О потерях и приобретениях

Ликантропия, Часть 1 Осталось 14 дней Драко открыл глаза и жалобно застонал. В ноздри ему ударил запах влажной земли, щека прижалась к чему-то твёрдому и шершавому, по подбородку стекала полусухая струйка слюны. Он моргнул и понял, что лежит на полу подвала, а его слюни образуют маленькую влажную лужицу на утоптанной земле. Он снова застонал и попытался приподняться на локтях, в голове у него отчаянно стучало, а во рту было такое ощущение, будто кто-то заткнул его грязным нестиранным носком после того, как он заснул. Или, если быть более точным, он, похоже, довольно неуклюже отключился на полу возле своей кровати — его воспоминания о прошлой ночи были, мягко говоря, несколько туманными. Драко перекатился на спину и уставился в потолок подвала, пытаясь облизать потрескавшиеся губы сухим, непослушным языком. Он чувствовал себя как в Аду, и это чувство только усилилось, когда он снова вспомнил всё, что произошло вчера. Ссора в кладовой, то, как он был пиздецки жесток, груб, просто ужасен по отношению к Гермионе, и заставил её полюбить это, несмотря ни на что. Драко вспомнил, как её тело сотрясалось, словно у оглушённой птицы, когда она потом несколько мгновений плакала в его объятиях. И вот теперь всё было кончено, и Драко подозревал, что ему больше никогда не придётся беспокоиться о том, что Гермиона побеспокоит его. От этой перспективы он почувствовал себя опустошённым и с трудом сел, сонно моргая. Из-за раскалывающейся головы, болезненно пересохшего рта и ноющей скованности от сна на твёрдой земле Драко чувствовал себя полным дерьмом. Он сел, думая о том, какой эмоциональной была Гермиона, как она буквально излучала свои чувства, и представил, что её ненависть к нему будет ощутимой, когда он увидит её в следующий раз. Он решил, что останется здесь как можно дольше и постарается избежать её гнева. Драко медленно поднялся на ноги, шея и спина захрустели, когда он медленно и осторожно потягивался, чтобы не усугубить своё отвратительное похмелье. Однако в голове у него всё ещё стучало, и он отряхнул одежду, скривив губы от налипшей на них грязи, а затем со вздохом сел за стол. Он подтащил к себе бутылку и зажал её между бёдер, чтобы дрожащими пальцами отвинтить крышку, а затем с металлическим стуком швырнул её на стол. — Лекарство от похмелья. Вздрогнем, — заплетающимся языком произнёс Драко тост и поднёс бутылку огневиски к губам, сделав большой обжигающий глоток и закашлявшись, когда напиток обжёг ему желудок. Если что-то и могло облегчить его страдания, так это.

~***~

Осталось 11 дней — Привет, Миона. Приветствие Рона оторвало Гермиону от книги, в которую она была погружена, и, подняв глаза, она увидела, что он стоит в дверях её спальни, неловко машет ей рукой и нервно улыбается. Она захлопнула книгу и улыбнулась ему. — Рон. — Он переминался с ноги на ногу и наклонял голову, выглядя как живое воплощение неловкости. — Что случилось? Гермиона села на кровать, скрестив ноги, и приглашающе похлопала по месту рядом с собой. Плечи Рона опустились от облегчения, и он поспешил в её комнату, закрыл за собой дверь и сел там, куда она указала. Она ждала, когда он скажет ей, в чём дело; она знала, что что-то должно быть не так — Рон никогда не выглядел таким несчастным, если только не совершал какую-нибудь глупость, нуждаясь в её помощи. Молчание затянулось, Рон собирался что-то произнести, а затем снова закрыл рот, бросая на Гермиону нервные взгляды каждые несколько секунд. Она уже начала беспокоиться, что его проблема связана с ней, а не с ним самим, когда он, наконец, выпалил: — Я хочу, чтобы Чжоу вышла за меня замуж! Гермиона моргнула. — Разве тогда не следовало бы тебе спросить её, а не меня? Рон посмотрел на неё. — Мне нужен твой совет, Гермиона. Я хочу… сделать предложение — чёрт возьми, это звучит странно, — но я не знаю, может быть, ещё слишком рано, и я просто напугаю её. И я тоже не знаю, как это сделать. Поможешь? Он состроил жалкую щенячью рожицу, и Гермиона улыбнулась, несмотря на лёгкое раздражение от полной беспомощности Рона. В конце концов, она всегда решала его проблемы за него, и это очень быстро надоело, теперь он её больше не интересовал в романтическом плане. Но тогда он выглядел таким очаровательно-мальчишеским и умоляющим, и она ничего не могла с собой поделать. Она выпрямилась и сделала серьёзное лицо. — Рональд, как долго ты встречаешься с Чжоу? Он пожал плечами. — Я не знаю. Это как бы… происходило постепенно. Может быть, уже почти два месяца? — Ну, тогда, Рон, определённо ещё слишком рано делать предложение руки и сердца, и ты это знаешь. — Но Миона… — Это слишком рано, и твоя мать убьёт тебя, нравится ей Чжоу или нет, если ты планируешь жениться в ближайшее время. Я думаю, что длительная помолвка была бы в твоих интересах. И я прекрасно знаю, что ты торопишься только из-за войны, а это просто глупо и бессмысленно и… — Миона! — Рон прервал бессвязную речь Гермионы, и на его лице отразилась многострадальная привязанность, смешанная с нетерпением. — Миона, Чжоу и я знаем друг друга много лет, и мы выполняем задания и живём вместе с тех пор, как впервые попали в Годрикову впадину. Мы знаем, что хотим быть вместе. И я люблю её, а она любит меня. Какой смысл ждать? Он мило улыбнулся, и у Гермионы дрогнул подбородок, губы задрожали, а глаза наполнились слезами. Он выглядел таким счастливым. Таким удовлетворённым и уверенным — ни следа сомнения или грусти на его лице. Она так завидовала ему, хотя и была отчаянно счастлива за Рона. Если кто-то и заслуживал такого совершенного, незамысловатого счастья, так это Рон. — Я… Я так рада за тебя, — всхлипнула Гермиона и внезапно бросилась к Рону, крепко сжав его в объятиях, а затем так же резко отпустила и опустилась обратно на кровать. — Не обращай внимания на то, что я говорила раньше, — сказала она дрожащим от слёз голосом, вытирая набежавшие слёзы. — Вы двое идеально подходите друг другу, и ты прав — ждать нет смысла. Нет, совсем нет смысла. Она оказалась в невероятно странном положении, желая, чтобы Драко был больше похож на Рона: безрассудный и импульсивный, пренебрегая осторожностью и забывая о последствиях. Она взглянула на Рона, смущённая своей эмоциональной реакцией на его новости. Он озадаченно смотрел на неё, склонив голову набок. — Ты в порядке, Миона? Она сказала единственное, что могла, не сообщая Рону о своей ситуации с Драко. — Прости. Я… Я в порядке. Я просто… Хотела бы я иметь то, что есть у тебя, — сказала она, шмыгнув носом, и выражение лица Рона смягчилось, голубые глаза наполнились сочувствием. — Иди сюда, Миона. — Он раскрыл ей объятия, и она села поближе и прижалась к своему другу, положив голову ему на плечо. Он обнял её за спину и положил подбородок ей на макушку. — Однажды у тебя будет то же самое, Миона, я знаю, что будет. Как иначе? Ты добрая, сильная, чертовски талантливая и совсем неплохо выглядишь. — О, спасибо, Рон. «Совсем неплохо выглядишь», — фыркнув, повторила Гермиона, и Рон рассмеялся. — Ты знаешь, что я имею в виду. Ты великолепна, и однажды ты найдёшь того, кто по достоинству оценит это и всё остальное, что в тебе есть замечательного. Гермиона улыбнулась, смягчаясь. — По достоинству оценит? — спросила она, наслаждаясь ощущением тёплого, бугристого плеча Рона под своей щекой и его надёжной руки, обнимающей её за плечи. Объятия Рона были как дом, безопасность и семья в