясь, поджала подбородок, чтобы впиться в неё зубами; достаточно сильно, чтобы прокусить кожу. Драко вскрикнул и отдёрнул руку, его хватка на её запястьях ослабла настолько, что она смогла их высвободить. — Ты ублюдок! — зашипела на него Гермиона, замахиваясь, чтобы влепить ему пощёчину. Драко поймал её за запястье, и она отвесила ему пощёчину левой рукой; не так сильно, как могла бы правой, но всё же достаточно сильно, чтобы раздался резкий звук, а его щека покраснела. Он зашипел от боли и отступил на шаг. Покрасневшая щека темнела в тусклом свете, проникавшем через дверь с жалюзи, выражение лица было потрясённым, её вытянутая рука всё ещё была зажата в его слишком сильной хватке. Она впилась в него взглядом. — Ты ублюдок. — И затем выражение её лица изменилось. — Ты знаешь, насколько… Как ты мог такое сказать? Драко молча уставился на неё, прижав свободную руку к щеке, на его лице не было ни капли извинения или даже сожаления, и она действительно ненавидела его. Гермиона вздёрнула подбородок и голосом, полным горячего презрения, произнесла: — Ну, ты просто ёбаный трусливый Пожиратель Смерти, убивающий детей. Как тебе это? А потом она увидела, как изменилось его лицо, всё его поведение, и она подумала, что раньше он был в ярости, но это… Это была ненависть. Настоящая ненависть, и Гермиона поняла, что Драко никогда по-настоящему не ненавидел её до этого момента. Она отшатнулась от него, широко раскрыв испуганные глаза, и с внезапной паникой подумала, что, возможно, зашла слишком далеко, пиздецки далеко, но было уже слишком поздно. Нельзя просто взять такие слова назад. Драко толкнул Гермиону спиной к полкам в кладовой, заставив её потрясённо ахнуть, а затем почувствовала острую боль в сломанных рёбрах и плечах. Он пересек небольшое пространство между ними с холодным взглядом, жилы на его шее напряглись, а губы искривились в усмешке, и на одну головокружительную секунду Гермионе показалось, что он собирается убить её в кладовой, и какая-то часть её сознания нашла эту мысль до истерики смешной. А потом его голова наклонилась к ней, и он поцеловал её. Поцеловал её. Губы Гермионы инстинктивно приоткрылись, когда его рот встретился с её губами, грубыми и твёрдыми — ледяными, полными ненависти и гнева, как если бы он пытался причинить ей боль. Рука Драко запуталась в волосах Гермионы и дёрнула их, пока не ощутила боль в коже головы, заставив её ещё сильнее запрокинуть лицо, прикусив нижнюю губу, скользнув по ней скользким и горячим языком. Гермиона заскулила от боли, но её руки легли Драко на плечи, пальцы сильно впились в них и притянули его к себе, целуя в ответ так же грубо, так же страстно. Это было лучше, чем бесстрастие, лучше, чем говорить друг другу ужасные вещи, лучше, чем ужасная пропасть, протянувшаяся между ними. Это было беспорядочно, неистово и яростно, их зубы клацали, а Драко продолжал дёргать её за волосы, пока у неё не заболела голова, но всё равно это было лучше, чем раньше. Несмотря на боль, смешанную с удовольствием, это было потрясающе приятно, и Гермиона выгнулась навстречу Драко. Она обхватила ногой его бедро, так что края полок впивались в неё от плеч до бёдер. Его правая рука обхватывала её за талию, и она чувствовала, как его член прижимается к ней — твёрдая, горячая выпуклость, спрятанная в его джинсах. Она оторвалась от него, чтобы перевести дыхание, и её бедные, измученные рёбра запротестовали, и Драко тоже, его серые глаза засеребрились жадностью, когда он, взяв её за волосы, притянул её губы к своим. Это было больно, и на глаза Гермионы навернулись слёзы. Она оторвала свои губы от его. — Не делай этого! — задыхаясь, простонала она, прижимая руку ко рту. — Иди нахуй, — прорычал он и, убрав её руку от рта, снова поцеловал. Но он отпустил её волосы, почти нежно проведя рукой по пушистым, растрёпанным локонам, и Гермиона вздрогнула, когда в животе у неё вспыхнул жар, а лоно сжалось от возбуждения, и этот маленький жест посреди его гнева вызвал в ней трогательную благодарность. Драко запечатлел влажные, посасывающие поцелуи в уголке её рта, на подбородке, уткнулся носом в ухо и провёл по его раковине кончиком языка, и Гермиона вздрогнула, а по спине пробежали восхитительные мурашки. Затем Драко сильно прикусил мочку её уха, и покалывающее удовольствие Гермионы сменилось недолгим приступом боли. И каким-то образом это сделало всё лучше. Сочетание боли и удовольствия усиливало каждое прикосновение, заставляя Гермиону вздрагивать, стонать и таять, когда желание горячей спиралью разливалось у неё в животе и делало её такой влажной, что бельё промокало насквозь. Она зарылась рукой в белокурые волосы Драко и попыталась запутаться в них пальцами, другой рукой ухватилась за его плечо, приподнялась на цыпочки и завладела его ртом. Он был таким горячим, и его рука крепко обнимала её, и он издавал тихие, сердитые, полные желания звуки, когда она попыталась обвиться вокруг него, посасывая его язык и двигая бёдрами навстречу ему. Он был таким злым, таким грубым, и Гермиона чувствовала себя беспомощной перед его эмоциями. Однажды, когда она была ребёнком, на морском побережье бурлящая волна утащила Гермиону под воду; её потянуло вниз, и она закачалась, как тряпичная кукла, лёгкие разрывались от нехватки воздуха, голова кружилась. Сейчас она чувствовала себя почти так же. За исключением того, что Драко доставлял ей удовольствие, а не пытался утопить, смутно подумала она, жадно хватаясь за него пальцами. Ей казалось, что она могла бы целовать его вечно, даже когда в этом поцелуе было столько же ненависти и боли, сколько и удовольствия. Гермиона откинула голову назад, когда Драко прервал их поцелуй и уткнулся носом ей в шею, бормоча тихие, неразборчивые слова. Её пальцы зарылись в его волосы, когда она застонала от щекочущего удовольствия от прикосновения его губ к её горлу, и она расслабилась настолько, насколько могла, не упав. — Ненавижу… ёбаная сука… Она уловила слова, слетевшие с его губ, и внутри у неё неприятно всё перевернулось. Гермиона больше не злилась по-настоящему; она растворилась в ощущении его прикосновений, поцелуев, впитывая их и желая большего. Её гнев куда-то испарился в изысканном хаосе дёрганий за волосы, укусов и грубых поцелуев. Но Драко всё ещё кипел от злости, всё ещё кипел от ярости и срывал её на ней самым непонятным образом. Гермиона хотела, чтобы он не злился. Она хотела… — Прости, — прошептала она, и Драко зарылся лицом в изгиб её шеи и массу волос, его плечи напряглись под её успокаивающими руками. Он горячо выдохнул, а её кожа покрылась мурашками. — Иди нахуй, — прохрипел он. — Ты назвала меня детоубийцей. Ты снова использовала это против меня. Ты не можешь, блядь, извиняться за это и ожидать, что всё будет хорошо. Гермиона почувствовала, как её охватывает стыд, её лицо заливает румянец, а сердце бешено колотится. — Ты назвал меня грязнокровкой! — И это правда, — бессердечно огрызнулся он, и она вздрогнула, как будто он ударил