О потерях и приобретениях

Пол холодный и твёрдый. Драко лежит на спине, как жук, готовый к тому, что дети с жестокими лицами и резким смехом оторвут ему крылья. Всё, чем он может двигать, — это головой, но он отказывается двигать ею, отказывается смотреть на насмешливые лица, получающие удовольствие от его ужаса. И это действительно жалкий и всепоглощающий ужас, когда он заставляет свои конечности двигаться, а они остаются вялыми и безжизненными, распростёртыми на холодном мраморе. Он вспоминает, как играл здесь ребёнком. Как бегал по просторной комнате, стуча ботинками по полу, и звук эхом отдавался в самых высоких уголках потолка. Как они с матерью играли в прятки; он прятался за тяжёлыми шторами, пальцы ног торчали из-под них, но мать поначалу всегда делала вид, что ничего не замечает. Боковым зрением он видит свою мать, её искажённое страхом лицо и сцепленные перед собой руки. Но она ничего не делает; просто смотрит в пол в нескольких шагах слева от того места, где лежит Драко, и в её глазах стоят непролитые слёзы. Его спина пульсирует от боли из-за свежих следов от хлыста на коже — двадцати глубоких полосок, широко рассекающих плоть. Его колено распухло вдвое, а рот в крови от того, что кто-то ударил его и зубы вонзились в язык. Драко отказывается показывать свою боль. Он не будет развлекать их; он не будет тем, кто даст Тёмному Лорду повод посмеиваться от радости в своём ужасном высоком тембре. Дорогая тётя Белла злобно ухмыляется рядом со своим хозяином. Хозяином Драко. Его отец приближается с серебряным отблеском в руке, двигаясь по полу со странной, сбивчивой скоростью, и остальная часть комнаты погружается в странный чёрный туман. Однако Драко всё ещё видит свою мать: она крепко сжимает в руке промокший кружевной платок, черты её лица выглядят старыми и страдальческими, а на губе, там, где она её прокусила, выступает капелька крови. Он видит всё так ясно. Он на секунду закрывает глаза и мечтает оказаться где-нибудь в другом месте. Мечтает о том, чтобы всё это было ненастоящим, чтобы это был просто ночной кошмар. Но холодный пол проникает в раны на его спине и вызывает ледяной, болезненный озноб, и Драко понимает, что это не сон. Его рука. О Мерлин, только не его рука. Его подбородок дрожит, и, к его стыду, к его полному унижению, по щекам текут слёзы. Это будет больно, будет так больно, что Драко не знает, сможет ли он это вынести. Но у него нет выбора. Его рука. Он бросает на неё взгляд, едва в состоянии увидеть её; бледную и искалеченную на фоне чёрного мраморного пола, и мысль о том, что у него её отрежут, вызывает отвращение. Невыносимо. У Драко остались два пальца на руках, и он вспоминает, каково это — чувствовать, как мрамор упирается ему в затылок, когда ему отрывают пальцы. Внезапная, невероятная агония от того, что часть его самого отдирается от него. Он пытается пошевелить конечностями, хмуря брови от усилия, но ничего не происходит. Ничего. Он совершенно неподвижен. — Веди себя как Малфой, мальчик, — резко говорит его отец, нависая над Драко, и его голос, казалось, доносится отовсюду одновременно, вызывая у Драко отвращение и разочарование. Он чувствует, как стыд скручивает его изнутри, заставляя чувствовать себя больным и маленьким, как побитая собака. Он всегда хотел, чтобы отец гордился им, — жалостливо думает он, и рыдания вырываются из него, несмотря на все усилия сдержать их. Ему стыдно, и он напуган, и в нём нет места гневу — только мучительный, сотрясающий ужас. Лезвие в руке его отца кажется таким острым. Слишком острым. Драко видит один из кинжалов тёти Беллы, украшенный закрученными узорами на серебре, похожими на те, что недавно вырезали у него на животе. Он задаётся вопросом, сколько усилий потребуется, чтобы проткнуть кинжалом кость своей руки. Сломает ли отец кость, или для этого придётся прибегнуть к магии. Во рту у него кислый привкус желчи. Он беспомощно лежит и гадает, как именно его отец собирается это сделать. Насколько это будет больно. У Драко подступает к горлу, когда он представляет себе эту боль, и его руки сжались бы в кулаки с побелевшими костяшками, если бы они не были мёртвыми и безвольными, лежа на мраморе, как куски мяса. Только не его руку. Ему ещё нет и восемнадцати, он не может, просто не может потерять руку. «Калека, — думает он, — калека, бесполезный и никчёмный, и это то, чего я заслуживаю». Он заслужил это за то, что был одним из Пожирателей Смерти. Драко заслуживает этого за то, что был достаточно слаб, чтобы присоединиться к ним, и заслуживает этого за то, что был достаточно слаб, чтобы не выполнить просьбу Тёмного Лорда. Недостаточно хорош, чтобы быть кем-то другим, кроме как Пожирателем Смерти, и в то же время слишком мучим совестью и слаб, чтобы преуспеть как один из них. И за его преступления собственный отец отрубит Драко правую руку. Когда он снова с ошеломлённым недоумением думает о своём отце, кто-то пинает его в рёбра, и он сдерживает крик, когда они ломаются. — Молчи, — выплёвывает отец, и Драко понимает, что издаёт слабый, полный ужаса стон сквозь потрескавшиеся от жажды приоткрытые губы, и крепко сжимает их. Отказывается доставлять удовольствие от своего страха ухмыляющимся Пожирателям Смерти, прячущимся где-то в чернильной тьме. Или подвести их, показав себя слабаком. Он не уверен, что именно; он только знает, что, должно быть, заслужил это. Он — пойманный в ловушку жук, лежащий на спине, а для чего нужен жук, как не для развлечения своих похитителей? В этом нет ничего важного, ничего особенного, ничего такого… Драко плохо, и перед глазами всё расплывается, и он знает, что должна быть причина, обязательно должна быть причина; но всё это больше не имеет смысла, и всё, что он знает, это то, что он не хочет, чтобы его лишили руки. — Прими это как мужчина, — говорит его отец, и это звучит банально, но в этом нет ничего смешного; лишь ужас растёт, растёт и растёт, пока Драко не начинает чувствовать, что задыхается. Слёзы заливают его лицо, и он отворачивается, пытаясь скрыть свой стыд и слабость. Они не должны этого видеть. Этого не может быть. Его отец на самом деле не смог бы… На самом деле не стал бы… Драко беспомощен, не в состоянии даже пошевелить пальцем, а в глазах его отца появляется неприятный блеск, когда он стоит над Драко и ловкими пальцами вертит кинжал, вырисовываясь силуэтом на фоне чернильной пустоты. Драко, возможно, и не в состоянии осознанно двигать конечностями, но они непроизвольно дрожат от холода и ужаса, когда его отец подходит к нему справа и осторожно опускается на колени. — Пожалуйста, не надо, — внезапно выдыхает Драко, разрываясь надвое, превращаясь в развалины пустоты, никчёмности и страха. Он издаёт задыхающиеся стоны болезненного ужаса и умоляет снова и снова, заливаясь грязными, недостойными слезами. — Пожалуйста, только не моя рука, пожалуйста, не… Пожалуйста, отец. Отец, пожалуйста! Я… Я не могу… Пожалуйста, не надо, не… Не моя… Моя рука, я не могу… Пожалуйста, отец. Его отец смотрит на него сверху, и он выглядит холодным и разочарованным, а Драко дрожит так, будто вот-вот лопнет по швам, и он весь в слезах, соплях и ужасе, потому что это действительно произойдёт, а он не может этого осознать. Драко не может понять, как получилось, что он лежит на полу комнаты, где раньше играл в прятки со своей матерью, и ждёт, когда отец изувечит его. Он облизывает губы и ухитряется выдавить из себя слабыми, натянутыми остатками самообладания: — Мама. Уйди, пожалуйста. Не смотри. Не надо… — А потом он запинается на полуслове и сжимает губы, потому что, если он продолжит говорить, его хныканье и постыдные слёзы превратятся в судорожные всхлипывания, полные паники и страха. И он не хочет, чтобы они это видели. Он не хочет, чтобы они отняли это у него. Голос Тёмного Лорда становится громче и эхом разносится по комнате; в его лёгком, жестоком тоне слышатся грубые нотки приказа. — Останься, Нарцисса, дорогая, — говорит он, и Драко краем глаза видит, как его мать вздрагивает и съёживается, опуская голову в знак согласия, сжимая бледными пальцами промокший кусочек кружевного хлопка. — Отец, — Драко произносит это с отчаянной, настойчивой мольбой; он укрывал Драко одеялом по ночам. Он купил Драко его первую метлу. Он сидел у постели Драко, когда тот болел. Он его отец. Но в глазах отца нет ничего, кроме света странного, ужасного безумия, и Драко отводит взгляд, вглядываясь в странную чернильную тьму, когда острие ножа вонзается ему в кожу. Оно входит глубоко и крепко, непоколебимо в уверенной хватке отца за рукоять, и боль ужасна; но Драко отказывается издавать хоть звук, стискивая зубы, когда начинает испытывать боль. А потом лезвие стало резать и рвать, и всё, что осталось — агония и крики, крики, пока его горло не охрипнет, не надорвётся и не начнёт кровоточить, крики и боль и…