одном флаконе; почти по-братски, но не по-настоящему, потому что это сделало бы их прежние неловкие отношения довольно неприятными в ретроспективе. Прошло слишком много времени с тех пор, как Гермиона в последний раз обнимала Рона; он был полностью поглощён Чжоу с тех пор, как их отношения стали достоянием общественности — что Гермиона понимала; она не была обижена — и она была в равной степени отвлечена своими проблемами с Драко. Из-за их личной жизни и войны у них двоих и Гарри действительно не было времени побыть вместе, только втроём. Она скучала по Золотому трио. Скучала по тем временам, когда были только они; она и двое её мальчишек. Как бы они ни раздражали, как бы сильно ни ожидали, что она будет матерью и позаботится о них, и как бы ни заставляли её лезть на стену палатки, она всё равно скучала по тем долгим месяцам поисков крестражей. Не из-за стресса, ссор и напряжения, а из-за всего остального. Быть вместе, втроём. — Да, — сказал Рон, отвлекая Гермиону от её ностальгии. — Оценит по достоинству. Ты же знаешь, что не можешь просто так пойти на свидание с каким-то старым мерзавцем. Это должен быть кто-то, кого мы с Гарри одобряем. Предпочтительно игрок в квиддич, как… Гермиона фыркнула с усмешкой. — Вы с Гарри не мои родители, Рон. Вы не можете указывать мне, с кем мне можно, а с кем нельзя встречаться. И я не собираюсь встречаться с игроком в квиддич только для того, чтобы угодить вам! Рон рассмеялся. — Ну что ж, попробовать стоило, верно? Представь, если бы я мог рассказать всем, что кто-то вроде Эйдана Старка трахается с моей лучшей подругой, и мы с Гарри получили бы бесплатные билеты на матчи по квиддичу, памятные подарки с автографами и… Миона, ты уверена, что не стала бы… ой, не бей меня, чёрт возьми! Гермиона снова положила свою голову на плечо Рону, когда он, поморщившись, подставил его под её щеку. — Чёрт возьми, в последнее время у тебя тяжёлая рука. — Прости, — извиняющимся тоном сказала она, поднимая лицо, чтобы взглянуть на него. Рон ухмыльнулся и похлопал её по спине. — Всё равно, чтобы оставить на мне синяк, нужно нечто посильнее, — поддразнил он её, а затем сказал более серьёзно: — Гарри и я… Мы просто не хотим видеть, как ты тратишь своё время на какого-то неблагодарного придурка, который не подозревает, какая у него потрясающая девушка. Понимаешь? Гермиона кивнула. Она представила, что Рон подумал бы, что её отношения с Драко относятся к категории пустой траты времени, если бы узнал о них. Конечно, он, вероятно, думал бы об этом гораздо хуже. Как бы сильно он ни смягчился в своём отношении к Драко, он всё ещё не доверял ему по-настоящему, и уж он ему определённо не нравился. Она представила, что, если бы Рон узнал, он бы взбесился и наложил на Драко какое-нибудь ужасно болезненное заклятье. — Ты заслуживаешь быть с кем-то, кто ценит тебя. — Заслуживаю, правда? — сказала Гермиона, думая о Драко и о том, как он ценил её. Он действительно ценил. Он просто… вёл себя сейчас как идиот. — Спасибо, Рон. Было приятно иметь друзей, которые могли поддержать её, когда она чувствовала себя паршиво. Она почти забыла, каково это — быть такой расслабленной и чувствовать себя совершенно комфортно с одним из людей, которых ты любишь. Она пообещала себе, что впредь постарается проводить больше времени со своими друзьями и не будет так тоскливо думать о Драко. Прошло четыре дня после инцидента в кладовой — так она назвала это, чтобы не думать о том, что именно произошло, просто придумала для этого безобидный термин, — и, вероятно, ей пора хотя бы попытаться снова наслаждаться жизнью. — А на самом деле, Миона, у тебя вряд ли есть шанс найти кого-то прямо сейчас, если только тебя не интересуют Дин, Симус или малыш Колин чёртов Криви. Все остальные либо заняты, либо геи… Ну, за исключением Невилла, но он просто без ума от Луны… Гермиона улыбнулась и поморщилась при мысли о том, чтобы пойти куда-нибудь с Дином или Симусом, но в душе она не могла перестать думать о Драко. Ей хотелось бы довериться Рону, но какой в этом смысл? Он бы только разозлился, и, если бы ей не удалось наладить отношения с Драко, это привело бы к неприятностям на пустом месте. Гермиона выпрямилась, глубоко вздохнула и одарила Рона натянутой лучезарной улыбкой, меняя тему разговора, прежде чем она задела её ещё больше. — В любом случае, Рон, разве я не должна давать тебе советы, как делать предложение?

~***~

Осталось 9 дней Гермиона избегала встречаться взглядом с Драко, так же как и он старательно избегал её взгляда. Но это не мешало ей при любой возможности украдкой бросать на него осторожные взгляды. Кингсли говорил о последнем и, по-видимому, окончательном отказе премьер-министра маглов разрешить Ордену использовать магловское военное оружие. Это была важная тема; удар по планам Ордена совершить налёт на Гринготтс, и Гермиона должна была бы волноваться так же, как и все остальные, но мрачные слова Кингсли не произвели на неё никакого впечатления. Гермиона, казалось, просто не могла сосредоточиться — она не могла заставить свой мозг осознать серьёзность ситуации, слишком глупо погруженная в свои собственные несчастные проблемы. Эта встреча была первым разом, когда она не просто мельком увидела Драко, когда он выскальзывал из дверей и вылетал из комнаты. Они вернулись к старой игре «избегай Гермиону», и пока что у него всё шло неплохо — хотя, возможно, помогло то, что на этот раз она не пыталась прижать его к стенке. Она последовала совету Джинни. Она слабо улыбнулась Драко, когда увидела его, не желая показывать, что ненавидит его, но и не пыталась заманить его в ловушку. В прошлый раз, когда Гермиона так поступила, ни для кого из них это не закончилось хорошо, и она не хотела повторения инцидента в кладовой. Впрочем, ему не составило особого труда избегать её; Люпин отстранил Драко от выполнения заданий, потому что тот, по-видимому, находился в состоянии почти постоянного опьянения после инцидента в кладовой и большую часть времени проводил в подвале. Гермиона предположила, что он поднимался наверх только для того, чтобы раздобыть еду или пополнить свои запасы алкоголя, и, похоже, делал это в неурочное время, чтобы избегать её как можно чаще. Она, конечно, почти не видела его, но предполагала, что он должен был как-то добывать себе еду и выпивку. Миссис Уизли настаивала на том, чтобы Драко совсем перестал употреблять алкоголь, но её никто не слушал. Гермиона задавалась вопросом, почему взрослые члены Ордена, если не кто-то другой, не проявили большего любопытства к внезапному погружению Драко в пьянство, но она предположила, что они просто решили, что это из-за стресса, вызванного войной. И, подумала она, возможно, это несправедливо, что им, вероятно, было всё равно, напьётся Драко до смерти или нет. Собрание разделилось на две части; члены Ордена обсуждали возможность кражи у магловских военных того, что им было нужно для кражи в Гринготтсе. Гермиона слушала вполуха, чувствуя себя слишком апатичной, чтобы вмешиваться, и утомлённой бессмысленным, бесполезным спором. Кингсли подумал, что, возможно, ему всё же удастся убедить премьер-министра-магла предоставить им доступ к магловским запасам, в которых они нуждались, — гранатам со слезоточивым газом и более сильным веществом, вызывающим потерю сознания, и противогазам. Рон изо всех сил настаивал на том, чтобы они просто пробрались на военную базу и украли эти вещи, и