её. — А ты не убивал детей? Не ты ли отдал их Фенриру, чтобы он сотворил с ними бог знает какие невообразимо ужасные вещи, прежде чем убить? — Я ненавижу тебя, — тихо сказал он, и, Мерлин, Гермиона подумала, что они сказали друг другу, что ненавидят друг друга едва ли не больше, чем когда-либо говорили, что любят друг друга. Она чувствовала тошноту и слабость, и когда Драко, вместо того чтобы отстраниться, как она ожидала, поцеловал её снова, ей стало только хуже. Его рука пробежала по её груди через рубашку, скользнув по тому месту, где под лифчиком выступали соски, и послала острую боль прямо в её лоно, заставляя её влажную плоть сокращаться и ныть от потребности в прикосновениях. Она невольно застонала, и он слабо поцеловал её в губы, глядя ей в глаза, и на его губах появилась невесёлая улыбка. О боже, это уже было нехорошо. Вот только Гермиона не сделала ни малейшего движения, чтобы отстраниться. Как бы это ни было противно, она хотела этого, она жаждала этого. Драко просунул руку между их телами и сильно прижал её к бугорку через джинсы. Длинные пальцы совершали круговые движения, ладонь скользнула так, что тыльная сторона ладони потёрлась о шов её джинсов, и тело Гермионы отозвалось волнами острого, отчаянного возбуждения, хотя она чувствовала себя раскрасневшейся, ужасно нездоровой. Драко целовал её в губы, ритмично надавливая рукой на чувствительное место; это были не страстные поцелуи, а короткие, горячие поцелуи с открытым ртом, его язык проникал в её рот, заставляя её скулить и желать большего. Гермиона схватилась за края полок, и банка с чем-то упала на пол со звуком бьющегося стекла, на который они оба не обратили внимания. Она была так близко, так близко от него, касающегося её через джинсы, и она бесстыдно двигалась в такт руки Драко, громко постанывая — слишком громко, но она была слишком погружена в ощущения, которые он вызывал в её теле, чтобы помнить, где они были. А затем Драко убрал руку у неё между ног, и Гермиона жалобно заскулила в знак протеста, хватаясь за него, за его руку, пытаясь снова прижать её к своему клитору, возясь с пуговицей на своих джинсах и расстёгивая её, направляя его руку под бельё. — Нет, — прорычал он ей на ухо, и она, задыхаясь, уступила, одного этого слова было достаточно, чтобы она растаяла. Драко вырвал свою у неё свою руку и обхватил её горло, имитируя удушение. Гермиона чувствовала, как бьётся её пульс под рукой Драко, и ощущение того, что он вот так держит её… зная, что может причинить ей боль, если захочет… было странным, сильным, возбуждающим. Она беспомощно застонала, когда его язык дразняще легко коснулся её языка, а затем его пальцы обхватили её горло и начали медленно сжиматься. Что он делал? Он не собирался?.. «Убийство в кладовой», — снова ошеломлённо подумала она, и кровь тяжело и медленно застучала у неё в ушах, когда его хватка начала усиливаться. Дрожь страха пробежала по телу Гермионы, и она попыталась застонать, но его хватка сдавила ей горло. — Дра-а-а… — Гермиона, казалось, не могла произнести ни слова из-за того, что его рука так крепко сжимала её горло, и у неё закружилась голова; её лёгким не хватало воздуха. И всё же её тело пульсировало и жаждало его ещё сильнее, чем раньше, и она застонала от желания, а её бёдра непроизвольно дёрнулись вперёд, когда его язык медленно скользнул по её приоткрытым губам. Гермиона была слишком занята, пытаясь восстановить дыхание, чтобы ответить на поцелуй, но каждое прикосновение его языка заставляло её трепетать и желать его. — Пожалуйста… Мне нужно… нужно… — умоляла она, изнывая от желания, чтобы он просто сорвал с неё штаны и трахнул, и Драко ухмыльнулся. — Прикоснись к себе, — прошептал он ей на ухо, это было высокомерное требование, и его пальцы судорожно сжались на её горле. Гермиона испытала внезапный момент совершенной ясности. Прикоснись к себе. Эти слова эхом прозвучали в голове Гермионы, и она замерла, внезапно увидев их обоих, как будто была сторонним наблюдателем, а не была зажата в хватке Драко, с трудом переводя дыхание. Они вдвоём находились в кладовой, прислонившись к полкам с консервами и хлопьями, и Драко душил её, пока она скулила и пыталась умолять его лишить её чёртовой девственности. Здесь, сейчас, вот так, после того как они только что сказали друг другу, как сильно ненавидят друг друга, наговорили ужасных вещей. Боже, что же она делает? О чём она думала? — Др… Драко… пожалуйста. Гермиона толкнула его в грудь, пытаясь убрать его хватку, снова и снова думая о том, как это мерзко, низко и неправильно. Это было не в её стиле. Не так она хотела заняться сексом в первый раз. О боже, она даже не наложила «Оглохни», когда они вошли — любой, кто зашёл бы на кухню, мог бы их услышать. — Драко! — выдохнула она и сильно ударила его по груди. — Прекрати! Он ошеломлённо моргнул, всё ещё охваченный пьянящим вожделением, в котором Гермиона тоже потерялась мгновение назад, но его пальцы ослабли на её горле. Она оттолкнула его от себя, отчаянно пытаясь подтянуть джинсы, дыхание отдавалось хрипом в ушах, а сердце колотилось, как у испуганного кролика. «Что я делаю?» — в панике спросила она себя. Она не понимала этой ситуации; она не понимала, что только что произошло. Это было совершенно не похоже на то, что Гермиона когда-либо испытывала, и она была в ужасе от того, что они делали. Тем, что могло бы случиться, если бы она вовремя не пришла в себя. — Гермиона. Драко произнёс это таким голосом, словно пробуждался ото сна, и она задрожала от желания и страха, которые усилились до тошноты. — Что мы делали? — снова отчаянно спросила Гермиона, уставившись на Драко безумными глазами, в то время как её рука бессознательно потянулась к горлу, касаясь нежной кожи. Она была в панике, её разум затуманился от вожделения и кислородного голодания, дыхание обжигало горло, а рёбра болели при каждом вдохе. Драко просто смотрел на неё. Просто смотрел, выглядя таким же ошеломлённым, как и она сама. Его губы припухли от поцелуя и потемнели в тусклом свете, приоткрывшись от потрясения и растерянности, а волосы падали ему на глаза. Он всегда выглядел так ужасно, ужасно великолепно, и Гермиона почувствовала, как её охватывает жгучее желание, которое теперь, когда оно было нежеланным, вызывало у неё только тошноту и отвращение. Она была в отчаянии и готова была расплакаться, но её предательское тело всё ещё трепетало от желания к Драко. Гермиона ненавидела это отсутствие контроля, ненавидела тот факт, что не могла просто заглушить чувства, которые вспыхивали между ними. Что они делали? Она бесцельно провела рукой по волосам, в голове проносились бессвязные обрывки мыслей, пытаясь понять, что произошло. Как они перешли от ненависти, от презрения друг к другу к… что они делали? Гермиона чувствовала себя грязной, каким-то образом запятнанной. — Ты… ты… почему? — спросила она его дрожащим и резким голосом. Но она не могла винить его за всё это, и мысленно повторяла вопрос: почему она позволила ему это сделать? Почему ей это нравилось? Почему, почему, почему? Драко провёл рукой по волосам, неуверенно отступая в другой конец узкой кладовой и уставившись на неё, его серые глаза были ошеломлены и полны того же страдания и непонимания, что и у Гермионы. — Я… я… блядь… Я сделал тебе больно? — спросил Драко, ошеломлённый такой возможностью; беспокойство и страх за неё смешивались с другими эмоциями на его лице, и Гермиона не могла смотреть на него. После всего, что произошло, она не могла смотреть на Драко и видеть его ужас при мысли о том, что он причинил ей боль. Зачем он это сделал, если сама мысль об этом так его огорчила? — Да, — сказала она и имела в виду не только болезненность на шее, которая, скорее всего, перерастёт в синяки, но и всё остальное. Как он её назвал. Что он заставил её чувствовать. Как он — как она позволила ему — отнял у неё всё, что она считала Гермионой Грейнджер, и превратил её в безмозглое, хнычущее ничтожество, осознающее только беспомощную нужду и его ненависть. Она не сказала ему, что какое-то время было так хорошо просто забыть обо всём. Это было похоже на прорыв плотины, и Гермиона упивалась тем, как справлялась со своим гневом, была полна ненависти и ярости, срывалась и пыталась причинить ему боль, ненавидела его прикосновения и жаждала их ещё больше… Мерлин, что они делали друг с другом? Это было безумие. Её сердце стучало, как молот, по рёбрам, когда она смотрела на Драко с горящими от стыда щеками. — Ты… с тобой всё в порядке? — спросил он нерешительно, выглядя нехарактерно уязвимым; молодым и потерянным, понятия не имеющим, что делать. — Нет, — прошептала Гермиона, — нет, со мной не всё в порядке. Она закрыла лицо руками и попыталась дышать медленно, чтобы успокоить бешено колотящиеся разум и сердце. Гермионе было всё равно, что он воспринял её слова как намёк на то, что с ней не всё в порядке физически, что он ранил её — она была слишком поглощена растущим отвращением к себе. Рука Драко легко коснулась её плеча, и Гермиона вскинула голову и отпрянула от него, широко раскрыв глаза и подняв руки, чтобы оттолкнуть его. Горе и чувство вины отразились на лице Драко, и он отдёрнул руку, сжимая пальцы, а Гермиона не могла отвести взгляд от этого. Его рука с длинными изящными пальцами и нежной гладкой кожей ладони производила впечатление созданной для тонкой, точной работы, а не для грубой силы, и всё же она была обманчиво сильной. Очевидно. Гермиона снова коснулась своего горла, опустив взгляд на ноги, её яркие носки казались тёмными в маленькой полутёмной комнате. Было больно, когда Драко душил её и ненавидел, и всё же какая-то часть Гермионы наслаждалась чувствами, которые он вызывал. — Я… Ты этого не хочешь, — сказал Драко так тихо, что Гермионе пришлось напрячь слух, чтобы разобрать слова, и она прорычала «нет», даже зная, что это ложь. Она хотела этого. Но она не могла признаться в этом вслух — она едва могла признаться самой себе. — Ты не хотела… Ох. Ох, блядь. Я думал, ты… Я не знал. Клянусь, я не… блядь. Блядь, прости меня. Драко, прихрамывая, попятился от неё, прижимаясь к полкам с другой стороны кладовой, как будто пытался оказаться как можно дальше от Гермионы, его лицо побледнело от ужаса. Она посмотрела на него, сбитая с толку силой его реакции. Неужели он действительно думал, что Гермиона была бы довольна тем, что только что произошло? Что она была бы счастлива от заявлений о ненависти и презрении, а также от их взаимного безумия? А затем ужас отразился на лице Гермионы, когда она осознала, что заставила Драко думать о том, что он натворил. — Нет-нет, я не это имела в виду. Ты не… Я… — Она посмотрела на свои руки, теребя пальцами нитку на подоле рубашки. — Я сказала «прекрати», когда я… хотела, чтобы ты остановился. Ты не принуждал меня. Последние два слова она произнесла тихим, смущённым голосом, и Драко прерывисто выдохнул, закрыв глаза. Как ни странно, ей захотелось подойти к нему, погладить по волосам и успокоить его, сказать, что всё в порядке и всё будет хорошо, и тогда всё вернётся на круги своя; они будут счастливы вместе, и, по крайней мере, какое-то время всё будет хорошо, и невозможное станет возможным. Она коротко рассмеялась, и Драко бросил на неё обеспокоенный взгляд. — Гермиона… — Нет. Нет, я сейчас не могу. Я не могу. Она закрыла глаза и попыталась думать о чём-нибудь успокаивающем. Дождливый день с хорошей книгой. Смех Гарри. Улыбка матери. Запах свежескошенной травы. Неловкие, но крепкие объятия Рона. Гермиона чувствовала себя так же, как после их с Драко первого поцелуя, только намного хуже. Сбитая с толку и напуганная ситуацией и собственными предательскими чувствами, она хотела спрятаться в уединённом убежище своей спальни. Она резко открыла глаза. Ей нужна была волшебная палочка, чтобы она могла уйти. Убежать. — Гермиона! — рявкнул на неё Драко, и она поняла, что начинает учащённо дышать, лихорадочно оглядываясь в поисках своей палочки. Она стояла как статуя, её глаза изучали тёмный пол, руки беспомощно свисали по бокам. — Где моя палочка? — Её голос сорвался, и по щекам потекли слёзы. — Моя палочка! Драко схватил её за руку и слегка встряхнул. — Гермиона. Успокойся. Она резко повернула голову и уставилась на него; теперь он был спокойнее, снова держал себя в руках, а она огорчалась всё больше и больше. Её дыхание превратилось в судорожные всхлипывания, от которых рёбра пронзила боль. Она стряхнула с себя руку Драко. — Моя палочка, где моя палочка? Где она? — Гермиона повторяла это снова и снова, слёзы застилали ей глаза. Она упала на колени, шаря руками по полу кладовой в поисках своей волшебной палочки. В голове у неё всё плыло перед глазами. Она просто хотела поговорить. Просто хотела, чтобы Драко понял, что всё может обернуться хорошо. Что будущее может быть совсем не таким ужасным. Что то, что у них было, того стоило. Что в любом случае важно настоящее, а не отдалённое будущее. Гермиона просто хотела поговорить. Чтобы всё исправить. Чтобы всё стало лучше. Чтобы Драко понял. Но она сделала только хуже. Всё пошло так, так неправильно, и она ничего не понимала. Она больше ничего не понимала. Она не понимала, что только что произошло, и это казалось таким неправильным, но в то же время таким приятным, и ей стало противно, она почувствовала отвращение к самой себе. Это была не она. Гермиона Грейнджер не совершала таких ужасных, сбивающих с толку, извращённых поступков. И они ей определённо не нравились. Что с ней было не так? — Гермиона. Пожалуйста, не надо. Пожалуйста. Голос Драко прервал размышления Гермионы, и она с унижением осознала, что бормотала все свои бессвязные мысли вслух. — Я не такая, — пробормотала она, пытаясь что-то возразить, и Драко обнял её. У неё не было сил сопротивляться. Он притянул её к себе и неловко посадил к себе на колени, крепко обхватив руками. — Всё в порядке, Гермиона. Всё нормально. Просто… успокойся. Всё в порядке, Гермиона. Она