~***~

— Драко! Драко! Драко, проснись! На его плечи легли тёплые руки, крепко прижимая его обратно к мягкому полу, а не к холодному, твёрдому мрамору, и его горло горело, но в запястье не было боли, только благословенная пустота. Драко открыл глаза и увидел лицо Гермионы; её глаза были затуманены сном и полны страха, пока она повторяла его имя снова и снова. Он задохнулся и откинулся на груду подушек позади себя; пульс быстро отдавался в ушах, пока его разум пытался разобраться в происходящем. В том, что случилось. Кошмар. Просто кошмар. Блядь, он казался таким реальным, Драко словно переживал всё это заново. Осознав, что его щёки мокрые от слёз, он покраснел от смущения, неуклюже вытирая их. Гермиона отпустила его плечи, когда он откинулся на подушки, и её губы искривились в выражении всепоглощающего сочувствия, а большие пальцы быстро скользнули под его глаза и вытерли слёзы. — Хочешь, я принесу тебе обезболивающее? — спросила она; её голос был полон беспокойства и беспочвенного страха. Ей не нужно было бояться. Это был всего лишь ночной кошмар. Руки Гермионы дрожали, когда она заправляла свои волосы за уши, глядя на него большими, круглыми от страха глазами, и Драко вдруг с ужасом подумал, кричал ли он только во сне, или… или он разбудил её своими криками. Блядь. Таких кошмаров у него не было уже несколько месяцев. — Нет, — прохрипел он, хватая её за тонкое запястье, и, о Мерлин, ему было больно говорить. — Нет, не уходи. В голосе Драко слышалось лихорадочное отчаяние, которое он не мог скрыть, и его пальцы так крепко вцепились в запястье Гермионы, что побелели костяшки. Он отвёл от неё взгляд, сердце всё ещё бешено колотилось, когда он вспоминал; вспоминал чувства беспомощности, стыда и ужаса как из ночного кошмара, так и в реальности. Отголоски боли отдавались в его культе, и он крепко зажмурился. — Я… — начал он слабым, извиняющимся шёпотом, но Гермиона перебила его. — Ты можешь подвинуться? — тихо спросила она — с сочувствием, сочащимся из каждого слова, — и Драко прикусил губу и заёрзал на узкой кровати, пока не прижался боком к стене. Боль пронзила его горло, когда он повернул голову. Блядь, ему потребовалось столько усилий, чтобы сдвинуться всего на несколько дюймов; он был так чертовски слаб. «Слаб во многих отношениях», — смутно подумал Драко, всё ещё отчётливо представляя себе этот сон. Гермиона откинула одеяло и, оставшись в старой футболке и шортах для сна, легла рядом с ним, заставив матрас прогнуться под своим весом. Она бросила на него обеспокоенный, извиняющийся взгляд и откинулась на подушки, повернувшись на бок так, что её нос уткнулся в его ухо, а рука обвилась вокруг его талии. Она была реальной и горячей и прильнула к нему, как моллюск; Драко сделал глубокий вдох и снова выдохнул, осторожно и медленно, позволяя теплу Гермионы проникать в него, проникать до костей и согревать насквозь. Её волосы щекотали его подбородок, а пальцы лениво выводили узоры на его рёбрах. Её запах — мыло и чистота, и этот неподдающийся описанию запах Гермионы — окутал его, помогая прогнать навязчивые тени ночного кошмара. Он вздохнул и осторожно повернул голову, чтобы лучше видеть её: эти сонные глаза с тяжёлыми веками, наполненные беспокойством, и эти мягкие губы, которые изогнулись в зевке, а затем нежно поцеловали его в щёку. Они прижались друг к другу в полутёмной комнате, уютно устроившись под одеялами, прижавшись друг к другу в тишине, и всё, кроме самых слабых остатков беспокойства, покинуло Драко, пока он впитывал утешение Гермионы. — Кошмары? — тихо спросила Гермиона через некоторое время, как будто не была уверена, тактично ли это, но ничего не могла с собой поделать. Драко издал короткий звук согласия и накрыл своей искалеченной рукой её руку, лежавшую у него на животе. Она нежно поцеловала его в щёку, проведя губами по его щетине, находящейся на той самой колючей стадии между намерением отращивания бороды и простой ленью. — Я сбрею её завтра, — решительно сказала она, отстраняясь и облизывая раздражённые губы, и Драко ухмыльнулся с молчаливым весельем. Гермиона снова уткнулась лицом в его щёку, несмотря на щетину, на которую жаловалась, и громко вздохнула ему в ухо. Мерлин, как же ему, блядь, этого не хватало. Постоянные шевеления, волосы на его лице, дыхание в ухе — и всё же каким-то образом идеальные объятия в постели. И её сильное тепло, наполовину окутывающее его. И её ненасытный интерес. Или, точнее, её любопытство. — Ты хочешь поговорить об этом? — спросила она всё так же неуверенно. Её пальцы скользили по его рёбрам вверх и вниз, слегка щекоча, успокаивающими движениями. Драко слабо покачал головой. В этом не было смысла, особенно сейчас, когда он едва мог шептать, чтобы боль не лишила его дара речи. И всё равно это не помогло бы. Она ничего не могла сказать, чтобы ему стало лучше; это был не страх, а воспоминание, и если она не сможет изменить прошлое, то не сможет избавить Драко от затянувшегося ужаса. — Нет, не сейчас, — просто пробормотал он, слишком уставший и раздражённый для сухих, язвительных комментариев, которые так и рвались наружу. — Который час? Моё… моё горло… — Его слова обжигали, и Гермиона, казалось, поняла. Она осторожно высвободилась из его объятий и откинула одеяло. — Когда ты разбудил меня, был почти полдень, — сказала она, выбираясь из постели, а он лежал на спине от боли и изнеможения, когда она исчезла из виду. Послышалась возня, затем звяканье, и Гермиона вернулась в поле зрения с пузырьком в руке, который она передала Драко, присаживаясь на край кровати. — Ты голоден? Хочешь пить? Что-нибудь? — спросила она, когда он проглотил горькую порцию обезболивающего зелья. Драко начал качать головой, шептать «нет», а затем мысленно выругался. Он не испытывал голода или жажды, но внезапно осознал, что ему действительно необходимо… О, Мерлин, чёрт возьми. — Мне нужно встать, — сказал Драко, с трудом принимая сидячее положение, и Гермиона схватила его за локоть, поддерживая, пока мир кружился перед глазами, а кровь бешено стучала в ушах. Он закрыл глаза, пока тошнота не прошла, закусив губу и стараясь не сблевать на кровать. Он снова открыл их и увидел её, смотрящую на него с беспокойством и заботой. — Целитель Сильван сказала, что ты не должен вставать с постели до завтра в лучшем случае. Драко… ты чуть не истёк кровью. Это серьёзная травма. Даже с помощью зелий, восстанавливающих кровь… тебе не следует ещё ходить. Драко уставился на изножье кровати, проклиная целителя Сильвана и его наставления Гермионе Грейнджер, добропорядочной стороннице правил. — Я в порядке, Гермиона. И я хочу встать. — Почему? — Потому что, — прорычал он, и его горло не поблагодарило его за это, хотя обезболивающее уже начинало облегчать боль. Он почувствовал, как по