его аргументы были поддержаны несколькими мракоборцами с суровыми лицами, сомневающейся и хрупкой на вид профессором Макгонагалл и Чжоу, что было неудивительно. Гермионе было больно слушать эти раздвоенные разногласия, она не могла полностью согласиться ни с одной из сторон, и она не была склонна выступать в роли миротворца вместе с измученным Люпином, поэтому её взгляд вернулся к Драко. Её пальцы лениво и рассеянно чертили узоры на поцарапанной деревянной столешнице, пока она внимательно смотрела на него, её мышцы были напряжены, как пружины, несмотря на все её усилия выглядеть непринуждённо. Он был слишком бледен, и его кожа выглядела нездорово прозрачной, его обычно проницательные серые глаза потускнели и были в синяках, линия скул и подбородка была слишком резкой, а кожа на костях казалась тонкой, как бумага. Гермиона могла бы сказать, что он похудел — и довольно сильно за такой короткий промежуток времени. Возможно, он поднимался наверх не за едой, а только за очередной порцией алкоголя. Не похоже, чтобы Драко уделял много внимания уходу за собой, подумала Гермиона с гримасой. Его волосы казались сальными и были небрежно зачёсаны назад, а на щеках и подбородке проступала светлая щетина, из-за чего он казался ей чужим. Гермиона предпочитала, чтобы Драко был гладко выбрит, а не взъерошенным и не заросшим редкой мальчишеской щетиной. Он сидел, откинувшись на спинку стула, положив руку на стол, ковыряя неровными ногтями трещину в дереве и то и дело облизывая пересохшие губы; такой же незаинтересованный в оживлённых дебатах на собрании, как и Гермиона. Она прикусила губу, обеспокоенная тем, как ужасно он выглядел, желая, чтобы она могла чем-нибудь помочь ему, но когда он избегал её, как раньше, её возможности были довольно ограничены. Гермиона подумала, что могла бы вскарабкаться на стол, перекинуться через него и повалить Драко на пол, крепко прижаться губами к его губам и зацеловать его до смерти. Она сморщила нос, представив себе запах застоявшегося алкоголя в его дыхании, но это её не остановило бы, если бы поцелуй мог вывести его из ступора. Но она подозревала, что это только сильно смутит их обоих и разозлит Драко ещё больше. Она сердито посмотрела на него, и, словно почувствовав её беспокойство и досаду, Драко поднял глаза, и их взгляды встретились. Казалось, воздух между ними пронизал трепет, а на лице Драко появилось выражение вины и желания выпить. Гермиона видела, как в его впалых глазницах скребётся жажда, и как его рука сжимает бутылку, которой там не было. Она улыбнулась ему — слабая попытка выразить словами своё смутное беспокойство и желание быть с ним, отчасти смягчённое осторожностью. Гермиона ничего не могла поделать с тем, что всё, что произошло между ними, заставило её… остерегаться ещё большей возможной боли. Но Драко не ответил на её взгляд тем же, на что она надеялась, просто отвёл глаза, и её улыбка дрогнула и растаяла. — Извините, — натянуто произнёс он и, отодвинув стул, встал с быстрой грацией ловца. Его пальцы судорожно сжались, голова была опущена, плечи втянуты в плечи, когда он отступил от пристального, уязвлённого взгляда Гермионы. Встреча переросла в откровенный спор — жаркую, мелкую словесную перепалку, — и, кроме Гермионы и Джинни, никто не заметил внезапного ухода Драко. Грудь Гермионы сжалась от боли, когда Драко скрылся в подвале, бросив на неё затравленный взгляд через плечо, прежде чем исчезнуть в темноте. Гермиона откинулась на спинку стула с неприятным ощущением нереализованности момента — упущенного ещё одного шанса — скручивающим её внутренности. Она отвернулась от открытого люка, на глазах у неё выступили слёзы, а руки сжались на коленях, в то время как остальные ругались вокруг неё, как капризные дети. Её затуманенные слезами глаза обратились к Джинни, неподвижной точке в море хаоса, и губы младшей ведьмы сочувственно сжались, а затем одними губами произнесли: «Мне жаль». Гермиона улыбнулась бледной, слезящейся улыбкой, поняв её, а затем вздрогнула, когда Кингсли заставил комнату замолчать, ударив ладонью по столу, и комнату наполнил глухой удар. Мысли о Драко вылетели у Гермионы из головы, когда она перевела взгляд во главу стола, где маячил Кингсли, и после минутного изумлённого молчания обсуждение за столом возобновилось; Гермиона тупо слушала.

~***~

Осталось 7 дней Драко покосился на Нимфадору, нахмурив брови, когда её слишком громкая и слишком быстрая брань пробила себе дорогу в его череп. Поначалу Нимфадора казалась спокойной и рассудительной, но сейчас она перешла к обычной брани и обзывательствам, которые должны были уколоть его, но ему было на это поебать. Ему просто хотелось, чтобы она не кричала так чертовски громко. — Ты трус! Я говорила тебе! Я говорила тебе, что если ты так поступишь с Гермионой, я насажу твою голову на пику! Ради Мерлина, Драко, не сиди сложа руки. Назови мне вескую причину не отправлять тебя на другой конец света. Объясни мне это. Заставь меня понять. Потому что прямо сейчас ты выглядишь как чёртов дурак, который всё испортил, и которому либо всё равно, либо он слишком труслив, чтобы попытаться исправить ситуацию. — Салазара ради, Нимфадора, — простонал Драко, у него закружилась голова, и он отчётливо почувствовал, что его вот-вот стошнит. Он был чертовски пьян и не в состоянии справиться с яростной, самодовольной тирадой Нимфадоры. — Не называй меня так, — раздражённо огрызнулась она, когда Драко уставился на неё остекленевшими глазами; её волосы были ярко-рыжего цвета, что гармонировало с пылающими щеками, она упёрла руки в бока и уставилась на него, выпятив живот, как будто кто-то засунул ей под рубашку гигантскую дыню. Она беспрерывно отчитывала его с тех пор, как впервые вошла в его маленькую отгороженную комнату в подвале и пробормотала заклинание, чтобы Каркаров и его красный эскорт не мог подслушивать и смеяться. — Я поступил так, как считал нужным. Ради Гермионы и… — О, не надо мне этого! Это полная чушь, и ты знаешь это так же хорошо, как и я, Драко. Она одарила его пронзительным взглядом прищуренных глаз, и Драко отпрянул, уткнувшись носом в свой стакан и сделав ещё один глоток дешёвого магловского пойла. — Ты сожалеешь о том, что расстался с ней. Ты бы хотел всё исправить — я это вижу. Но ты ничего не предпринимаешь, кроме как напиваешься до бесчувствия. Знаешь, если бы ты извинился, она дала бы тебе ещё один шанс. Она любит тебя, Мерлин знает почему. Драко всмотрелся в лицо Нимфадоры, и было очевидно, что она действительно верила, что Гермиона примет его обратно. Драко сомневался. Казалось невероятным, что Гермиона захочет иметь с ним что-то общее после того, как он себя повёл. Но он фантазировал, лёжа пьяным в постели и думая о том, как спасает ей жизнь на задании, как она в его объятиях и смотрит на него своими большими карими глазами, полными благодарности. Конечно, его предательский разум обычно возвращался к реальности; Гермиона была не из тех, кто падает в обморок в чьих-то объятиях — как минимум, она отпускала какой-нибудь лаконичный комментарий, и он отвечал ей тем же. Гермиона Грейнджер не растает в крепких объятиях своего спасителя. Конечно, в пьяном воображении Драко лаконичные комментарии привели к признаниям в любви и прощении, которые привели к поцелуям, и вскоре его рука скользнула под одеяло, и он стал думать о ней вот так. После этого он всегда чувствовал себя грязным, и не