недоумевала, как Драко мог говорить, что всё в порядке, когда было совершенно очевидно, что это не так. Её голова опустилась ему на грудь, и он погладил её по волосам, когда Гермиона расслабилась и разрыдалась. Драко продолжал уверять её, что всё в порядке, тихим, неловким голосом, и ей хотелось верить ему. Она отчаянно хотела верить ему. Но она этого не сделала. Гермиона сжала губы и подавила рыдания, вытирая слёзы и заставляя себя дышать медленнее. — Ты был прав, — сдавленно произнесла она, вырываясь из объятий Драко. Как бы ей ни хотелось, она не могла оставаться там вечно и предаваться ложному комфорту. Время не могло стоять на месте; в конце концов, ей придётся смириться с ситуацией и с тем, во что она превратилась. — Что? — спросил Драко, вставая рядом с ней, и они оба стояли, глядя друг на друга, и небольшое расстояние между ними казалось нескончаемым и удушающе близким. Чёлка Драко, как всегда, падала ему на глаза, и Гермиона подавила желание протянуть руку и убрать её с его лица. Его глаза в тусклом свете казались ясными, как сланец, а выражение лица было более искренним, чем когда-либо за последние дни; на нём читалась нескрываемая грусть, которая только усугубляла страдания Гермионы. Воздух был неподвижен, и Гермионе казалось, что она балансирует на самом краю пропасти. — Ты был прав, — повторила она со спокойным оцепенения. — Я оставлю тебя в покое. Гермиона могла оставить свою палочку — она ей была нужна только для того, чтобы избавиться от следов, которые Драко оставил на её горле, и у неё была водолазка, чтобы спрятать их. Она могла бы спуститься и поискать её позже, когда выплачется так, что у неё заболят носовые пазухи, а глаза наполнятся кровью. Драко посмотрел на неё так, словно хотел помешать ей уйти, когда она, шаркая, направилась к двери кладовой, краем глаза наблюдая за ним. Но при воспоминании о том, что они только что сделали — наговорили друг другу непростительные слова, — одного взгляда было недостаточно, чтобы заставить Гермиону передумать. Она не смогла бы остаться, если бы он только не назвал ей вескую причину. Она не могла вынести, чтобы то, что они совершили, повторилось. Вся эта ненависть, переросшая во что-то иное, беспокоила её, заставляла чувствовать себя неправильно. Гермиона не ожидала, что Драко попросит её не уходить; в конце концов, именно он положил всему конец. Но она не могла избавиться от отчаянной надежды, что он остановит её и скажет что-нибудь, что каким-то волшебным образом сгладит весь этот хаос, замешательство и обиду. Гермиона открыла дверь, и свет залил кладовую, а когда она оглянулась на него, он открыл рот, словно собираясь заговорить. Она застыла, чувствуя, как от волнения у неё сводит живот, а сердце бешено колотится. Драко снова закрыл рот и молча смотрел ей вслед.

~***~

— Что ты делаешь? — обеспокоенно спросил Люпин, стоя в дверях столовой и склонив голову набок, наблюдая, как Драко пинком ноги захлопывает дверцу небольшого бара с напитками — в руках у него были полулитровые бутылки дешёвого огневиски. — Собираюсь выпить, — коротко ответил Драко, бросив на Люпина взгляд, который ясно говорил: «Отъебись». — Выпить, Драко? — спросил Люпин в своей раздражающе мягкой манере, на что Драко непонимающе посмотрел на него и коротко ответил: — Напиться, если быть точным. — Что-то не так? «О, я только почти задушил женщину, которую люблю, и превратил её в дрожащую развалину», — с горечью подумал Драко. — Нет. Вовсе нет, — небрежно ответил он, делая вид, что для него совершенно нормально, что его застукали за попыткой отнести три бутылки огневиски в подвал, чтобы в одиночестве осушить их до дна. Вообще-то, в последнее время для него не было ничего необычного в том, чтобы унести несколько бутылок в свою отгороженную комнату в подвале, но его не ловили до этого момента. Драко отчаянно хотелось выпить, и это сделало его беспечным; середина утра — не лучшее время для того, чтобы тайком напиваться. И вот теперь его поймали, и, несмотря на то, что он был совершеннолетним, такой человек, как Люпин, никак не мог оставить это без комментариев. — Я полагаю, ты взял три бутылки, э-э, случайно? Я уверен, ты хотел взять максимум одну, — предложил Люпин изящный выход из ситуации, но Драко проигнорировал его, покачав головой. — Нет. — Ты собираешься выпить так много огневиски? — недоверчиво спросил Люпин, и Драко пожал плечами, разглядывая бутылки, которые держал в руках. — Возможно, — коротко ответил он, выгнув бровь в сторону Люпина, как бы спрашивая, закончен ли допрос и может ли он теперь идти. Люпин продолжал с подозрением смотреть на Драко, и Драко подумал, как он выглядел. Наверное, как полное говно. — Мало того, что от такого количества спиртного ты можешь отравиться, так ещё и сейчас одиннадцать утра, Драко. Я не уверен, что это полезно для тебя… — Как интересно. И, разумеется, я не выпью всё это сразу, я же не идиот, — прорычал Драко, его терпение лопнуло от снисходительного, обеспокоенного тона Люпина. — Так зачем тебе нужно брать всё это с собой? На самом деле, почему бы тебе не выпить здесь, если ты вообще собираешься? — продолжил Люпин, придвигаясь ближе к Драко и устремляя на него такой пристальный взгляд, что Драко почувствовал себя неуютно. Какого чёрта Люпину понадобилось совать свой чёртов собачий нос туда, куда его не просили? — Я не обязан, блядь, оправдываться перед тобой, Люпин. Ты мне не родитель и не друг, — выпалил Драко. Он не мог объяснить своё поведение, если только не хотел сказать, что планировал уединиться в своей комнате и пить, пока не кончится алкоголь. Он не думал, что это успокоит бывшего профессора. — Ты уверен, что тебе не о чем поговорить? — настаивал Люпин. — Тебя ничего не беспокоит? Я знаю, что мы не очень близки… — Мягко говоря, — перебил Драко, но Люпин проигнорировал его и спокойно продолжил: — Но если тебе нужно с кем-то поговорить, посоветоваться или просто быть выслушанным… Я был бы рад помочь. Драко сморщил нос и бросил на Люпина ледяной взгляд. — В этом нет необходимости. Как я уже сказал, я в полном порядке, просто мне хочется выпить. Они оба знали, что он лжёт, но по какой-то причине Люпин не стал развивать эту тему дальше. Драко был благодарен ему, по крайней мере, за это. — Ты знаешь, где я, если передумаешь, — предложил Люпин, когда Драко спустился по ступенькам в подвал. Драко холодно ухмыльнулся. — Поверь мне. Не передумаю. Некоторое время спустя две бутылки огневиски стояли нераспечатанными на шатком столике в маленьком, отгороженном уголке подвала Драко, третья бутылка была открыта и почти наполовину пуста. Драко держал в руках недопитый стакан огневиски, положив локти на стол, и пытался не обращать внимания на разговор Каркарова и его сопровождающих; по крайней мере, они разговаривали не по-английски. Ему было легче игнорировать их, когда он не мог понять, о чём они говорят. Драко отхлебнул из стакана, захрипев, когда дешёвый напиток обжёг ему горло. Доска для игры в «Скрэббл», которую подарила Драко Гермиона, лежала перед ним на столе, и он рассеянно уставился на буквы цвета слоновой кости. Драко до смерти надоела эта чёртова игра, но Гермионе она нравилась. Они так много играли в неё. Спорили, делились маленькими секретами, играли под столом; они оба играли плохо, но Гермиона неизменно выигрывала — и властвовала над ним. Драко хотелось снова поиграть в эту глупую игру, но он сомневался, что когда-нибудь сможет. Он не собирался так спорить с Гермионой, и уж точно не собирался переходить грань дозволенного, но она всё давила и давила, а потом, когда она назвала его детоубийцей, Драко потерял свою слабую связь с тем, что в последнее время считалось его здравомыслием. Он причинил боль Гермионе. Взял всё хорошее, что было у них обоих, и исказил это, запятнал жестокостью и ненавистью и заставил их обоих наслаждаться этим. Драко наслаждался подобными экспериментальными играми с болью с Панси — она хотела этого, просила об этом, и целью было доставить удовольствие, а не причинить боль. Гермиона не была похожа на Панси. Даже если бы Драко не был жесток и ужасен по отношению к Гермионе, Драко сомневался, что ей была бы приятна мысль, что дискомфорт может настолько усилить удовольствие. Гермиона наслаждалась этим, хотя и ненавидела его, и Драко видел, что впоследствии она ненавидела себя за реакцию своего тела. Ненавидела себя. Как будто чувствовала, что её предало собственное тело. Драко выпил ещё, рука машинально поднесла стакан к губам, когда он вспомнил её паническое отвращение, надеясь, что алкоголь вытеснит воспоминания из его головы, по крайней мере, на время. Он хотел… Он хотел, чтобы этого не случилось. Драко не хотел… Он не хотел причинять ей такую боль. Драко просто хотел, чтобы Гермиона перестала бегать за ним, перестала пытаться всё исправить; он не мог продолжать отказывать ей. Он был слишком слаб. Но было слишком много причин не быть с ней. У него закружилась голова, и он по-совиному моргнул, когда его стакан на мгновение едва не выпал из руки. Он нахмурился, когда с другого конца подвала донёсся смех. — Заткнись, — пробормотал он себе под нос и, вздохнув, откинулся на спинку стула. Было бы так легко вернуться к тому, что было у них с Гермионой. Это было так пиздецки соблазнительно. Но, в конце концов, мир был прав, а они были неправы. Все причины, по которым волшебное общество, семья и друзья Гермионы были против того, чтобы они были вместе, были правильными. Пожиратель Смерти, преступник, у которого нет будущего, он недостаточно хорош, у него слишком большой багаж… С ними всё было в порядке. Он выпил ещё. Драко добился того, чего хотел. Он причинил Гермионе достаточно боли, чтобы она больше не пыталась убедить его дать шанс их коротким, злополучным отношениям. Она не могла исправить то, что Драко непоправимо разрушил. Нетвёрдой рукой он плеснул ещё огневиски в свой стакан, и жидкость расплескалась через стакан и по столу. Он никак не мог быть доволен тем, чего достиг; он любил её. Но Драко подумал, что он должен, по крайней мере, испытывать какое-то мрачное удовлетворение от того, что между ними наконец-то всё закончилось. Гермиона теперь будет презирать его, и им обоим будет легче отпустить это и двигаться дальше, насколько это в их силах. Он хлебнул ещё огневиски, подавившись им. Оно размыло границы реальности и сделало всё немного более терпимым. Двигаться дальше — вот это была ёбаная шутка. Драко, несмотря на свой эгоизм, надеялся, что Гермиона сделает это, но он? Ему не к чему было двигаться дальше, не к чему было стремиться. Если бы они выиграли эту чёртову войну, Драко, скорее всего, мог бы рассчитывать на тюрьму, а затем на приятный опыт жизни без гроша в кармане и ожидающий остракизм со стороны волшебного общества. Если бы они проиграли, он был бы мёртв вместе с Гермионой и всеми остальными. Нет, послевоенное будущее не было радужным. Повезло, что Драко, вероятно, не проживёт так долго. Это была жуткая удача, если это вообще можно было так сказать, но это было всё, на что Драко мог рассчитывать. Он поставил стакан и с затуманенным взором убрал дрожащей рукой буквы и доску обратно в коробку. Он встал, доковылял до своей кровати и запихнул коробку со «Скрэббл» поглубже под неё, вместе с остальными играми, которые принесла ему Гермиона. С глаз долой, из сердца вон. Книги, которые Драко оставил на своём комоде, напоминали ему о ней при каждом взгляде на них; по крайней мере, он их мог читать. Было бы разумно просто читать их, а не прятать. По крайней мере, так он сам себе сказал. Он проковылял обратно к столу и взял свой стакан с огневиски, вглядываясь в глубину янтарной жидкости, а затем отхлебнул из него и снова наполнил стакан. «Самое время, — самоуничижительно подумал Драко, — сесть и напиться до беспамятства».

~***~

Гермиона вытерла заплаканное лицо кончиками рукавов и быстро провела пальцами по волосам, изучая своё отражение в зеркале. Нет, это не помогло — она всё ещё выглядела так, словно плакала навзрыд, вероятно, потому, что провела весь день за этим занятием. По крайней мере, водолазка, которую она достала из глубины ящика, скрывала небольшие синяки, оставленные пальцами Драко. Она вздохнула и расправила плечи, когда в дверь снова постучали, пытаясь улыбнуться. Она выглядела ужасно. — Войдите, — пригласила она, когда нетерпеливый стук повторился. Если бы кто-нибудь за дверью спросил, почему она так ужасно выглядит, Гермиона просто сказала бы, что ей нездоровится и она была расстроена после того, что произошло прошлой ночью на задании. Близость смерти потрясла бы любого, особенно в сочетании с травмами, которые она получила. — Гермиона? — Джинни просунула голову в дверь, её рыжие волосы, распущенные и подколотые заколкой, рассыпались по плечам. Гермиона всегда мечтала о красивых, послушных волосах, как у Джинни. Девушка проскользнула в комнату, тихо прикрыв за собой дверь. Она даже не стала дожидаться, пока Гермиона поздоровается, прежде чем начать. — С тобой всё в порядке? Ты не спустилась на ужин, и мама нашла твою волшебную палочку в кладовой, внезапно. Она послала меня наверх, чтобы я вернула её, но… Джинни бросила на Гермиону обеспокоенный, испытующий взгляд, прищурив глаза, когда увидела, как выглядит Гермиона. — Но я бы всё равно поднялась. По словам Люпина, этим утром Малфой исчез в подвале с таким количеством огневиски, что хватило бы на то, чтобы свалить гиппогрифа, а мама нашла твою палочку, а ты не спустилась на ужин, и Не… — Джинни… Гермиона прервала ведьму, в её голосе звучало усталое предостережение, когда она отвернулась от неё, пытаясь скрыть свои опухшие глаза и красные щёки, и провела пальцами по волосам. Драко пьёт? Боже, это было не так уж удивительно, после того, что произошло этим утром. Гермионе почти захотелось раствориться на дне бутылки, но она знала, что это ничего не исправит, а только отсрочит неизбежное. Столько огневиски, чтобы завалить гиппогрифа? Ха. Гермиона с неожиданной