его лицу начинает разливаться горячий румянец, и опустил голову, уставившись на свою руку и культю, лежащие у него на коленях. В момент сверхъестественной ясности Драко осознал, насколько нелепо это выглядит, и содрогнулся. — Потому что, почему? — Гермиона казалась совершенно сбитой с толку и обеспокоенной, и Драко не в первый раз задумался, почему её считают умной, когда иногда она может быть такой чертовски глупой. Он сбросил её руку со своего плеча, игнорируя покалывающую, горячую боль в горле, с трудом сглотнул и попытался встать с кровати, опустив ноги на пол, покачиваясь, хотя и довольно неуверенно. Гермиона с абсурдной лёгкостью толкнула его обратно — всего лишь ткнула в грудь ладонью, — и Драко, нахмурившись, сдался. — Мне нужно… — почти неслышно начал Драко и осёкся на полуслове. Это было совсем не то, что мысленно рисовал себе Драко, когда представлял «раненого героя, воссоединившегося со своей настоящей ёбаной любовью». — Мне нужно, блядь, отлить, ясно? — От смущённого раздражения последняя фраза прозвучала резко. Щёки Гермионы слегка порозовели; она сжала губы, отводя взгляд от его лица. — Целитель Сильван оставила судно для этого. Я могу… — Гермиона покраснела и запиналась на словах. Он был красным, разъярённым и оскорблённым. — Или я могу сходить за Целителем? — быстро добавила она, и Драко покачал головой. — Отъебись. Я не чёртов… Нет. — Ты хочешь, чтобы я?.. — недопоняв, спросила она. Её пальцы нервно теребили подол футболки, пытаясь распутать выбившуюся нитку. — Нет! Чёрт возьми, нет. Определённо… нет. — Ну и что тогда? Ты едва стоишь на ногах, Драко. А Целитель Сильван сказал, что тебе пока нельзя вставать. «Ей всегда надо следовать ёбаным правилам», — подумал Драко, пока унижение поглощало его и выводило из себя. — Гермиона, клянусь Мерлином, я не… не буду пользоваться ёбаным судном. — Ну тогда, когда ты обмочишься в постель, не жди, что я лягу к тебе, — дерзко сказала она; в её глазах вспыхнули янтарные искры, а губы растянулись от удовольствия, вызванного его чёртовыми потугами. Он сердито посмотрел на неё. — Эх, ну ты и сука, — сказал Драко без особой злобы и осторожно опустил голову на руку, застонав в ладонь. — Это не моя вина, — возразила она, защищаясь, а затем вздохнула и села рядом с ним на край кровати, так что их бёдра оказались прижаты друг к другу, а её рука легко легла ему на колено. Она легонько толкнула его локтем. — Прости, я знаю, что это… неловко. Но… — Гермиона, пожалуйста, пожалуйста, просто заткнись и помоги мне дойти до ванной. Он, превозмогая боль, вытянул ладонь, пылая от чёртового унижения, и последовала долгая, очень долгая пауза, пока она обдумывала это, а затем встала. Взяла его за локоть и помогла подняться, и он почувствовал себя нелепо, стоя на ногах и покачиваясь, когда она положила его искалеченную руку себе на плечи. Они медленно, нетвёрдой походкой направились к двери, погрузившись в неловкое молчание. Драко подумал, что было бы слишком оптимистично ожидать, что, если они снова будут вместе, всё станет как в сказке, с единорогами и волшебной пыльцой. Нет, у него не было восхитительного чёртового секса в честь воссоединения и идеального, страстного обмена чувствами — ему пришлось ковылять в туалет с ноющим от боли горлом и пылающим от унижения лицом. — Знаешь, — высокопарно начала Гермиона, открывая дверь, и они протиснулись через узкий дверной проём в такой же узкий коридор. — В магловских больницах тебе не понадобилось бы судно, да и вставать не пришлось бы. Драко заворчал, испытывая смутное любопытство, но не собираясь в этом признаваться. — Если бы ты был в магловской больнице, ты мог бы просто лежать в постели в процессе, и тебе не пришлось… — Она замолчала, так как чуть не споткнулась о собственные ноги и пошатнулась, ударив его о стену, и он едва сдержал крик боли, когда его голова резко дёрнулась, и боль прорвалась сквозь облегчение, которое начало приносить зелье. — Не пришлось бы это делать, — продолжила Гермиона, извинившись, а затем повела их дальше по коридору, теперь уже медленнее. — Что они тогда делают? — спросил Драко, подыгрывая Гермионе и стараясь не слишком сильно на неё опираться, но его колени были слабыми и подгибались, а голова кружилась от потери крови и обезболивающего зелья. — Они используют катетеры. — Кат?.. — Ну, они берут тонкую пластиковую трубку и вставляют её в уретру, и… Драко побледнел и на мгновение замер. В Хогвартсе не очень-то разбирались в биологии — как и во всём волшебном мире, если только вы не занимались целительством после школы, — но идея вставить что-нибудь в мочеиспускательный канал вызывала у него чувство неправильности, которое он не мог объяснить. — …Уретра? — Боже мой. Ты не знаешь, что?.. Во-первых, ты понятия не имеешь, как устроена девственная плева, во-вторых, ты никогда не слышал об уретре. Я куплю тебе учебник по биологии, когда мы вернёмся в Годрикову впадину. Может, детскую энциклопедию о человеческом теле, с иллюстрациями, чтобы ты не слишком запутался, — поддразнила она, и Драко фыркнул, всё ещё делая один медленный, неуверенный шаг за шагом, всё ещё пытаясь не слишком сильно на неё опираться, и по-прежнему безуспешно. — Гермиона… — устало проворчал он, моргая от головокружения. — В мочеиспускательный канал, через который у мужчин выходят моча и сперма, — сказала Гермиона с блаженной беспечностью. — Итак, катетеризация — это когда они вводят пластиковую трубку в мочеиспускательный канал и мочевой пузырь… Драко внезапно почувствовал себя плохо. Маглы были сумасшедшими. Абсолютно чокнутыми. — Они вставляют тебе в член трубку? — спросил он с ужасом, не веря своим ушам, отказываясь поддаваться желанию прижать к себе мужское хозяйство Малфоев, чтобы защитить. — И это считается лучше, чем судно? Почему? Гермиона остановилась перед дверью, и он услышал, как она пытается подавить смех. — Это не больно, по крайней мере, не слишком сильно, и как только трубка введена, это совсем не больно, и они делают так, что трубка попадает в мешок, который подвешивают к больничной койке, и тебе просто… не нужно никуда ходить. Мешок наполняется автоматически по мере того, как ты мочишься, а медсестры — помощницы целителя, как вы их, наверное, называете — время от времени меняют мешок, и таким людям, как я, не приходится тащить упёртых, чёртовых раненых, которым полагается отдыхать, до самого туалета. Она бросила на него многозначительный взгляд, в котором не было ни капли раздражения. Драко выгнул бровь, выражая скорее лёгкое отвращение. — Они прикрепляют его к краю кровати. Там, где люди смогут это увидеть, — повторил он, и вся концепция кате-что-то-там звучала болезненно, унизительно, безумно и очень по-магловски. Он не сказал об этом Гермионе — у него было предчувствие, что, если он назовёт маглов сумасшедшими, это может закончиться тем, что его оставят лежать в коридоре и мочиться. Что звучало не очень привлекательно. — Ну, это не очевидно, нет. Но все мочатся, Драко, это вряд ли секрет, — серьёзно сказала Гермиона, но в её голосе слышались нотки юмора, а глаза были тёплыми и ясными. Он сухо взглянул на неё, всё ещё морщась при мысли о том, что кто-то засунет ему в член трубку, но они были в туалете, и, хотя Драко, возможно, и съёжился, он понял, что больше не испытывает смущения. Он даже не задумывался о том, насколько всё это унизительно. Гермиона улыбнулась ему и толкнула дверь туалета, и Драко понял, что именно в том, чтобы отвлечь его, и был весь смысл этой маленькой тревожной истории. Внезапно его охватила благодарность — или, может быть, это от обезболивающего у него закружилась голова, — и Драко ухватился за дверной косяк, чтобы не упасть, и, не обращая внимания на вспыхнувшую боль, наклонился и поцеловал Гермиону в кончик носа. Мерлин, он так сильно по ней скучал.