только потому, что не мог вспомнить, когда в последний раз принимал душ. Мерлин, Нимфадора была права. Драко действительно хотел бы вернуть всё назад или всё исправить. Осознание того, что он совершил ужасную ошибку, росло в нём уже несколько дней, грызло изнутри, и даже обильное количество алкоголя не могло его притупить. Возмущённая поучительная лекция Нимфадоры только усилила сожаление Драко, и он больше не мог его игнорировать. Он был ёбаным трусом, пытавшимся всё отрицать и убегать от возможности — почти неизбежности — того, что ему причинят боль. Но он не спас ни себя, ни Гермиону от какой-либо боли; он просто навлёк её на них раньше. Драко не мог убежать от своих чувств, точно так же, как он не мог убежать от суда, который маячил перед ним в будущем, если они выиграют. Драко проебался. Он пожал плечами, постукивая пальцами по стакану и глядя в стол вместо обвиняющего лица Нимфадоры. — Я сам заварил кашу, и теперь мне её расхлёбывать, не так ли? — Драко был раздражён, когда понял, что был неправ, и, схватив свой грязный стакан, залпом выпил ещё немного этого магловского дерьма. Он закашлялся и повернулся, когда к горлу подступила тошнота, и сжал руку в кулак и прижал к протестующему желудку. Дешёвый портвейн был изобретением самого дьявола. — Почему? Почему ты это не расхлёбываешь? — язвительно спросила Нимфадора, и Драко снова пожал плечами, его голова закружилась, он был рад, что сидит, потому что Нимфадора двоилась и расплывалась, а мир угрожающе накренился. — Я сделал свой выбор. Я-я не знаю, рассказала ли она тебе о том, что я сделал, — Драко сделал паузу, ощущая во рту кислый привкус алкоголя. — Но я причинил ей боль. Я взял то, что у нас было, и превратил это во что-то, чем можно причинить ей боль, чтобы оттолкнуть её. Воткнул нож поглубже и повернул. Драко рассмеялся и сделал ещё глоток, чувствуя, как желудок бунтует против него. В голове у него всё смешалось, язык словно распух, слова вылетали бессвязные и бессмысленные. Блядь, он был так пьян. Нимфадора смотрела на него, слегка склонив голову набок, сузив глаза, полные жалости и беспокойства. Он ненавидел это выражение. Не хотел её жалости. — После того, что я сделал… — Он нахмурился, пытаясь разобраться в своих мыслях, но безуспешно. — Я не заслуживаю её прощения. Я-я совсем её не заслуживаю. И хотел бы я этого не делать или нет, но я сделал, и, может быть, в конце концов, это к лучшему, хотя… сейчас мне так не кажется. В конце концов, если мы выиграем, я предстану перед судом, и я чертовски хорошо знаю, что Визенгамот сделает из меня пример. Нимфадора открыла рот, чтобы возразить, но Драко свирепо посмотрел на неё и с грохотом опустил свой стакан на стол, так что дешёвый портвейн выплеснулся через край и холодной струйкой потёк по его пальцам. — Не пытайся меня переубедить. Только, чёрт возьми, не говори, что я легко отделаюсь. Им будет поебать, как сильно я им помог, когда дезертировал, и ты это знаешь. Они… они попытаются вынести мне самый суровый приговор, какой только смогут вынести. Показать, что происходит с последователями Тёмных волшебников. Показать волшебному миру, что всё в порядке, теперь у них всё под контролем, все снова в безопасности. Гермиона… Миона этого не понимает. Слишком, нахуй, оптимистична. Он фыркнул с горьким смехом и неуклюже поднёс бокал к губам, отчего край звякнул о зубы, когда его рука задрожала. Нимфадора посмотрела на него с жалостью. Драко про себя зарычал, устремив на неё налитый кровью взгляд. — Кроме того. Я не собираюсь умолять о прощении, как какой-то бесхребетный, хнычущий негодяй, только не тогда, когда это может только отсрочить неизбежное. Что сделано, то сделано, — настаивал Драко, его слова звучали фальшиво и беспорядочно. Он был полон дерьма и знал это. — Я не собираюсь менять свои решения только потому, что мне не нравятся последствия. — О, так это объясняет, почему ты всё ещё Пожиратель Смерти? — усмехнулась Нимфадора, уперев руки в бока, в её позе было что-то вроде усталого веселья, одна бровь приподнята. Драко скривил губы. — Это другое. — Хах. Ты ведёшь себя как трус. Все эти разговоры о том, что ты должен придерживаться своих решений и защищать чувства Гермионы в долгосрочной перспективе, но всё это сводится к двум маленьким печальным причинам, которые ты наконец признал. Ты боишься и слишком горд, чтобы признать, что ты облажался, и попытаться это исправить. — Думай как хочешь, — сказал Драко с притворным безразличием, его грязный стакан дрожал в руке, выдавая полный контроль алкоголя над мышцами, сердце забилось быстро и поверхностно. Она была права. Нимфадора была пиздецки права. — Видишь! Посмотри на себя: сплошное упрямство, жалкая самонадеянность, хотя у тебя нет для этого никаких оснований. Ты просто цепляешься за остатки своей чёртовой неуместной гордости, потому что не можешь заставить себя поверить, что Гермионе всё ещё есть до тебя дело, и ты боишься. Боишься быть отвергнутым сейчас и почувствовать боль позже, когда мы выиграем эту войну. Но ты не видишь картину в целом. Ты так сосредоточен на будущем, что отказываешься признать всю ту боль, которую причиняешь сейчас. Она раздражённо вздохнула, откидывая назад волосы, которые теперь стали скорее мышино-коричневыми, чем рыжими, и выгибая спину с тихим стоном. Драко опустил голову, уставившись на дно своего стакана, сгорбившись; слова Нимфадоры терзали его всё сильнее, потому что он знал, что она права, и всё же, казалось, не мог собраться с силами, чтобы всё исправить. И осознание того, что он проебался, не избавило его ни от страха, ни от чувства вины, ни от неуместной гордости. Оно просто навалилось на ненависть к самому себе, в которой Драко и так уже погряз, но пока не начал тонуть, и ему потребовалось всё, что у него было, чтобы просто держать голову над водой. То, что он был ошеломляюще пьян, тоже не помогло — Драко не мог трезво мыслить, его суждения были неадекватны, и всё, чего ему хотелось, — это посмотреть, как быстро он сможет опустошить свою бутылку. Драко сухо улыбнулся; он даже не мог ясно видеть — он был не в том настроении, чтобы справляться со сложными эмоциональными проблемами. И он злился на Нимфадору за то, что она пыталась заставить его быть хорошим маленьким мальчиком и делать то, что она ему говорила, — правильно это или нет, Драко пиздецки ненавидел, когда им командовали. Ему было достаточно этого в его прошлой жизни, когда он бегал, пытаясь сделать Волан-де-Морта счастливым. — Большое тебе спасибо, Нимфадора. Я сразу же побегу наверх и попрошу Гермиону принять меня обратно, теперь, когда ты показала мне мои ошибки, — с горечью сказал он, встретившись с ней взглядом. — И тогда мы будем жить долго и счастливо… О, подожди, нет, не будем. Драко презрительно усмехнулся в сторону кузины, плеснул себе в бокал ещё немного напитка и проигнорировал раздражённое шипение Нимфадоры. Он с сарказмом произнёс тост в её честь, улыбаясь с пьяным презрением, и в ответ она шагнула вперёд и выхватила бокал из его пальцев, прежде чем он успел среагировать. — Что?.. — начал он, и Нимфадора выплеснула содержимое на пол, на её лице застыло выражение напряжённого, усталого разочарования. — Это мой ёбаный напиток! — резко запротестовал Драко, но она поджала губы и уставилась на него, и разочарование в её глазах действовало ему на нервы. Она, чёрт возьми, не знала его — какое право она имела смотреть на него вот так, с