злобой подумала, что, возможно, похмелье заставит Драко чувствовать себя так, словно у него раскалывается череп. Драко заслуживал того, чтобы чувствовать себя ужасно после того, что произошло. За то, что сказал и сделал. Рука Гермионы непроизвольно потянулась к горлу. Он не заслуживал не испытывать на себе последствий алкогольного опьянения. — Я волновалась, что, может быть, между вами что-то произошло? — Джинни осторожно подошла к Гермионе и протянула ей палочку. — Спасибо, Джинни, — пробормотала она, забирая её. По крайней мере, теперь она могла залечить синяки на горле и снять эту нелепую шерстяную водолазку, от которой у неё чесалась вся кожа. — С тобой всё в порядке? — спросила Джинни, а Гермиона повертела в руках палочку, пожимая плечами и смотря на неё в ответ. — Я просто… устала. Эта миссия отняла у меня много сил. Джинни скептически приподняла бровь и скрестила руки на груди. — Даже не пытайся притворяться, Гермиона. Я вижу, что ты плакала, и я не так равнодушна ко всем этим доказательствам, как парни. Она начала перечислять свои наблюдения, загибая пальцы. — Во-первых, я знаю о вас с Малфоем и о том, что всё и так уже не в порядке. Во-вторых, он сбежал в подвал и напился до потери сознания. В-третьих, ты тоже пряталась весь день. И, в-четвертых, в кладовой была найдена твоя палочка, и, в-пятых, за ужином Невилл пытался осторожно спросить, не видел ли тебя кто-нибудь и всё ли с тобой в порядке. И когда я загнал его в угол после ужина, он признался, что пошёл на кухню перекусить и услышал, как вы с Малфоем спорили. Джинни бросила на Гермиону торжествующий взгляд, очевидно, ожидая, что Гермиона выложит всё, но Гермиона была слишком зациклена на том, что только что рассказала Джинни. Кровь отхлынула от лица Гермионы, а затем прилила обратно. О нет. О нет, кто-то подслушал их — Невилл слышал их. Но как много он услышал? Она была слишком напугана, чтобы спросить. Что, если он пробыл там достаточно долго, чтобы услышать их… её стоны и всхлипывания, а потом и её слёзы? Нет, он не мог слышать, как она плакала, по крайней мере, в этом Гермиона была уверена; если бы Невилл услышал её рыдания, он бы не смог удержаться и не ворвался к ней, чтобы убедиться, что с ней всё в порядке. Но он всё равно мог услышать что-то из их… Гермиона не знала, как это назвать. Она отступила назад и опустилась на кровать, лицо пылало от унижения, а ладони были липкими от нервного пота. — Что он сказал? — Невилл? — Да, Невилл. Правда, о ком ещё я могла спросить? — Он сказал, — начала Джинни, а затем, очевидно, процитировав слова Невилла, продолжила: — «Я слышал, как она спорила с Малфоем, и у неё был ужасно расстроенный голос. Я собирался посмотреть, всё ли с ней в порядке, но потом…» — И тут Джинни сказала: — Он замолчал, покраснел как свекла и, заикаясь, пробормотал: «Не могла бы ты просто проверить, всё ли с ней в порядке? Я не хочу… Ну, ты же девушка. У тебя лучше…» И тут он, запинаясь, замолчал и умчался прочь. Бедный Невилл, он всё ещё такой неуклюжий. Джинни шумно выдохнула и плюхнулась на кровать рядом с Гермионой, которая продолжала смотреть на свою палочку, которую рассеянно вертела в руках. Невилл, очевидно, услышал достаточно, чтобы смутиться, и Гермиона почувствовала себя более униженной, чем когда-либо в своей жизни. Знать, что кто-то из её друзей слышал её, да ещё таким образом. Ей захотелось провалиться сквозь землю или вообще перестать существовать. Как она вообще могла встретиться с ним лицом к лицу? — Итак, — прервала Джинни личное унижение Гермионы. — Ты собираешься поговорить со мной о том, что случилось, или велишь мне уйти, как ты сделала в прошлый раз, когда речь зашла о Малфое? — оживлённо спросила Джинни, и Гермиона бросила на неё испуганный взгляд; как смеет Джинни вести себя так, будто у неё есть право знать о личной жизни Гермионы? Гермиона не обязана была откровенничать с Джинни — это было не её дело, и ей не понравились нотки предвкушения в голосе Джинни. Она сказала ей об этом недвусмысленными выражениями, а затем скрестила руки на груди и отвела взгляд от ведьмы. — Просто оставь меня в покое, — сказала она, сердито повторяя настроение Драко, и подождала, пока Джинни встанет и раздражённо уйдёт. Вместо этого пальцы Джинни легли на плечо Гермионы, нежно обхватив его. — Я твоя подруга, Гермиона, верно? Я знаю, ты думаешь, что я любопытная стерва, но что-то не так, и я беспокоюсь о тебе. Я хочу помочь, если смогу, но я не смогу, пока ты не расскажешь мне, что происходит. Гермиона вздохнула, её раздражение рассеялось, когда она услышала искренность в её голосе. — Ты ничем не можешь помочь, Джинни. Я ценю, что ты хочешь помочь, но ты ничего не можешь сделать, — сказала Гермиона, добавив вполголоса: — Теперь уже никто ничего не сможет сделать. — Прости, — сказала Джинни после долгой паузы, и Гермиона кивнула. Нечего было сказать. — Ты хочешь, чтобы я ушла? — спросила Джинни через мгновение, и Гермиона пожала плечами, лениво проводя пальцами по резьбе, которая украшала её палочку, знакомые узоры успокаивали её. Было довольно приятно побыть не одной, если быть честной с самой собой. — Ты можешь остаться, если хочешь. Хотя я не лучшая компания. — Ничего страшного. Некоторое время они сидели молча, Гермиона снова и снова прокручивала всё это в голове. Размышляя о каждом слове, сказанном Драко, о каждом ужасном чувстве, которое она испытала. Она чувствовала себя несчастной, и единственная причина, по которой она не плакала навзрыд, заключалась в том, что рядом сидела Джинни. — Кингсли снова не повезло с премьер-министром-маглом, — вскользь сказала Джинни. — Очевидно, этот тупица чувствует себя более комфортно, пока Сам-Знаешь-Кто распространяет своё влияние, чем снабжать нас этими штуковинами, как их там… химическим нокаутирующим газом? Практичная, безличная тема возникла из ниоткуда, и Гермиона была на удивление благодарна за то, что можно было сосредоточиться на чём-то, кроме своих мыслей и собственных проблем. Это отвлекало, по крайней мере. — Да, газом. Кингсли просит его уже в четвёртый раз. Я не думаю, что премьер-министр изменит своё мнение. — Я не понимаю, почему бы нам просто не наложить «Империус» на этого глупого ублюдка. — Джинни! Мы не можем! — Отчаянные времена требуют отчаянных мер. И это наша лучшая надежда, чтобы успешно забрать чашу. Не то чтобы мы не пошли на компромисс в нашей… тактике… до этого. — Именно поэтому мы и не можем! — По какой-то причине Гермиона была настроена чрезвычайно решительно по этому поводу и, энергично жестикулируя, продолжила: — Мы и так позволили этой войне слишком сильно изменить нас. Мы позволяем запятнать себя, исказить то, кто мы есть и что мы готовы делать. Мы должны оставаться верными тому, за что мы всегда выступали, — тому, что правильно. Поступать правильно. Не делать ничего ради общего блага. Или мы закончим так же, как Сама-Знаешь-Кто! — Нам пришлось бы сделать что-то похуже, чем «Империо», чтобы стать кем-то