~***~

Гермиона с усилиями уложила Драко обратно в постель. Он был тяжёлым и гораздо слабее от потери крови, чем хотел бы признать, а сверхсильное обезболивающее зелье целителя Сильван сильно подействовало на него и сделало неуклюжим. Уложить его в постель тоже было непросто, поскольку зелье погрузило его в сумбурный полубред. Он стоял, нависая над ней на нетвёрдых ногах, рассеянно поглаживая большим пальцем её нижнюю губу и раздражённо бормоча что-то о том, что «это несправедливо. Ты и я здесь одни, и я… Я не могу… дерьмо… это, блядь, несправедливо». Смесь уговоров и мягкой силы заставила Драко лечь на узкую кровать, но он взял её с собой — прижав к своей груди искалеченной рукой. Он продолжал ощупывать её вслепую; его великолепные серые глаза не отрывались от её лица, и он бормотал своим скрипучим, напряжённым голосом что-то, что звучало примерно так: «Блядь… хочу твою сочную чёртову задницу…» И затем, когда Гермионе наконец удалось высвободиться из его хватки, рука Драко скользнула под её мешковатую футболку быстро, как снитч. Его ловкая рука отыскала её грудь, поочерёдно сжимая соски между большим и указательным пальцами, и мучительное желание пронзило её, как удар молнии. Потребовалась короткая, нежная потасовка, чтобы освободиться от него, и в конце концов губы Гермионы искривились от удовольствия, а внутри у неё всё расплылось и потеплело — в полуобморочном Драко была какая-то странная сладость. Это заняло у неё некоторое время, но в конце концов она устроила его поудобнее на груде подушек на кровати, аккуратно подоткнув и перевязав горло тонкой белой повязкой. Она сидела на стуле у кровати со стаканом воды в руке и поила его через соломинку. Драко пристально наблюдал за ней, говоря в перерывах между глотками своим хриплым, измученным голосом, в основном обрывками фраз, которые казались ей бессмыслицей. Это могло бы быть скучно, если бы не то, что Гермиона с радостью соглашалась со всем, что говорил Драко, довольная тем фактом, что он не умер и перестал быть упрямым идиотом. В конце концов, допив свой стакан воды и пробормотав ещё немного чепухи — из-за которой ему будет ужасно стыдно, если он вспомнит об этом, с улыбкой подумала Гермиона, — Драко заснул с небольшой морщинкой боли между бровями. Гермиона с трудом поднялась и порылась в сумке, которую собрала, вернувшись в Годрикову впадину после задания. Она ни за что не хотела расставаться с Драко, не теперь, когда все знали о её чувствах, и не было причин скрывать это и притворяться, что она не сходит с ума от страха. Люпин, после короткого, но многозначительного обмена взглядами с Тонкс, согласился, что Гермиона может пойти на конспиративную квартиру, где лечился Драко. Поэтому она помчалась наверх и, не задумываясь, побросала в сумку множество вещей, отчаянно пытаясь оказаться рядом с Драко, всё ещё не в силах убедить себя, что он действительно жив и с ним всё будет в порядке. Что, с сожалением подумала Гермиона, усаживаясь на стул у кровати Драко, привело к тому, что её самой интересной книгой стала «Инновации в зельеварении: расширенное руководство по исследованию зелий». Она положила босые ноги на кровать, прижавшись пальцами ног к колену Драко через одеяло, и со вздохом открыла книгу. Драко проспал весь день, а Гермиона периодически будила его в полусне, чтобы дать ещё обезболивающего зелья. Целитель Сильван пришёл в пять с крововосполняющим зельем, куриным бульоном и широкой улыбкой. Драко сонно перенёс краткий осмотр, и круглое безмятежное лицо целителя Сильвана под копной вьющихся седых волос было весёлым, когда он объявил, что состояние Драко значительно улучшилось, несмотря на будто бы начинающийся жар. Драко проворчал что-то похожее на «отъебись», а Гермиона резко, смущённо вздохнула и попыталась извиниться перед целителем, но её извинения были испорчены тем, что Драко повторился, на этот раз с большим раздражением. — Проследи, чтобы он выпил весь бульон, и разбуди его около полуночи, чтобы дать дозу обезболивающего зелья. И позови меня, если у него поднимется температура, — проинструктировал Сильван, сохраняя невозмутимое выражение лица, несмотря на ужасные манеры Драко, и оставил Гермиону выполнять его указания, а сам отправился ухаживать за несколькими другими пациентами, которые также находились в конспиративной квартире. Заставить одетого в рубашку сонного, бредящего Драко выпить свой бульон было непросто, и в итоге казалось, что половина его пролилась Гермионе на грудь и покрывало, пока она тихо злилась про себя и с растущим раздражением продолжала пытаться уговорить его допить. Пришлось пообещать дать ему всё, что он захочет, как только ему станет лучше, если он, чёрт возьми, просто всё выпьет. Гермиона не была уверена, надеется она, что он его запомнит или забудет, но он прикончил бульон без дальнейших жалоб. После этого Драко продолжал бросать на Гермиону сбивающие с толку хитрые взгляды, пока она кормила его как птенца: усталая, но похотливая ухмылка играла на его губах, в остекленевших серых глазах светилось не совсем понятное желание. — Мне нужно… Я думаю, мне снова нужно в туалет, — пробормотал Драко, сонно моргая, глядя на Гермиону, которая ставила пустую миску с бульоном на прикроватный столик. Она вздохнула и откинула волосы назад, стягивая с него покрывало и помогая сесть. Её губы сжались, когда Драко издал короткий хриплый звук боли — его сонная голова упала, а затем резко поднялась. «Ему не следует вставать с постели, — в отчаянии подумала она, — ему нужно отдохнуть. Но попробуй скажи ему это». Он был ужасным пациентом, и Гермиона полагала, что не должна удивляться, учитывая, каким он был, когда был здоров. — Тогда пошли, — сказала она, обнимая его за плечи и помогая подняться. Его зрачки стали маленькими от обезболивающего зелья, он едва держался на ногах, спотыкаясь и неуклюже ступая, тяжело опираясь на неё. Его обнажённая кожа была горячей, как головёшка, там, где она касалась его, чёрные пижамные штаны низко сидели на его бёдрах, и Гермиона одновременно беспокоилась о нём и желала, чтобы он был здоров. Хотелось обвиться вокруг него, как цепкая лоза, и целовать долго и лениво. Но ему было нехорошо, и, отведя его обратно в постель, она присела на край и положила ладонь ему на лоб. Он был горячим, но лихорадки не было, так что Гермиона просто дала ему ещё воды и укрыла его простынёй и тонким одеялом, поцеловала в лоб и наблюдала со своего стула, как он снова погружается в беспокойный сон. Гермиона и сама была смертельно уставшей — за последние тридцать шесть часов ей удалось поспать всего пару часов, а миссия и последовавшие за ней события оставили её выжатой и дрожащей от изнеможения. Но она не хотела засыпать, пока у Драко жар, поэтому выпила бодроперцовое зелье, которое целитель Сильван неохотно оставил для неё, и от нечего делать снова открыла «Инновации в зельеварении: расширенное руководство по исследованию зелий». Время от времени Драко поворачивал голову на подушках, морщась и что-то бормоча во сне. — Мама, — пробормотал он несколько раз с детской обидой и тоской, от которых у Гермионы защемило сердце. А ещё её имя — невнятное «…миона», — что заставило её улыбнуться. Он всё ещё выглядел слишком бледным, обескровленным, пока не стал почти таким же белым, как повязка, которой было обмотано его горло. Его рука лежала на подушке у головы, сжатая в кулак, пальцы время от времени подёргивались. Брови Драко были такими тёмными в контрасте с его светлыми волосами, а ресницы отбрасывали на щёки маленькие тени в тусклом свете факелов. Он выглядел почти умиротворённым — почти, и Гермиона периодически трогала его лоб, проверяя температуру. Драко был горячим, но всё же не так сильно, и поэтому она просто сняла с него одеяло, оставив лишь лёгкую простыню, накинутую на его тело. Он издал негромкий сопящий звук; его брови на мгновение сошлись на переносице, прежде чем он снова расслабился. Гермиона зевнула, несмотря на то, что взбодрилась, и попыталась читать, сосредоточенно щурясь в «Инновации в зельеварении». Но книга была ужасно скучной, а она была выжатой и уставшей, и вскоре слова на страницах стали расплываться. Гермиона задумалась, что Орден сделал с Пэнси Паркинсон, когда луч лунного света проскользнул сквозь щель в занавесках и упал на её книгу. А потом, лениво перелистывая хрустящие страницы своей книги, перестав притворяться, что читает, Гермиона мысленно вернулась к Ордену — к Гарри, Рону и всем остальным, которые казались такими далёкими. Не только из-за расстояния — Гермиона понятия не имела, где находится эта конспиративная квартира, так что сейчас она могла быть хоть на другом конце Британии, — но и мысленно. Они отложились в памяти, как будто прошли годы с тех пор, как она видела их в последний раз, отложились за пеленой усталости и беспокойства за Драко. Столько всего произошло, и Гермиона балансировала на грани изнеможения и обморока из-за всего этого, и часть её хотела, чтобы её друзья поддержали её, как они почти всегда это делали. Она скучала по ним, хотя не прошло и дня с тех пор, как она их видела. У Гермионы даже не было возможности поговорить с кем-либо о своих непреднамеренно раскрытых отношениях с Драко, и, что удивительно, никто не приставал к ней с расспросами за то короткое время, что она провела в Годриковой впадине, прежде чем попасть сюда. Даже Рон не стал ругаться с ней. Гермионе не хотелось ничего объяснять, когда они вернутся в Годрикову впадину, и она хотела бы, чтобы этого не пришлось делать, но они были её друзьями, и они будут ожидать какого-то… объяснения. О, Мерлин, чёрт возьми. Гермиона поморщилась и передумала видеться с ними. Она могла представить себе их реакцию на её отношения с Драко, и её фантазии были не из приятных. Гермиона с сонной простотой подумала, что было бы хорошо остаться здесь с Драко навсегда. В этом уютном старом фермерском доме посреди сельской местности, в этой маленькой опрятной комнате, в этом моменте, при тёплом мерцающем свете факелов и мирной тишине, которая пронизывала её до костей. Несмотря на то, что Драко был ранен и его лихорадило, в этом была восхитительная интимность; маленький пузырь, который надёжно укрывал их двоих — только их двоих — в тепле, при свете факелов, с окружавшими их кремовыми стенами и горячим куриным бульоном. Но в воздухе витала какая-то недолговечность, от которой Гермионе захотелось забраться к Драко в постель, прижаться к нему, положить ладонь ему на грудь и слушать, как ровно бьётся его сердце. Он чуть не умер. Он хочет быть с ней. С ним всё будет хорошо. Они любят друг друга. У них всё будет хорошо. Голова Гермионы тяжело опустилась, глаза закрылись, и она, вздрогнув, очнулась, схватив «Инновации в зельеварении», прежде чем книга соскользнула с её колен и приземлилась на пол. Драко всё ещё крепко спал; его дыхание было тяжёлым и медленным, как тихая колыбельная. Её голова закачалась и на несколько дюймов наклонилась вперёд. И так, откинувшись на спинку стула, устроив ноги на кровати Драко и крепко сжимая книгу во сне, она неизбежно погрузилась в лёгкий, неудобный сон.