этим печальным, разочарованным выражением? Он совершенно не заботился о её мнении, чтобы чувствовать себя виноватым перед ней, сказал он себе, нахмурившись. — С тебя хватит, Драко. — Я не понимаю, как ты можешь принимать такое решение, — сказал Драко, и намеренная резкость в его тоне пропала, когда он невнятно выговаривал слова. — Потому что я трезвая, а ты нет, — ответила она как ни в чём не бывало. — Нет, ты с ума сошла на гормонах беременности, — съязвил он и пожалел об этом, когда Нимфадора прищурилась и потянулась, чтобы взять со стола его последнюю бутылку. Драко бросился вперёд, но, несмотря на то, что беременность замедляла её, Нимфадора всё равно была быстрее. — Отдай, — выдавил он, и Нимфадора ухмыльнулась ему. — Нет. Молли права. Ты слишком много пьёшь в последнее время. — Это моё ёбаное решение. Драко вскочил на ноги, кипя от гнева, и ему вдруг показалось, что пол под его ногами ходит ходуном, а конечности двигаются тяжело и медленно, словно он пробирается сквозь патоку. Он споткнулся о собственные чёртовы ноги, когда попытался сделать шаг, и схватился за стол, чтобы не упасть, волосы жирными прядями упали ему на лицо, а желудок скрутило. — Отдай, — зарычал Драко, выговаривая каждый слог с яростной чёткостью. Мерлин, он был жалок. Стыд вспыхнул в его венах, резко и горячо, и он так крепко сжал край стола, что костяшки пальцев побелели. — Твоё решение? Мерлин, Драко, ты едва держишься на ногах, не говоря уже о том, чтобы принимать какие-либо решения. И твои решения в последнее время нельзя назвать мудрыми, даже когда ты трезв, так что нет. Думаю, я подожду, пока ты, чёрт возьми, протрезвеешь и разберёшься в себе, — твёрдо сказала Нимфадора, и Драко вскинул голову, уставившись на неё затуманенными глазами. Она печально покачала головой и повернулась к нему спиной; в одной руке она держала волшебную палочку, в другой — драгоценную бутылку портвейна. — Отдай, — почти умолял он, и она остановилась, жалость сквозила в каждой линии её тела. — Иди спать, Драко, — устало сказала она, не оборачиваясь, и двинулась дальше. Драко стукнул кулаком по столу и закачался на месте, пьяное ёбаное недоразумение, у него уже не хватало самообладания, чтобы не унизиться до бессмысленного попрошайничества. — Нимфадора! Отдай. Ты ёбаная сука! Отд… Но она взмахнула палочкой, и Драко понял, что она сняла заклинание, и с жалобным рычанием захлопнул рот. Он не собирался доставлять Краму такое ёбаное удовольствие. Он откинулся на спинку стула, слова Нимфадоры крутились у него в голове. Драко был неправ. Принимал неправильные решения. Проебался. Но, похоже, он просто не мог заставить себя протянуть руку и попытаться это исправить; не то чтобы он действительно верил, что это можно исправить. Перед его глазами поплыли образы Визенгамота. Любая попытка что-то исправить была бы временной — до тех пор, пока их всех не убьют или его самого не потащат в ёбаных цепях предстать перед судом. Драко сплюнул на пол, слюна наполняла его рот, выпитый им портвейн грозил дать о себе знать. Неуместная гордость, как сказала Нимфадора. Драко уставился на свой пустой бокал, сиротливо стоящий на столе, и скривил губы в самоуничижительной усмешке — возможно, она была права. Драко на самом деле не знал. Он с трудом сглотнул, крепко сжав челюсти и стиснув зубы, пытаясь сдержать рвоту. Его левое веко начало дёргаться, он выругался и неуклюже прикрыл его рукой, пытаясь остановить спазмы. Всё, что Драко знал, это то, что было намного проще, блядь, просто пить и пытаться игнорировать терзающее его чувство сожаления.

~***~

Осталось 5 дней — Привет. Драко виновато обернулся, бессмысленно пытаясь спрятать две бутылки, которые он только что стащил из винного шкафа у него за спиной. Гермиона сидела за обеденным столом, где секунду назад её не было; на коленях у неё лежала небольшая стопка тёмной шёлковой ткани, а на губах застыла непонятная улыбка. Драко уставился на неё широко раскрытыми глазами, бутылки с напитками за его спиной позвякивали друг о друга в его неуверенной хватке. Её волосы были собраны на затылке в неряшливый пучок, из-под которого беспорядочно торчали пряди, обрамляя лицо. Она выглядела слишком худой; впадины на щеках, которых там быть не должно, бледные и костлявые пальцы, сжимающие маленький свёрток с материей у неё на коленях. — Мантия-невидимка, — сказала она, отвечая на невысказанный вопрос Драко, её голос казался спокойным, но в нём чувствовалось скрытое нервное напряжение. Пальцы Драко сжали горлышки бутылок, которые он держал за спиной, и он застыл под тяжестью её пристального взгляда, словно был её добычей, ожидающей, когда её убьют. Она была красива и пиздецки соблазнительна, даже несмотря на худобу и измождённость, её бледное лицо выделялось из-под свитера пшеничного цвета. Её вид наполнил голову Драко мыслями о том, о чём ему было невыносимо даже думать. Он стиснул зубы и заставил себя уйти. — Сядь, — сказала Гермиона, и Драко остановился, стиснув зубы, мышцы на его челюсти напряглись, как и плечи. Это была не просьба, а ёбаный приказ, и он был так возмущён этим. Он повернулся и посмотрел на неё, и она, предупреждающе взмахнув палочкой, кивнула на стул напротив себя. — Сядь, — повторила она, и в её голосе прозвучало ещё больше напряжения, отчего Драко захотелось… он сам не знал чего. — Или что? — угрюмо спросил он, сопротивляясь, хотя какая-то его часть — жалкая, мазохистская часть — была рада, что у него отобрали право выбора. Он хотел Гермиону, страстно желал её; как бы дерьмово он себя от этого ни чувствовал, Драко всё равно безумно хотел быть рядом с ней. — Просто сядь, — устало сказала Гермиона. Так что у него не было другого выбора, кроме как сесть, и он был бесконечно благодарен за возможность внимать ей — и обозвать себя ёбаным трусом, который разрушил всё, что у него ещё оставалось. За исключением того, что последняя часть ему не очень нравилась. Он глубоко вздохнул и пересёк столовую, подошёл к длинному столу, сел напротив неё и поставил украденные бутылки на стол между ними. Пристально глядя на неё, ожидая, что она скажет что-нибудь, он открыл одну из бутылок огневиски и поднёс её к губам. У него онемел язык и обожгло горло, и он обрадовался этому ощущению. Он не пил со вчерашнего дня — Молли Уизли охраняла спиртное, как мать-медведица, не давая ему больше ни глотка. Ему пришлось вскрыть бар по старинке, выломав эту чёртову штуковину. Мерлин, оно было чертовски вкусным. Гермиона посмотрела на него с чопорным и обеспокоенным неодобрением, но ничего не сказала. Драко хотел спросить её, в чём дело. Почему, после того как она больше недели не обращала на него внимания, она, наконец, решила загнать его в угол. Но он промолчал. Если она хотела поговорить с ним, она могла это сделать; он не собирался облегчать ей задачу. И он на самом деле не доверял себе, чтобы не сказать лишнего, не раскрыть слишком многое. Поэтому он не отрывал губ от бутылки огневиски, медленно выпивая и стараясь не поперхнуться, когда алкоголь попадёт в его пустой желудок. Гермиона издала хриплый горловой звук и схватила вторую бутылку, а Драко сжал губы, ожидая, что она потребует и вторую бутылку. Вместо этого она отвинтила крышку и с подозрением осмотрела бутылку, прежде чем издать вздох, похожий на поражение, и сделать глоток. Он приподнял бровь, не сводя с неё глаз, как изголодавшийся мужчина; тёмные брови, синяки под глазами, пухлая