хоть немного похожим на Сама-Знаешь-Кого, Гермиона, — возразила Джинни, и Гермиона необъяснимо почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. — Мы должны оставаться верными своим убеждениям! Мы должны… должны… Мы не можем позволить ему исказить всё хорошее. Я не позволю ему превратить нас в какое-то ужасное, омерзительное извращение, даже если это означает, что мы проиграем эту войну! — Гермиона… — Голос Джинни звучал растерянно и обеспокоенно, и Гермиона поняла, какой несвязной и расстроенной она, должно быть, кажется Джинни. Она сделала глубокий вдох и сложила руки на коленях, выдохнула и сделала ещё один вдох. Джинни с тревогой наблюдала за Гермионой, пока та дышала медленно и ровно, а затем Гермиона сморгнула слёзы и обрела дар речи. — Я просто… Я не хочу позволить ему отнять у нас то, что отличает нас от него. Мы хорошие. Мы не… Она уже и сама не понимала, о чём говорит, но в её голове всплыли воспоминания о пальцах Драко на её горле и его ненавистном голосе ей в ухо, когда она извивалась и хныкала, зовя его. Он исказил то, что было между ними. Превратил это во что-то, что сейчас Гермиона могла воспринимать только как извращение, и Гермиона позволила ему — ей это нравилось. Если бы Гермиона просто осталась верна себе, прислушалась к той своей части, которая говорила, что то, что они делают, неправильно и что это может закончиться только болью, и оттолкнула Драко, вместо того чтобы поцеловать его в ответ, тогда всё не обернулось бы так ужасно, чудовищно неправильно. Может быть, она сидела бы здесь и разговаривала с Драко, а не с Джинни. Но она позволила Драко превратить её в ту, кем она не была, в ту, кто, честно говоря, пугал её. Воспоминания о том, как она вела себя с Драко ранее, вызывали у Гермионы отвращение, и она не могла не ненавидеть его за то, что он так поступил с ней. — Я просто хочу быть той, кем была в начале войны, когда она наконец закончится. Я не хочу быть кем-то другим. Я хочу быть Гермионой Грейнджер, скучной всезнайкой, книжным червём, мечтающей о карьере в Министерстве Магии. Я не хочу всего того, что произошло, и всего, что произойдёт в будущем… Я не хочу, чтобы это меняло меня. — Гермиона, честно… Ты всегда останешься собой, как бы ты ни изменилась. — Я не хочу меняться. Я не хочу… Я просто хочу, чтобы всё было так, как было раньше. — Когда всё было по-другому? Всё никогда не было идеально. Могу поспорить, что никогда не было времени, когда ты была абсолютно счастлива и довольна тем, как обстоят дела. Всегда будут вещи, о которых ты сожалеешь, которые ты ненавидишь, которые ты хотела бы вернуть, или стереть, или забыть. Всегда будут происходить вещи, никак не зависящие от тебя, которые тебе не нравятся, но… перемены неизбежны, — с удивительной мудростью сказала Джинни. — Когда ты успела стать такой умной? — Вряд ли это умные слова, Гермиона. Это очевидно. Очевидно, что ничто не остаётся неизменным, и всё постоянно меняется. Это часть взросления и старения. — Это пугает меня. — Что случилось, Гермиона? — очень мягко спросила Джинни, и Гермиона точно знала, что Джинни имела в виду. Она уступила, сдалась почти с благодарностью, и всё выплеснулось наружу. Джинни слушала тихо и сочувственно, и было приятно всё это рассказать; это было всё равно что промыть рану. Гермиона рассказала ей, как развивались её отношения с Драко, рассказала о важных вещах, которые произошли между ней и Драко, хороших и плохих. Джинни время от времени задавала вопросы и реагировала соответствующим образом в нужное время. Она слушала, но не осуждала выбор Гермионы, и Гермиона ценила это больше всего на свете. Она не ожидала такого от Джинни. Не то чтобы Джинни поддерживала то, что Гермиона и Драко были вместе; на самом деле, она совершенно ясно дала понять, что считает Гермиону сумасшедшей даже за то, что она дала Драко второй шанс. Но если бы Джинни притворилась, что понимает интерес Гермионы к Драко, это было бы ложью, и Гермиона бы это знала. Откровенная честность Джинни была предпочтительнее. Но по большей части юная ведьма просто слушала. Единственный раз, когда она по-настоящему разозлилась, это когда Гермиона рассказала ей о том, что произошло тем утром на кухне, и Джинни настояла на том, чтобы увидеть следы, которые Драко оставил на горле Гермионы. Она исцеляла их трясущимися от гнева руками; губы побелели от напряжения, как будто она пыталась сдержать свои эмоции и не дать волю ярости. И, наконец, она глубоко вздохнула, откинулась назад и вновь погрузилась в беседу с Гермионой, пока им больше не было нечего сказать. — Что мне делать, Джинни? — Ты хочешь, чтобы я была честна? Ты хочешь услышать, что я на самом деле думаю, даже если это моё резкое мнение? Потому что я не думаю, что смогу быть вежливой, когда дело касается Малфоя. — Я хочу знать твоё мнение. Даже если оно будет неприятным. — Гермиона слабо улыбнулась, и Джинни ответила ей тем же, но её взгляд был напряжённым и серьёзным. — Я думаю, что Малфой — высокомерный, противный, ужасный засранец. Полный придурок. Он, вероятно, — определённо — совершал поступки, которые я никогда не смогла бы простить. И я не думаю, что он и близко заслуживает тебя, — горячо возразила Джинни, и Гермиона невольно поморщилась от презрения, прозвучавшего в её тоне. Она не рассказала Джинни, что Драко натворил, будучи Пожирателем Смерти; Гермиона обещала никому не рассказывать и сдержала своё обещание. Но она сказала достаточно, чтобы у Джинни сложилось представление о степени зла, причинённого Драко. А Джинни никогда не была из тех, кто легко прощает, — она была из тех, кто таит обиды, — поэтому Гермиону не удивила сила её неприязни к Драко. У Джинни не было причин прощать его, не было причин давать ему шанс. Джинни вздохнула и продолжила, уже спокойнее, с лёгким раздражением в голосе: — Но, с другой стороны, Малфой рисковал своей жизнью, спас Рона и тебя, и вообще был чертовски полезен с тех пор, как дезертировал. Так что я действительно верю, что он изменил свои взгляды. — Джинни помолчала, а затем с большой неохотой добавила: — Так что, полагаю, он не такой уж злой ублюдок. Не то чтобы я когда-нибудь скажу ему об этом. Но… вы двое… вместе… — Джинни поморщилась и вздрогнула. — Я не понимаю. И мне это совсем не нравится. Это… неправильно. Ты и Малфой? Фу. Это просто неправильно. Гермиона нахмурилась, глядя на свою подругу. Джинни всё поняла неправильно. Разве она не слушала Гермиону? Гермиона рассказала ей как о хорошем, так и о плохом. Итак, Гермиона была зла и расстроена на Драко, когда говорила об их отношениях, и, вероятно, она сосредоточилась на негативе, а не на позитиве, но Гермиона думала, что всё равно ясно дала понять, что, когда всё было хорошо, это было замечательно. Она рассказывала Джинни, каким неожиданно заботливым, добрым и милым может быть Драко; как хорошо они понимали друг друга. Она призналась, как сильно любила Драко, и что он тоже любил её, несмотря на то, как себя вёл, и если бы не