~***~

Гермиона в ужасе пришла в себя, сердце бешено колотилось в груди, когда она вскочила на ноги — забытые «Инновации в зельеварении» с глухим стуком упали на пол. Сдавленный крик, который разбудил её, внезапно оборвался, и Драко резко сел в постели, наполовину проснувшись и дрожа. Его глаза, серебристо-серые и влажные, безучастно смотрели прямо перед собой, грудь вздымалась от судорожных вдохов, а по щекам текли слёзы, от которых у самой Гермионы перехватило дыхание. Гермиона, всё ещё полусонная, забралась на кровать на коленях и инстинктивно обняла Драко. Она положила одну руку ему на спину, прижимая к себе, а другой дрожащей рукой гладила его по затылку, издавая тихие успокаивающие звуки. Мерлин, он напугал её. Драко поднял руку, чтобы крепко и отчаянно схватить её за запястье, и она очень нежно прижала его лицо к изгибу своей шеи, целуя его в висок; её сердце всё ещё учащённо билось. — Всё в порядке. Это был просто кошмар, — тихо сказала Гермиона, проводя пальцами вверх и вниз по спине Драко и ероша его волосы. — Это был просто дурной сон. Напряжение немного спало, и мышцы его спины немного расслабились под её пальцами; он издал низкий, прерывистый вздох, сильнее прижался к ней лицом и запечатлел поцелуй на её ключице. Она прижалась щекой к его макушке и задумалась о том, что же ему снилось, что могло так подействовать на него. «Его рука», — подумала она и удивилась, почему — они часто спали в одной постели, и он никогда раньше не будил её из-за ночных кошмаров. Это не могло быть из-за лихорадки; казалось, что она прошла. Покалеченная рука Драко обвилась вокруг талии Гермионы, его ладонь всё ещё крепко сжимала её запястье, как спасательный круг, и он снова поцеловал её в ключицу; его дыхание начало выравниваться, обдавая жаром её кожу. — Нет. Не просто, — хрипло произнёс Драко; его голос звучал яснее, чем за весь день, и в нём чувствовалась резкость Малфоя. Он отстранился от неё и откинулся на подушки с гримасой боли, неохотно отпуская её запястье. — Это было воспоминание. И… — Его губы дрогнули и почти сложились в болезненную усмешку; голос звучал не совсем ровно, когда он заговорил. — Всё не «хорошо». Гермиона прикусила губу, когда его взгляд метнулся к искалеченной руке, теперь такой знакомой, что она почти никогда не видела в ней ничего необычного — лишь когда ожидала, что почувствует её пальцы, но не чувствовала их. Видеть это было просто нормально; теперь это был просто он. — Мне жаль, — еле слышно произнесла она, не в силах удержаться от того, чтобы не представить множество вариантов того, как это могло произойти. Ужасающие сценарии проносились в её голове, и она улавливала проблески образов, которые заставляли её содрогаться. Гермионе не хотелось представлять, как с Драко поступают подобным образом, но она ничего не могла с собой поделать, и её глаза наполнились слезами, а губы задрожали. Она быстро встала; опустилась на корточки, чтобы поднять забытую книгу, чтобы он не мог видеть её лица и понять, о чём она думает. Драко застонал и, проведя рукой по глазам, глубоко вздохнул. — Я не знаю, почему мне это снится. Я не видел этого уже несколько месяцев. Я подумал… блядь. Свет факела резко выделял его лицо, и Гермиона заметила морщины боли, прорезавшие его тонкие черты; боли было больше, чем должно быть. Она вспомнила наставления целителя Сильван и в отчаянии прижала свою ладонь к его лбу. — О, чёрт возьми. Мерлин, я заснула и забыла дать тебе обезболивающее. Прости. — Гермиона поспешила к маленькому столу в углу, где аккуратным рядом стояли флаконы, и взяла один из них — изящный стеклянный флакончик, наполненный бледно-красноватой жидкостью. — Неудивительно, что ты разговариваешь нормально, — прокомментировала она извиняющимся и печальным тоном, вытаскивая пробку ногтем большого пальца и направляясь через всю комнату к Драко. Он посмотрел на неё с вызовом, приподняв бровь. Его лицо всё ещё выражало бледность и потрясение, но разум вернулся, и он снова стал Драко. — Что именно я сказал? — Что ты годами питал тайное влечение к Гарри, вот почему ты был так расстроен, когда он отказался от твоей дружбы на первом курсе, — злобно сказала Гермиона, изо всех сил стараясь сохранить серьёзное выражение лица. Драко на секунду пришёл в ужас, а затем сердито посмотрел на неё. — Ты ужасная лгунья, Гермиона. — Ты на секунду поверил. Это заставляет меня задуматься… А теперь вот, выпей. — Она протянула флакон, самодовольно улыбаясь про себя, и Драко подозрительно уставился на него прищуренными серыми глазами, не делая ни малейшего движения, чтобы взять его. — Я не уверен, что хочу этого. — Он взглянул на неё, убирая волосы с лица. — Что я такого сказал? — Ерунда, на самом деле. Что-то о том, что носок не налезает, и что тебе показалось, что ванна была слишком холодной, и что в постели было слишком много кроликов. И что у меня… — Гермиона слегка покраснела, но продолжила. — И ты сказал, что у меня аппетитная задница. Он ухмыльнулся. — Это правда. «И ты звал свою мать во сне, — подумала она, — как будто у тебя вырвали сердце и растоптали его», — но не сказала этого, а вместо этого протянула ему зелье. — Выпей. Прошло уже несколько часов с тех пор, как ты принял последнюю дозу; у тебя, должно быть, болит горло. — Нет. Ну да, это пиздецки больно, — прохрипел он тихим шёпотом, и горло Гермионы сжалось от сочувствия. — Но я не хочу это зелье. Она нахмурилась, раздражённо и растерянно глядя на него. — Но ты должен. Ты же знаешь, я просто дразнила тебя раньше. Насчёт Гарри, имею в виду. — Учитывая, что я не питаю тайного влечения к Поттеру, да, я понимаю, что ты просто подшучивала, Гермиона, — сухо сказал он и уставился на свою правую руку — на культю — и вспомнил; боль вспыхнула на его лице. — Я думаю, именно поэтому мне снятся кошмары. — Целитель Сильван ничего не говорил о зелье, вызывающем кошмары, — сказала Гермиона, присаживаясь на край кровати Драко, прижимая к себе флакон и кладя руку на колени, стараясь не пролить жидкость. Он не мог просто так отказаться от своего зелья. Целитель так сказал, и, кроме того, Драко, должно быть, сейчас ужасно больно. Гермиона видела, как это произошло, держала руки на ране — видела, как Сильван заканчивал её залечивать; ужасная, глубокая рана с задетыми артерией и трахеей, сквозь которую проникала тёмная магия. Чтобы залечить такие глубокие раны, требовалось время и магия. — Тебе оно нужно, — настаивала она. Сильван сказал, что Драко должен принять лекарство, и Гермиона не собиралась нарушать указания Целителя. — Я в порядке, — пробормотал Драко, сжимая простыню в кулак, и его голос дрогнул, опровергая его уверенность. — Нет, не в порядке. Просто прими это чёртово зелье, Драко. Целитель Сильван не упоминал о каких-либо побочных эффектах. Возможно, это просто совпадение. — Нет. — Это слово было полно решимости. — Но… — Нет. Я… я не могу, Гермиона. Я, блядь, не буду… — Драко замолчал, его кулаки на простыне были сжаты так, что побелели, и в его голосе было такое умоляющее отчаяние, что Гермиона вздрогнула и решила не спорить с ним. Она молча поставила пузырёк на стол рядом с другими, плотно заткнула пробку и вернулась к Драко; её лицо было искажено беспокойством. Его губы были бледными, а взгляд устремлён вдаль, и на чертах лица отразилась боль, которая, без сомнения, терзала его. — Можно мне?.. — Она неопределённо махнула рукой в сторону кровати, внезапно почувствовав себя неловко и застенчиво. Как бы сильно они оба ни хотели быть вместе сейчас — а они были вместе