нижняя губа, на которой блестели капли алкоголя, когда она отняла бутылку ото рта и, поперхнувшись, откашливалась. Улыбка невольно промелькнула на его лице, когда он увидел, как слёзы навернулись на её глаза, как она прижала руку к груди и закашлялась. — Боже. Как ты можешь пить такую гадость? — Какую? — осторожно спросил Драко, чувствуя, что они кружат вокруг да около, оценивая друг друга. Он не знал ни о её чувствах к нему, ни о мотивах, побудивших её заговорить с ним. И вместо того, чтобы объяснить ему, в чём дело, она сидела и непринуждённо пила, как будто ничего не случилось. Но это была ложь, и что-то было не так. Всё было не так. — Как будто это тыквенный сок, а не вот это, — сказала она, встряхивая бутылку, так что содержимое выплеснулось наружу, её рот скривился в гримасе, а розовый язык высунулся с явным отвращением. Драко снова ухмыльнулся, но скрыл это, сделав ещё глоток огневиски, и, отняв бутылку ото рта, пожал плечами. — К этому привыкаешь. — Очевидно, — сказала она с явным неодобрением, но не сказала ничего более, вместо этого сделав ещё один глоток из бутылки, её лицо скривилось, как будто она ела лимон. Драко наблюдал, как она поставила бутылку на стол, взяла в руку и подцепила этикетку короткими ногтями. Он не мог надеяться расслабиться, и только его напиток был его единственным спасением, поддерживая его неустойчивое здравомыслие, и он разрывался между желанием сбежать в подвал со своей бутылкой и тем, чтобы притянуть её к себе через стол и поцеловать. Он поёрзал на стуле, ожидая, когда она заговорит, в то время как молчание неловко затягивалось. Что, чёрт возьми, Гермиона вообще делала? Какого чёрта она вообще захотела с ним разговаривать после… того, что он сделал. Он был сбит нахуй с толку, и ему это совсем не нравилось. — Чего ты хочешь, Гермиона? — наконец спросил Драко, не в силах больше выносить тишину. — Какого хуя… почему ты… Я думал, ты сказала, что собираешься оставить меня в покое, — закончил он и вздрогнул, когда она напряглась, а в её глазах отразились холод и боль. Драко не имел в виду, что он хотел, чтобы она оставила его в покое, но она восприняла это именно так, и её пальцы крепче сжали бутылку огневиски. — Я думала… прежде всего, мы были друзьями. Последнее слово Гермиона произнесла нерешительно, позволив клочку бумаги упасть на стол. — А я не могу просто захотеть поговорить? Как раньше? Нет… нет, они, блядь, не могли. Они не могли разговаривать, как раньше, потому что всё было не так, как раньше. И со стороны Гермионы было до смешного наивно думать, что они могут просто забыть всё, что произошло, и вести себя так, будто ничего не случилось. С чего бы ей вообще этого хотеть? — Это, блядь, нечестно. Это нечестно, Гермиона. Ты же не ждёшь, что я буду сидеть здесь и разговаривать с тобой так, будто я не причинил тебе боли, будто мы не… Как будто я не хочу… Но я не могу, и я пиздецки ненавижу тебя, я ненавижу себя, и нет ничего… ничего… — Драко замолчал и отвернулся от Гермионы, его щёки пылали, он допивал свой напиток в бессмысленной попытке отвлечься. Если бы он напился как следует, ему было бы всё равно, ему пришлось бы думать о другом. Но на самом деле это никогда не срабатывало. Хотя это не мешало ему пытаться. — Не смей. Просто не смей, — взмолилась Гермиона срывающимся от напряжения, злости и отчаяния голосом. — Я, чёрт возьми, прекрасно понимаю, что это несправедливо, но это не моя вина, а твоя. — Я не понимаю. Драко оторвал взгляд от бутылки и внимательно посмотрел на Гермиону, словно пытаясь найти ответы на её побледневшем лице или в напряжённой, почти хрупкой позе, в которой она сидела, или в том, как она судорожно ковыряла ногтями этикетку огневиски. Но всё, что Драко увидел, была девушка — на самом деле женщина, как по волшебным, так и по магловским стандартам, — которая выглядела более усталой, чем следовало бы, карие глаза были тусклыми и обиженными, ногти неровно обкусаны, и в её взгляде была странная мольба. Она вздохнула. — Я знаю, что мы не можем… что ты не… Мерлин. — Она отпила, поперхнулась, закашлялась и вытерла рот тыльной стороной ладони. Прикусила губу и сказала очень тихим голосом: — Драко, я скучаю по тебе. — Так ты что? Хочешь притворяться? — потребовал он ответа, гнев закипал у него под кожей. Он не хотел иметь с этим дело. Он хотел вернуться к своему пьяному отрицанию в ёбаном подвале — он не хотел сидеть напротив неё и думать о том, как он поступил неправильно, и гадать, должен ли он что-то с этим сделать. Блядь, Драко знал, что ему не следовало расставаться с Гермионой, но это не означало, что они должны снова быть вместе. Что сделано, то сделано, и оставить всё как есть, в конечном счёте, может быть проще, чем пытаться исправить то, что у них было. То, что он разрушил. Если бы их сторона выиграла войну, им с Гермионой всё равно пришлось бы столкнуться с судебными процессами, тюремным заключением и остракизмом со стороны большинства волшебного общества. «Было бы проще просто оставить всё как есть», — подумал он, размышляя о том, что сказала Нимфадора, и признавая, что да, он был трусом, но не мог этого сделать. Он не мог. — Пожалуйста. Ты не можешь просто позволить мне это? Голос Гермионы звучал так же устало и подавленно, как и она выглядела, она сидела вся напряжённая и сгорбленная, как будто собиралась развалиться на части от малейшего прикосновения, её глаза были влажными, пустыми и потерянными. Драко не знал, что сказать, но его растерянный гнев испарился, не в силах больше сдерживаться перед лицом её молчаливого страдания. Он чувствовал себя опустошённым, глядя в её глаза, и поэтому попытался заполнить пустоту, поднеся бутылку к губам. — Итак, — произнёс Драко мгновение спустя, ставя бутылку обратно на стол и откидываясь на спинку стула, чувствуя, как алкоголь творит своё волшебство и как начинает кружиться голова. — О чём ты хотела поговорить? Он не мог отказать ей, не тогда, когда она так смотрела на него. Гермиона прикусила губу и уставилась на небольшую кучку бумажных клочков, которые она собирала, а Драко ждал, что она что-нибудь скажет, чувствуя раздражение и напряжение, пронизывающее его насквозь. Он просто хотел спуститься вниз и постараться всё забыть. — Знаешь, моим родителям никогда не нравилось, что я ведьма, — наконец тихо сказала Гермиона, нарушая тяжёлое молчание. Пока она говорила, её глаза метнулись к нему, а затем снова вернулись к своей бутылке, ногти всё ещё заняты этикеткой, отрывая её миллиметр за миллиметром. Драко недоуменно нахмурился из-за выбора Гермионой темы, но подождал, пока она продолжит. — Они поддерживали меня, радовались, что их дочь особенная, гордились моими оценками, хотя даже не понимали, что такое вообще такое трансфигурация. Но магия — волшебный мир — всегда вызывал у них беспокойство. Они были всего лишь парой обычных дантистов, и перед ними открылся целый мир, который поглотил их дочь, и это было странно и чуждо, и они были исключены. Гермиона замолчала, и Драко, не отрывая от неё глаз, наблюдал, как она прикусывает нижнюю губу. Было больно сидеть так близко и чувствовать себя таким пиздецки чужим, но, Мерлин, он не мог отвести глаз. Её голос завораживал, успокаивающе обволакивал его, и он почти мог притвориться, что всё это было раньше. — Они не доверяли магии или волшебникам. Им нравились — нравились — правила, порядок и аккуратность. Чтобы всё было логично, последовательно, имело