эта чёртова война и не то, что Драко после этого предстанет перед судом, они, вероятно, до сих пор были бы счастливы вместе. По сути, они не были неправы. — Но мы были вместе. Это было… было… Я знаю, это кажется странным тебе, Джинни, Малфой и я. Но… он действительно заслуживает меня. Он не такой, каким хочет казаться. Он нечто большее. Если бы мы только могли разобраться во всей этой глупой, ужасной неразберихе. — Гермиона обхватила голову руками, её голос звучал приглушённо, когда она продолжила: — Мне больно, я зла и не знаю, чего я хочу, но… — Она несчастно посмотрела на Джинни. — Но я всё равно люблю его, Джин. — Ну, вот и ответ на твой вопрос, не так ли? — сказала Джинни и довольно самодовольно улыбнулась. Гермиона моргнула, сбитая с толку внезапной сменой тактики Джинни. — Что? Я не понимаю… — Ты любишь его, ты была счастлива с ним, пока всё не пошло наперекосяк, и ты хочешь быть с ним снова. Мерлин знает почему, но я не об этом… Я хочу сказать, Гермиона, что ты всё ещё любишь его и хочешь, чтобы вы были вместе. Так действуй. Гермиона ошеломлённо посмотрела на Джинни. Она поставила Гермиону в положение, когда та могла либо согласиться с ней и очернить Драко, либо не согласиться и защитить его. И она машинально, даже не задумываясь, сосредоточилась на всём хорошем, что ей нравилось в Драко, и на мгновение забыла о его недостатках и своём нынешнем гневе на него. Коварная, лживая ведьма… Гермиона фыркнула. — Драко сказал бы, что этот гамбит с обратной психологией очень по-слизерински с твоей стороны. — Пси-холо-гия? И я бы посоветовала ему немедленно отвалить. Я не из тех, кому он нравится. По-моему, он может идти куда подальше. Это ты безумно влюблена в хорька. Гермиона подтянула колени к груди и обхватила их руками, задумчиво прикусила губу, глупая улыбка расползлась по её лицу. — Психология — это магловское исследование человеческого разума и мозговой деятельности. Обратная психология — это… по сути, подталкивание кого-либо к тому, чего ты не хочешь, чтобы он делал, с расчётом на то, что либо само подталкивание, либо то, как ты это делаешь, заставит его поступить наоборот. Что-то, что ты на самом деле хочешь, чтобы они сделали. — Маглы странные. — Да, они такие, — согласилась Гермиона, положив подбородок на колени и пустым взглядом уставившись на дверь своей спальни, думая о чём-то другом. — Так что же мне делать? Как, по-твоему, я могу попытаться исправить то, что мы с Драко натворили? Я не… Я даже не знаю, с чего начать. Я всё ещё обижена и зла, а он такой чертовски упрямый… Я не знаю, как это исправить, — тихо призналась Гермиона. — Значит, ты действительно этого хочешь? — Я сделаю, если смогу. По крайней мере, я хочу попробовать. Она не была уверена, что всё можно исправить, даже если бы они оба этого хотели. Даже если бы они с Драко захотели быть вместе, слишком многое могло бы случиться, чтобы уничтожить их шансы. У них было много дел, с которыми нужно было разобраться, и так много препятствий, с которыми им предстояло столкнуться, если не сразу, то в конечном итоге. Но Гермиона знала, что хочет попробовать, и такая уверенность была приятна. У неё не было ни сомнений, ни оговорок — независимо от того, как всё обернётся, она, по крайней мере, получит удовлетворение от осознания того, что полностью посвятила себя этому делу и приложила все усилия. И это было приятное чувство. — Я действительно не знаю, Гермиона. Я имею в виду, что у меня никогда не было таких сложных отношений, как у вас с Малфоем. Ладно, у нас с Гарри было несколько проблем, но ничего подобного… как это. У меня нет никакого полезного совета, извини. Я просто не хочу советовать тебе делать что-то, что в конечном итоге сделает всё только хуже. — Ничего? Ты не можешь дать мне какой-нибудь совет? Джинни на мгновение замолчала, раздумывая, говорить что-нибудь или нет, а Гермиона с надеждой ждала. Джинни вздохнула и посмотрела Гермионе в глаза. — Мой единственный совет на данный момент — дать себе и ему немного времени. Не гоняйся за ним снова, пока твои раны ещё не зажили. Может быть, просто постарайся быть… сдержанно дружелюбной? Убедись, что он знает, что ты не испытываешь к нему ненависти, но не пытайся всё исправить, пока тебе всё ещё больно. Это только приведёт к новым ссорам и причинит боль — поверь мне, я это знаю. — Дать ему время. Конечно. Единственное, чего я не хочу, это последовать твоему совету. Нет, я знаю, что ты права. Я просто… — Правда не хочу? — закончила Джинни с понимающей, сочувственной улыбкой. — Да, — согласилась Гермиона и вздохнула. — Так когда?.. — Ты поймёшь, когда придёт время. — Боже мой. Ты правда это только что сказала? Я бы придушила тебя! — закричала Гермиона, когда Джинни произнесла это возмутительно бесполезное клише, и, схватив с кровати подушку, ударила ею Джинни по голове. Джинни подняла руки и отразила атаку, с её губ сорвался тихий хихиканье. — Что? Это правда! Мне жаль, но это правда! — Это… так… бесполезно! — Гермиона подкрепила свои слова ударом подушки, а Джинни откинулась на кровать, смеясь так сильно, что была не в силах защититься, и закрыла лицо руками. — Честно говоря, это не то, что ты можешь объяснить! Ты просто поймёшь, — настаивала Джинни сквозь смех, и Гермиона запустила в неё подушкой, лишившись своего единственного оружия. — Это просто правда, Гермиона. Ты поймёшь, когда придёт время, — повторила Джинни, просто подтрунивая над этим, ухмыляясь, сидя на подушке, и её глаза искрились дразнящим озорством. Гермиона фыркнула и сердито посмотрела на неё. — Я так сильно тебя ненавижу прямо сейчас. — Всегда пожалуйста, — многозначительно ответила Джинни, и Гермиона закатила глаза и сдалась. — Спасибо, — сказала она с искренней признательностью. — Я рада, что ты пришла и вынудила меня поговорить с тобой. Я снова чувствую себя почти нормальной, а не живым воплощением страдалицы. Так и было. Она почувствовала себя намного легче и счастливее. Было облегчением просто рассказать кому-то всё и услышать абсолютно честное мнение без цензуры. — Олицетворением? Хорошо… Наверное, я действительно немного вынудила тебя… — Джинни, ты любопытная, лезешь не в своё дело и выводишь из себя… но ты хорошая подруга. Удивительная, невероятная подруга, — с улыбкой сказала Гермиона. — И ты отреагировала гораздо лучше, чем Гарри, когда узнал об этом. Джинни резко подалась вперёд, услышав, как Гермиона упомянула Гарри, и на её лице отразился живой интерес. — Гарри? О, Мерлин, я могу себе представить. Итак, как он отреагировал? Гермиона подавила укол утраты и грусти при воспоминании о том, чем они с Драко занимались в тот день, задаваясь вопросом, смогут ли они с Драко когда-нибудь снова быть вместе. Но Гермиона сказала себе, что всё получится, заставила себя поверить в это, призвав на помощь оптимизм, за который Драко всегда мягко подтрунивал над ней, и заставила себя улыбнуться Джинни, когда начала рассказывать. — Ну, он застал нас вдвоём, когда мы были полуголыми…