сейчас, — многое произошло между ними за последнее время; ну, с тех пор, как они впервые встретили друг друга, на самом деле, подумала она немного шутливо. На самом деле, им нужно было поговорить о… разных вещах, но не сейчас. Сейчас определённо было неподходящее время. Но Гермиона почувствовала себя немного неуверенно и занервничала, и её захлестнуло облегчение, когда Драко попытался кивнуть и, поморщившись, остановил себя. — Пожалуйста, — сказал он, и его голос был серьёзным и напряжённым, а глаза прожигали её насквозь, и Гермиона почувствовала, как тёплая дрожь пробежала по её телу. Она скользнула в постель рядом с ним, накрыла его руку своей и стала поглаживать большим пальцем костяшки его пальцев, пока его рука слегка не расслабилась. Драко отпустил простыню и обнял Гермиону так, что она прижалась к нему, положив голову ему на плечо. Она обняла его за талию и вздохнула с совершенно эгоистичным удовлетворением, ощутив тепло его обнажённого торса и то, как его пальцы лениво и легко скользнули по её предплечью. Прошло слишком много времени с тех пор, как между ними была хотя бы малая толика спокойствия. Он был в здравом уме, что было приятно; снова Драко. Он был таким ранимым, с его сарказмом и неловкостью, и в нём было что-то, что вызывало у Гермионы желание прижаться к нему. От этого её пульс участился, а в груди восхитительно сжалось. Но вскоре первая волна удовольствия от того, что она свернулась калачиком рядом с ним, прошла, и Гермиона заметила, как напряжены его плечи, а пальцы скользят по её руке, словно он пытается отвлечься, а не просто наслаждается прикосновениями к ней. Она положила ладонь ему на грудь и почувствовала, как сильно и учащённо бьётся его сердце. Она не знала, было ли это от боли, или он думал о ночных кошмарах, или и то, и другое вместе. И она никогда не умела держать рот на замке. — Тебе больно? Он тихо рассмеялся в ответ на этот вопрос и подавил вздох. — Да. Одно слово, и Гермиона прикусила нижнюю губу, желая, чтобы она могла унять его боль. Если бы только он принял обезболивающее зелье. Чёртово малфоевское упрямство. — Ты уверен, что не хочешь выпить зелье? — спросила она нерешительно, и Драко издал раздражённый звук, а его пальцы дрогнули на её руке. — Да. — Ты… если хочешь поговорить о… кошмаре… Я имею в виду… — запинаясь, предложила Гермиона, прежде чем смогла остановить себя; её грудь сдавило, но ощущение больше не было приятным. Драко молчал очень долго, и Гермиона уже решила, что сказала что-то не то, и начала ругать себя за любопытство, когда он очень тихо произнёс: — Я плакал. Она резко вздохнула, и её пальцы чуть сильнее впились в грудь Драко, словно она хотела погрузиться в него. Два коротких слова повисли в воздухе, и Гермиона почувствовала такую злость из-за того, что с ним сделали, и такую отчаянную жалость к нему. Драко вздохнул, поёрзал на подушках и начал говорить тихим шёпотом; слова звучали медленно, прерывисто-грубо и очень, очень отстранённо. — Тёмный Лорд прижал меня к полу в бальном зале, и все были там. Смотрели. Я был их развлечением на весь вечер. Их ёбаной игрушкой. Я не мог поверить, что это происходит на самом деле. Что это действительно произойдёт. Я думал… До тех пор, пока это не случилось на самом деле, я думал, что этого… не произойдёт. В его бесстрастном голосе сквозили эмоции, и Гермиона крепче прижалась к нему, чувствуя, как его сердце начинает биться всё сильнее и быстрее под её рукой. — Мать была там, смотрела и плакала в носовой платок. И отец был там… с ножом. Одним из клинков тёти Беллы. У Гермионы перехватило дыхание, и она закрыла глаза. Нож. Его отец отрезал Драко руку ножом. Не быстрая, чистая магия, что она считала наиболее вероятным, а пытка ножом, медленно разрезающим плоть и сухожилия и перепиливающим кости. Гермиона почувствовала тошноту. Она не могла смириться с этой мыслью, но, конечно, она должна была, потому что это случилось с ним, и он перенёс это, так что она, по крайней мере, должна быть в состоянии выслушать, что… И тут Гермиона поняла, что он снова заговорил, и успокоила свои панические мысли, заставив себя слушать. — Я плакал и умолял отца не делать этого. Умолял его. Но он всё равно это сделал. Конечно, он это сделал. Драко замолчал, и Гермиона немного высвободилась из его объятий, приподнялась на локте и посмотрела в его холодное, застывшее лицо. Она провела пальцами по его лбу, безрезультатно успокаивая, и он нахмурился, словно её прикосновение раздражало его; взял её за руку и переплёл их пальцы, положив их себе на грудь. Драко ни разу не взглянул на неё, вместо этого уставившись в стену напротив. Линия его челюсти была напряжена, желвак судорожно дёрнулся, когда он сглотнул и скривился от боли. Он продолжал говорить. — Первый порез был не таким уж плохим — я подумал, что, может быть, смогу удержаться от крика. Лишить их развлечения… И пусть мой отец гордится мной. «Пусть мой отец гордится мной». Это было ужасно извращённое заявление, просто сонно брошенное, как будто Драко был полностью погружен в воспоминания и даже не осознавал, насколько печальным и неправильным было то, что он сказал. Гермиона с трудом сдерживала слёзы, глядя в пустые серые глаза Драко, глубоко запавшие в синяках, и думая о том, как он беспомощно лежал на холодном полу поместья и старался не кричать, чтобы заставить человека, который отрезал ему руку, гордиться им. Ей стало дурно. Очень сильно. — Но это было так больно. Так… так больно. Я не… не помню всего этого. Кажется, я на какое-то время потерял сознание, когда он отделил кости, — еле слышно произнёс Драко, и Гермиона ничего не смогла с собой поделать; у неё перехватило дыхание, желудок скрутило. Он бросил на неё непроницаемый взгляд и чуть крепче сжал её пальцы, пока слёзы катились по её щекам и капали на его грудь и плечо. Он успокаивал её, слегка сжимая её пальцы. Он утешал её, пока рассказывал о своих мучениях, и от этого у Гермионы защемило сердце, физическая боль стучала и сдавливала под рёбрами. Он не должен был утешать её. — Но я помню, как кричал, и кричал бесконечно. И умолял, и умолял, и… и… Я бы сделал всё, что угодно, лишь бы это прекратилось. Всё, что угодно. — Признание вырвалось из горла Драко, как будто он стыдился этого, того, что это значило; а губы Гермионы задрожали, и настала её очередь ободряюще сжать его пальцы. — И… и потом всё закончилось, и Тёмный Лорд залечил рану ровно настолько, чтобы я не умер, а потом они просто… оставили меня там. В луже крови и… Он не закончил фразу; на его щеках появился стыдливый румянец, несмотря на потерю крови, и Гермиона поняла, что он собирался добавить. Она обмочилась во время пыток в поместье, и чувство унижения было странно ошеломляющим. Она не удивилась, что Драко не захотел говорить ей об этом вслух. — Никто не пришёл за мной. Даже мама. Я… Я ждал и ждал, казалось, несколько часов; мне было так больно, что я не мог пошевелиться, но никто не пришёл. Они просто бросили меня там, как будто я был какой-то бесполезной игрушкой, с которой они поиграли, сломанной и больше никому не нужной. Даже маме. — Драко сжал губы, крепко зажмурил глаза, нахмурил брови, и Гермиона увидела влажный блеск на его ресницах и то, как подбородок задрожал от сдерживаемых слёз. — Я не могу… Не могу снова видеть это во снах. Это слишком реально… Я просто не могу, — признался он сквозь стиснутые зубы, как будто это была слабость, которой следовало стыдиться. — Я знаю. Я понимаю, — тихо сказала Гермиона и наклонилась, чтобы нежно поцеловать Драко в