смысл. А магия была совершенно иным. Они всегда беспокоились, что мне опасно быть ведьмой, что весь волшебный мир опасен. И они были правы. С самого начала они были правы. С самого первого курса Гарри, Рон и я попадали в опасные ситуации — в основном нас спасала от гибели слепая удача. Сейчас я оглядываюсь назад и удивляюсь, о чём, чёрт возьми, мы думали… — Я думаю, Поттер и Уизли, как всегда, не думали, — Драко по старой привычке не удержался от замечания, и Гермиона снисходительно улыбнулась. Пульс Драко участился, он отвёл от неё взгляд, ещё немного пригубив бутылку, и обрадовался теплу, которое напиток вызвал в его желудке. Гермиона неодобрительно посмотрела на него, когда оторвала кусочек этикетки и бросила его на стол. — И, конечно, нам… помогли… несколько случайно оброненных советов от Дамблдора, и оставшиеся без присмотра проходы — что-то в этом роде. — В её голосе прозвучала нотка мрачного подозрения, и она вопросительно посмотрела на Драко. — Иногда я задаюсь вопросом, намеренно ли Дамблдор помогал нам, поощрял нас. Интересно, знал ли он, что мы делаем, и помогал ли нам избежать неприятностей, когда мы пытались играть в героев? Я имею в виду, что он возложил задачу найти крестражи на Гарри — и, соответственно, на нас с Роном — и я знаю, что мы были совершеннолетними, но бремя, которое это на нас возложило, ответственность за то, что мы должны были сделать это в одиночку… — О, я уверен, что старый ублюдок знал, и он, вероятно, помогал вам, если это можно так назвать. Драко подумал о том, что Дамблдор весь ёбаный год знал, что Драко стал Пожирателем Смерти, что он пытался убить директора — и он ни разу не подошёл к Драко. Ни разу он не предложил защитить его, увести подальше от Пожирателей Смерти, найти решение. Ладно, Драко понимал, что тогда он мог и не прислушаться, но Дамблдор должен был заставить его прислушаться. На тот момент он был ещё несовершеннолетним, слишком юным, чтобы знать, что, блядь, делать — и Дамблдор просто позволил ему продолжать думать, что всем на это наплевать, что никто не знает, кроме тех, кто на стороне Тёмного лорда. Дамблдор позволил Драко думать, что не было ни надежды, ни спасения, ни иного выбора, кроме как попытаться осуществить план Волан-де-Морта — но это было неправдой. Но не было смысла думать об этом. Теперь всё было сделано. Драко попытался избавиться от смешанного чувства вины и негодования, которое всегда возникало при упоминании имени Дамблдора, и переключил внимание на Гермиону. — В любом случае, я хотела сказать, что мои родители были правы. Волшебный мир опасен. Посмотри, что мы делаем! Мы едва стали взрослыми, а ведём войну против Тёмного волшебника — они были правы. — И что, ты думаешь, тебе не стоило поступать в Хогвартс? — спросил Драко, приподняв бровь. Это было логичным завершением бессвязной болтовни Гермионы, и всё же он не думал, что это было именно то, что она пыталась сказать. Мерлин, он понятия не имел, что, чёрт возьми, она пыталась сказать. Она улыбнулась и покачала головой: — Нет. Если бы я никогда не поступила в Хогвартс, то никогда бы не подружилась с Гарри и Роном и со всеми остальными, кто мне дорог. Я бы никогда не открыла для себя целый другой мир, который могла бы исследовать, узнавать о нём и наслаждаться им. Я бы никогда не подвергалась опасности, но и не получила бы того невероятного опыта, который у меня был. — Она опустила голову. — И я бы никогда не встретила тебя. — Стоило ли это того? — с горечью спросил он, думая о встрече с Гермионой, но не обо всём остальном, и она, казалось, поняла это, пожав плечами и одарив его слабой загадочной улыбкой. — Конечно. — Ты всё ещё так думаешь? — спросил Драко, а затем прищурился, обдумывая то, что она сказала, — её кажущийся бессмысленным, не относящийся к делу бред, который, как он внезапно понял, был не таким уж бессмысленным. — Блядь. Блядь, теперь я понимаю. Я понимаю, о чём был твой небольшой рассказ, — выплюнул он, крепче сжимая пальцами бутылку, от прилива гнева его мышцы напряглись, а пульс участился. — Дай угадаю, мораль в том, что важно само путешествие, а не пункт назначения, или что-то в этом роде, не так ли? Гермиона отвела от него взгляд, и выбившаяся из пучка прядь волос скрыла её лицо от его обвиняющего взгляда. — Это была просто ещё одна попытка заставить меня быть с тобой? Драко вскочил на ноги, чувствуя, как кровь шумит в ушах, а голова кружится. Он был на пути к тому, чтобы напиться, но ещё не совсем. — Ты понимаешь, что говоришь мне, когда заявляешь, что мы должны быть вместе, даже если после войны всё развалится, когда меня отправят в Азкабан? — Его дыхание стало поверхностным и быстрым от внезапного гнева, когда он посмотрел на Гермиону, её лицо всё ещё было отвёрнуто от него, крепко сжимая свои руки. — Ты говоришь, что мы должны продолжать тянуть кота за хвост, хотя мы оба знаем, чем это закончится, — мучить себя «может быть», «что, если» и «ложной надеждой». И, возможно, для тебя это нормально — не ты отправишься в Азкабан. Для тебя это будет настоящим испытанием, но ты готова его пройти, уже зная, чем всё закончится. Мерлин знает почему. Но я не могу этого сделать. Так что я не могу любить тебя и не могу хотеть быть с тобой, потому что я знаю, чем это закончится, и я просто, блядь, не могу смириться с этим! — Он обрушивал на неё свои слова, отрывистые и яростные, пытаясь заставить её понять — отчаянно пытаясь заставить её понять, — но не думал, что у неё получится. Он резко оборвал свою тираду, когда Гермиона повернула к нему голову, заправляя выбившиеся пряди волос за уши, и Драко увидел слёзы на её щеках. Она вытерла их концом рукава и молча кивнула, бросив на него обиженный взгляд и снова кивнув. Драко стоял с бутылкой в руке, чувствуя головокружение и жар, словно он только что свернул шею котёнку, чувствуя себя дураком, мерзавцем и полным, неисправимым засранцем. За исключением того, что это было правдой, всё, что он прорычал ей в своём ослепляющем, задыхающемся гневе. Он не мог этого сделать. — Хорошо, — почти неслышно произнесла Гермиона. — Хорошо. Мне жаль. Я не буду… Я не буду пытаться… снова. Она закрыла крышку на бутылке огневиски, которую взяла, и встала, аккуратно поставив её на стол. — Прости, — повторила она, опустив глаза в пол и комкая мантию-невидимку Поттера в одной руке, а Драко стиснул зубы, с трудом сглотнул. Гермиона немного подождала, неуверенно оглядываясь на него, словно надеялась, что Драко передумает и попросит её остаться, но он этого не сделал. Он не мог. Несмотря на то, что Нимфадора и Гермиона были правы в том, что короткое время вместе — это лучше, чем ничего, Драко просто не мог этого сделать. — Мне тоже жаль, — неловко сказал он, и Гермиона издала сдавленный звук и снова кивнула, по-прежнему не собираясь уходить. Атмосфера была удушающей, и Драко застыл на месте, не зная, что делать. Не желая быть тем, кто уйдёт. Но это он уже ушёл от неё. Драко тихо выругался и шагнул вперёд, перегнулся через стол и обхватил пальцами оставленную Гермионой бутылку огневиски, две незаконно присвоенные бутылки тихо звякнули друг о друга, когда он отступил. Гермиона бессильно опустилась на стул, когда Драко отошёл, её плечи ссутулились, а взгляд был прикован к скомканной мантии-невидимке, которую она крепко сжимала в руках. Он изо всех сил старался не обращать внимания на тихий звук её плача, когда спускался в подвал.