щёку, не зная, что ещё сделать или сказать после его признания. Это был всего лишь скромный жест утешения — всё, что она могла сделать, — но глаза Драко распахнулись, наполненные расплавленным серебром и болью, а его рука вырвалась из её рук и схватила её за волосы, запутавшись в их массе. Он притянул её рот к своему — такой грубый, полный отчаяния, и на вкус он был как куриный бульон и горечь от последней дозы обезболивающего зелья, — и он застонал не от удовольствия, а от боли, когда продолжил поцелуй. Это было быстро и дико, и Гермиона почувствовала, как между её бёдер пробежала пульсация, когда она прочла желание в его глазах. Он отстранился, задыхаясь и злясь, как будто жалел, что рассказал Гермионе и обнажился перед ней, раскрыл свой последний секрет и выплеснул всё наружу. — Твоё горло… — слабо запротестовала она, но Драко уже толкал её обратно на кровать, и её ноги сами по себе нетерпеливо раздвинулись, когда он стянул с неё пижамные шорты. Она не сводила глаз с лица Драко — пусть скрытого за волосами, но сквозь них мелькали сжатые губы и ярость, как будто Драко кипел от воспоминаний о своём унижении и хотел выместить их на ней. Пижамные шорты соскользнули с ног Гермионы, а её руки запутались в его волосах, опустились на плечи, скользнули по подбородку; кончики пальцев с силой прошлись по его бокам, когда Драко задрал её футболку и быстро коснулся её сосков, прикусил кожу на шее. И затем его пальцы внезапно оказались у неё между ног, скользя по её гладкой плоти, и Гермиона ахнула. Два длинных пальца бесцеремонно проникли в неё и восхитительно растянули, и ещё один вздох застрял у неё в горле — а затем вырвался стоном, и её спина натянулась, а живот напрягся от острого, мучительного удовольствия. А потом его пальцы исчезли, и Гермиона снова застонала — на этот раз от потери; её глаза были такими широко раскрытыми и остекленевшими, как будто она приняла дозу его обезболивающего зелья, и она царапала его, желая, чтобы он продолжил. Продолжил снова быть внутри неё, наполняя её, и чтобы эти ловкие, умелые пальцы заставляли её чувствовать, как внутри неё расцветает огонь — вьющееся, облизывающее пламя, пробуждающее к жизни наслаждение. Она хотела его вернуть. Гермионе не пришлось долго ждать; у неё перехватило дыхание, и жадные пальцы слепо вцепились в него. Драко действовал грубо и умело, спустив штаны ровно настолько, чтобы освободить свой член, и перекатился так, что нависал над ней, крепко сжав челюсти от боли в ране. Гермиона была охвачена его неистовой потребностью, охвачена его размытым, отчаянным желанием; оно отражало её собственное желание в его глазах, и они вместе превратили его в нечто, что поглотило их обоих, не задумываясь. Её язык жадно скользнул по его языку, когда Драко жадно поцеловал её, приоткрыв рот, и у него вырвался хриплый и низкий гортанный стон от боли, которую он, должно быть, почувствовал, когда наклонил голову к её рту. А потом он начал возиться со своим членом, прижимая его к её скользко-влажному лону, и она сместилась, извиваясь, и — вот! — он скользнул в неё резким, неконтролируемым движением бёдер, и Гермиона издала сдавленный, прерывистый стон. Она чувствовала себя наполненной, растянутой и необычайно чувствительной, и её бедра приподнялись, зубы сжались, пальцы впились в его худые плечи, глаза были крепко зажмурены, пока она впитывала это ощущение. Драко наклонился, чтобы неловко прижаться лбом к её лбу, их носы то и дело соприкасались на долю секунд, когда он входил в неё — достаточно сильно и глубоко, чтобы заставить её беспомощно стонать при каждом толчке. И затем Гермиона почувствовала, как капля влаги упала ей прямо под бровь и потекла по веку; и с ужасом, от которого у неё внутри всё перевернулось, она поняла, забыв, как дышать на мгновение, что Драко плачет. Гермиона подумала о Драко, лежащем на мраморном полу и плачущем, умоляющем своего отца не делать этого, и её сердце сжалось, и она сморгнула подступившие слёзы, запустила пальцы в его волосы и нашла его губы своими. Горячие, робкие поцелуи — в попытке успокоить его боль своими губами, в попытке вобрать её в себя и утешить его. Но мгновение спустя упала ещё одна капля, и Гермиона приоткрыла глаза ровно настолько, чтобы сквозь ресницы взглянуть ему в лицо. Она провела большими пальцами по едва заметной влаге под глазами Драко, и он вздрогнул; его ритм сбился, а на щеках появились два розовых пятнышка. — Не нужно, — выдохнул он сердито и грубо, и Гермиона притянула его голову к себе. Он уткнулся лицом в её шею, и они повернулись так, что его следующий толчок стал ещё глубже, и они застонали в унисон. Это было слияние, привязанность и падение, и, если она подастся вперёд, вот — ах — так, то почувствует давление, стимулирующее её клитор, достаточное, чтобы, возможно, довести её до оргазма; и рот Гермионы приоткрылся в беззвучном крике, когда её наслаждение нахлынуло и становилось сильнее и сильнее. Место, где соединялись её шея и плечо, было мокрым от его слёз, а его пальцы безжалостно впивались в её бедро, и он издавал тихие звуки боли и удовольствия, которые заставляли её дёргаться и крепче сжиматься вокруг его члена, погруженного так глубоко в неё. Драко погружал себя в неё до тех пор, пока не стало восхитительно больно, и удовольствие всё нарастало и нарастало. И всё же Гермиона продолжала думать о нём, умоляющем Люциуса остановиться, не делать этого, и её удовольствие смешалось с тошнотой, и как ни странно — неправильно — и то, и другое вызывало у неё в животе одинаковое скручивающее напряжение. Это было ужасно и удивительно, и ощущения были резкими и противоречивыми, но Гермиона была слишком растеряна, чтобы обращать на это внимание. Она задыхалась и постанывала при каждом резком движении бёдер Драко; звуки вырывались из неё, её пальцы запутались в его волосах и вцепились в плечи, ноги согнулись и сомкнулись вокруг него. Она попыталась сосредоточиться на нём, а не на том, что он ей сказал. Не на том, как его отец склонился над ним, тщательно прорезая плоть, размеренно ломая кости и перерезая ножом сухожилия. Она пыталась избавиться от отвратительных мыслей, сливаясь с Драко, прижимаясь к его влажной от пота горячей коже, открывая глаза на его платиновые волосы и худое, бледное плечо, думая только о нём, сейчас, а не тогда, не кричащим от агонии, когда кровь… Это не сработало. Гермиона ничего не могла с собой поделать. Образы продолжали назойливо всплывать перед глазами, и в крохотной, всё ещё ясной части своего сознания она задавалась вопросом, думает ли он о том же самом, и комок эмоций застрял у неё в горле. Она сказала себе, что это было его утешением, и попыталась отдаться ему. И в конце концов, это оказалось не так уж трудно. Драко продолжал стимулировать её клитор при каждом движении, и его член входил так глубоко, что прошло совсем немного времени, прежде чем мышцы Гермионы начали сжиматься в знакомом ритме нарастающего наслаждения; всё напряглось, пальцы ног поджались, рот открылся, а глаза закрылись. Она забыла обо всём, кроме ощущений внутри себя, натянутых теперь, как заведённый до упора часовой механизм. — О боже, я… — Это всё, что успела сказать Гермиона, прежде чем кончить в мучительном, судорожном движении. Её внутренние мышцы конвульсивно сжимались вокруг члена Драко, и она услышала, как он приглушённо застонал, прижавшись к ней, от удивления и томительного блаженства, вызванного этим ощущением. Захватывающее совершенство оргазма с силой прокатилось по ней; колени подогнулись к телу, клитор превратился в море острого удовольствия, лоно сжалось, с губ сорвался отчаянный хныкающий звук — а Драко продолжал и продолжал двигаться, и всё это было слишком, чересчур. Гермиона прильнула к нему и задрожала, пока он двигался; она утонула в ощущении, кончики пальцев впились в его кожу головы и сильно запутались в его мягких волосах. А затем, когда её сотрясли последние спазмы, Драко издал ещё один приглушённый, жаждущий звук, и его бёдра задвигались быстрее, сбиваясь с ритма. Потребовалось всего несколько резких толчков — и затем его плечи вздрогнули, а зубы сомкнулись на ключице Гермионы, когда он издал хриплый, низкий стон, погрузив член глубоко в неё. А потом всё закончилось, и Драко приподнялся и неуклюже скатился с неё, его дыхание стало частым и тяжёлым. И когда она повернула голову, чтобы посмотреть на него, рука Драко небрежно обхватывала его горло; между бровями пролегла глубокая вертикальная морщина, а рот скривился. Гермиона сонливо моргнула, ошеломлённая, и села, чувствуя слабость в мышцах, схватила одеяло и натянула его на себя. Его сперма потекла между её бёдер, и она чувствовала приятную припухлость и чувствительность, болезненность, которая проникла глубоко внутрь, — восхитительная, пульсирующая боль. — Больно? — глупо спросила его Гермиона, укутывая их одеялами; голова была словно набита ватой. Драко слегка кивнул, всё ещё кривя рот от боли. Её кожа по-прежнему была влажной в тех местах, где на неё капали его слёзы, и она ненавидела тот факт, что он не воспользовался обезболивающим зельем; ей хотелось, чтобы у неё было магловское обезболивающее. У них дважды был секс, и оба раза последствия были совсем не такими, о каких Гермиона читала в романах. Однако она почувствовала не разочарование, а обиду, и не столько из-за него, сколько за него. Она закрыла глаза и вздохнула, мечтая о совершенстве, что было глупо, потому что Гермиона прекрасно знала, что совершенство недостижимо: к нему всегда нужно стремиться, но никогда не достичь. Похоже, и в учёбе, и в сексе — и она будет прилагать усилия во втором так же усердно, как и в первом, решила она с лёгким удивлением. Последовало короткое неловкое молчание, а затем Драко сказал неловко и отрывисто: — Извини. Гермиона нахмурила брови и приподнялась на локте, глядя на него сверху, пока её пальцы скользили по его груди. Он был воплощением злости и унижения, а за всем этим скрывалась боль от нанесённой ему травмы. Она прикусила внутреннюю сторону щеки, открыла рот и снова закрыла, не зная, что сказать. Что она могла сказать? Это было… неожиданно, мучительно хорошо и ужасно одновременно, и ему было стыдно за то, что он плакал, а она была потрясена, что он заплакал, потому что он был Драко и редко был замечен за подобными вещами. Гермиона резко выдохнула, у неё начала болеть голова. Она не была готова к такому. Это был не секс, потому что он просто хотел её; всё это было связано с тем, что он только что рассказал ей, неразрывно связано с ужасом от того, что его отец отрезал Драко руку, в то время как Драко умолял его остановиться, и Гермиона всё ещё чувствовала из-за этого тошноту. Это было похоже на то, что он отчаянно пытался… Гермиона не совсем понимала, что именно. Выплеснуть на неё всю свою боль, огорчение и воспоминания об унижении и освободиться от них? Выместить это на ней? Вот на что это было похоже. Она с трудом сглотнула, всё ещё подыскивая правильные слова, в то время как он каждые несколько секунд бросал на неё обеспокоенный взгляд серых глаз, поджав губы от нервного напряжения. Мысль о том, что побудило Драко, ну, вот так накинуться на неё, была более чем тревожной. — Я не хотел, чтобы так получилось. Я хотел, чтобы в следующий раз было лучше. А вместо этого… Чёрт. Вместо этого всё стало ещё хуже. Мне жаль. Драко прикрыл глаза предплечьем и коротко выдохнул, его щёки всё ещё были розовыми. Гермиона бессильно прислонилась к нему, обхватив его рукой, пытаясь ободрить, посмотрев ему прямо в лицо. — Хуже не было, — твёрдо возразила она, отбивая лёгкий неуклюжий ритм по его груди. — О, прекрасно. Секс не был хуже. Какое, блядь, облегчение слышать это. Может быть, в следующий раз я смогу постараться и дойти до нейтрального. — Я не это имела в виду! — Тогда что ты имела в виду, Гермиона? — Это было… хорошо. Так оно и было. Это было не идеально, но всё же хорошо, и даже несмотря на то, что всё сказанное Драко о его руке тяготило их обоих, Гермиона кончила под ним и обхватила его, и на мгновение забыла обо всём в своём бездумном удовольствии, и она была рада, что они это сделали. Гермиона подумала, что Драко это было нужно, потому что даже сейчас, когда он был смущён и стыдился самого себя, его уязвимость исчезла. Теперь он был полон решимости защитить себя; Гермиона подумала, что это, по крайней мере, незначительное улучшение. Драко бросил на неё мрачный взгляд, выглядывая из-под своей руки и хмурясь. — Я плакал на тебя, — проскрежетал он, а затем снова прикрыл глаза рукой, стиснув зубы. — Во время секса. — Я думаю, это вполне понимаемо, Драко. Принимая всё во внимание. Не… не беспокойся об этом. — Гермиона пыталась не придавать этому большого значения, сгладить углы, но Драко, чёрт возьми, просто не унимался, полный решимости изводить себя жалким смущением. — Не ты только что унизилась до такой степени, что ритуальное ебучее самоубийство кажется вполне приемлемым выходом. — О, не будь идиотом, — огрызнулась она и ткнула его в бок, а он дёрнулся и издал возмущённый звук. — Тебе было бы не всё равно, если бы я заплакала? — Ну, на самом деле, я бы был несколько обеспокоен этим, да. — Ты понимаешь, что я имею в виду. — Это другое, — упрямо возразил он. — Ты же девушка. — Сексистский ублюдок, — она слабо ткнула его ещё раз в бок, между рёбер, и Драко дёрнулся и с раздражённым рычанием оттолкнул её руку. — Это было здорово, — настаивала она искренне, и он вздохнул, слегка кивнув. — Конечно, здорово, — он говорил холодно и абсолютно неискренне, и Гермиона, фыркнув, отстранилась от него и опустилась вниз вдоль его тела — его тонкие пижамные штаны всё ещё были небрежно наполовину спущены с бёдер. — Что?.. — спросил он, когда Гермиона опустилась ниже, а затем взяла его обмякший член в руку, обхватила его ртом и стала сосать. Драко сжал её волосы в кулак и резко выдохнул. — Чт?.. «Он даже не произнёс слово до конца», — подумала Гермиона с усмешкой про себя, и его голос дрогнул и затих, когда она начала усердно сосать, а его член начал твердеть. — Ты не должна… — «делать это»; Гермиона знала, что он хочет сказать, но он замолчал, когда она облизала его член от основания до кончика, медленно проводя языком вверх, игнорируя его. — Я… В следующий раз будет лучше, — сказал Драко, как тогда, когда он впервые очнулся после задания; его пальцы запутались в её волосах, а голос был слабым, пока она усердно сосала. Гермиона кивнула, обвела языком головку его члена, и он издал хриплый звук, который заставил её вздрогнуть всем телом, и его бёдра совсем чуть-чуть приподнялись над кроватью. — Завтра, — твёрдо настаивал он, напрягаясь и хрипя, когда она взяла его в рот на всю длину, обхватывая его губами. — Завтра будет лучше, я обещаю. Гермиона снова кивнула, выпустив его член с характерным хлопающим звуком, и согласилась. — Тогда завтра. И затем Гермиона приложила все усилия, чтобы заставить его забыть обо всём, кроме своего горячего и влажного рта, обхватывающего его член, и, судя по требовательным, рычащим всхлипам, срывавшимся с его губ, ей это удалось.