~***~

Осталось 3 дня Драко был тёплым и возбуждённым, на вкус как алкоголь, от него пахло потом, его рука была сжата в кулак в её волосах, а губы прижаты к её губам. Сердце Гермионы бешено колотилось, её бёдра подались навстречу ему, внутри всё таяло, скручивалось и пульсировало от желания. Снова в кладовой. Это не было запланировано, это просто… случилось. Гермиона рылась в кладовке в поисках чего-нибудь перекусить на ночь — ей не спалось, — и тут Драко взял её за руку. Она подпрыгнула от испуга, не зная, что это он, а когда обернулась и увидела его, у неё перехватило дыхание. Он молча смотрел на неё; серые глаза лихорадочно блестели, от него исходил такой сильный запах алкоголя, что ей показалось, будто она может опьянеть от этого. А потом он поцеловал её. И вот теперь Гермиону снова прижали к полкам, заставленным банками и коробками с хлопьями, Драко прижимался к ней и целовал так, словно пытался забраться к ней под кожу, словно метил свою территорию, пытаясь заставить её разорваться на части от силы своего же желания. И у него это получалось. Гермиона таяла, искалеченная рука Драко крепко обнимала её за талию, её руки отчаянно, жадно шарили под его рубашкой, скользя по каждому дюйму его кожи. Прошло так много времени с тех пор, как она вот так прикасалась к Драко, и она изголодалась по нему. Он казался таким знакомым, его кожа была гладкой и тёплой под её руками, а сердце бешено колотилось в груди. Кожа Драко покрылась мурашками, когда Гермиона легонько провела пальцами по его животу, и он застонал ей в рот, вызвав в ней прилив желания, и она вторила его приглушенному стону. Он отпустил её волосы, и его рука скользнула под её блузку, обхватив её грудь и дразняще поглаживая большим пальцем сначала один сосок, затем другой. Гермиона жаждала его, его язык был скользким, горячим и дразнящим на её языке, вызывая острые импульсы возбуждения, от которых у неё свело живот, и она снова замычала и застонала. Гермиона не знала, почему Драко так поступает, что заставило его передумать, но, боже, ей было всё равно. Она была так счастлива. Вкус огневиски на его языке вызвал у неё покалывание во рту, и её правая рука скользнула по его талии и легла ему на спину, а ладонь левой руки прошлась по шрамам, которые Беллатриса оставила на нём; эти почти симпатичные волнистые завитки на левой стороне его живота. Драко вздрогнул, и его рука мягко скользнула вниз по её телу, отчего по спине побежали мурашки. Его пальцы скользнули под пояс её пижамных штанов и прошлись по ягодицам, сжимая и разжимая, заставляя её извиваться и задыхаться от нервного удивления. Но это казалось правильным, когда его рука сжимала изгиб её ягодиц, и она улыбнулась в ответ на их поцелуй. Губы Драко были такими нежными на её губах, а его глаза были прикрыты, длинные ресницы казались поразительно тёмными на фоне бледной кожи. Рука Гермионы коснулась его щеки, ногти другой нежно впились в спину, слегка царапая кожу. Она обхватила ладонями лицо Драко, когда он поцеловал её, склонив к ней голову, прикусив губами её нижнюю губу, дразня её языком и посылая через неё волны вожделения, от которых всё её тело пульсировало. Его лицо под её пальцами казалось незнакомым, заросшим двухнедельной щетиной, колючим и чужим. Но всё тот же Драко. Её Драко. Она не знала, что заставило его прийти сюда и поцеловать её, но волнение, которое он вызвал, всколыхнулось в её груди. Он хотел быть с ней. Он хотел её. Она пососала кончик его языка, а затем провела своим по его нижней губе, и его рука сжалась на её ягодицах. А затем Гермиона немного отстранилась от их отчаянного поцелуя, покрывая нежными поцелуями его приоткрытые, припухшие от поцелуев губы, и улыбка тронула её губы. Драко открыл глаза и посмотрел на неё остекленевшим взглядом, и она запустила пальцы в его волосы, притягивая его голову к себе так, что их лбы и носы соприкасались. Он моргнул и открыл рот, чтобы что-то сказать, но Гермиона уже заговорила, излучая тёплое счастье. — Я так сильно люблю тебя, — пробормотала она, и Драко напрягся, как будто она ударила его, отпрянув от неё так быстро, что отступился и уставился на неё полными ужаса серыми глазами. И она сразу же всё поняла и почувствовала себя такой идиоткой. Всё… Всё это было не для того, чтобы найти её и всё исправить. Её подбородок задрожал, а лицо вспыхнуло от унижения. Она отвела от него взгляд, не в силах выдержать его взгляда; чувство подавленности и обиды переполняло её, то тёплое сияние счастья, которое наполняло её, превратилось в гнетущее, свинцовое чувство, которое было тяжёлым и опустошающим одновременно. Это было из-за того, что Драко был пьян и случайно наткнулся на неё в кладовой и потакал своим низменным чёртовым желаниям. Не из-за того, что он передумал, а просто из-за пьяной оплошности. Поцелуй, который Гермиона сочла извинением, обещанием, знаком того, что он изменил своё мнение… был для него не более чем пьяным, бессмысленным поведением. Гермиона почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы, и попыталась сдержать их, крепко сжав губы, чтобы подбородок и губы не дрожали от рыданий, которые так и норовили вырваться наружу. Драко провёл рукой по волосам и беспомощно уставился на неё, ужас и сочувствие отразились на его лице, когда он понял, что натворил — что, по мнению Гермионы, это означало. — Я… Я не имел в виду… — слабо попытался возразить он, и Гермиона почувствовала, как её захлёстывает горячий и жуткий гнев, смешанный с чувством унижения; она не хотела его пьяной жалости. — Не надо. Просто не надо, — выдохнула она и слепо протиснулась мимо него, всё её тело пылало. Она чувствовала себя такой глупой. Гермиона промчалась через столовую, пролетев мимо миссис Уизли в пёстром домашнем халате, не обращая внимания на её обеспокоенный оклик: — Гермиона, дорогая, что случилось? Она взлетела по ступенькам в свою комнату и с грохотом захлопнула дверь, не заботясь о том, кого разбудит, и свернулась калачиком на своей кровати. Она посмотрела на дверь, сердито вытирая слёзы; схватила подушку, прижала её к лицу и закричала в неё. «Как глупо, — яростно подумала Гермиона. — Глупо, глупо, глупо». Она не была уверена, кого ругает — себя или Драко; она подумала, что, возможно, обоих. Глупый пьяный мерзавец и глупая она, принявшая его действия как что-то иное, кроме пьяного идиотизма. Гермиона плакала в подушку; сопливые, задыхающиеся рыдания, безрадостно удивляясь, как, чёрт возьми, у них с Драко вообще могло что-то получиться, когда он так себя вёл. Задаваясь вопросом, почему Драко настаивал на отрицании своих чувств, хотя, по-видимому, было достаточно того, что он был пьян, чтобы преодолеть своё отрицание и отчаянно овладеть ею в кладовой. Она задавалась вопросом, должна ли она вообще хотеть быть с ним, учитывая то, как он себя ведёт. Вероятно, нет. Рон был прав на днях — она заслуживала кого-то, кто ценил бы её, кого-то, кто не позволил бы угрозе возможного мрачного будущего разрушить то, что у них было в настоящем. Проблема была в том, думала Гермиона, что она любила Драко. И она не хотела никого другого, какими бы близкими, благодарными и совершенными они ни были. Она хотела его.