О потерях и приобретениях

Завтра было действительно лучше. Драко целовал Гермиону медленно и как должно, его горячие губы двигались по её губам с неторопливым, ленивым удовольствием, а она издавала постанывания и цеплялась за его руки. Она притянула его ещё ближе, словно пыталась втянуть в себя, склеить их, и его член сильно прижался к её бедру. Она была мягкой и тёплой, её изгибы прижимались к нему; они оба были под простынёй, обнажённые, и это было похоже на возвращение домой. Она была надёжным убежищем, в ней Драко мог раствориться; ощущение её тёплого, упругого бедра, прижимающегося к его члену, то, как она пискнула, когда он провёл костяшками пальцев по её соску, дрожь, пробежавшая по её телу, когда он оторвался от их поцелуя и коснулся губами её горла в том месте, где под кремово-бледной кожей бился пульс. Его собственное горло всё ещё болело и горело, но он не обращал внимания на боль, отдавая предпочтение удовольствию, нежному, медленному погружению друг в друга. «В третий раз повезёт», — подумал Драко и ухмыльнулся, обхватив губами сосок Гермионы и посасывая его с такой силой, что её спина выгнулась дугой, руки взметнулись к его голове, и из неё вырвался сдавленный стон. Его имя слетало с её губ, она стонала и задыхалась, запуская пальцы в его волосы и прижимаясь грудью к его рту, и после её «Драко» ему становилось жарко от чего-то, что он не мог толком определить. Он провёл рукой по её боку и дразняще коснулся языком её левого соска, заставив её снова произнести его имя. Он весь пылал изнутри, горячий и сияющий, а Гермиона была домом и принадлежала ему, и всё это было так чертовски глупо, потому что Драко прекрасно понимал, что в конце концов потеряет её, но прямо сейчас это только заставляло его желать утонуть в ней, пока ещё была такая возможность. И, Мерлин, он знал, что будет очень больно, когда придёт время; «если это вообще когда-нибудь случится», — сказал он себе, думая о том, как близок был к тому, чтобы истечь кровью, всего несколько дней назад. Его рот замер на её соске, пальцы деликатно остановились на внутренней стороне бедра, в миллиметрах от её лона. Он подумал с оттенком беспомощного сожаления, что это было глупо, потому что теперь было уже слишком поздно. Он не мог снова всё испортить, не сейчас; у него не было другого выхода — он был потерян. А затем Гермиона выгнулась под ним и умоляюще произнесла его имя, и от этого движения пальцы Драко соскользнули с её бедра на тёплую, влажную плоть у неё между ног, и он забыл обо всём, кроме неё. По-прежнему не было лепестков роз, романтической музыки, огромной кровати и медленного раздевания до шёлкового белья, которое Драко хотел подарить Гермионе, но это было медленно и роскошно, и ни один из них не был пьян, не злился и не плакал. Так что это должно было что-то значить. Он растворился в Гермионе, дорожа каждым мгновением; член был таким твёрдым, что пульсировал, и ему отчаянно хотелось погрузить его в неё, но он был полон решимости доставить ей удовольствие. Пусть это продлится долго. Сделать это пиздецки идеально. Её груди были тёплыми, мягкими и упругими одновременно, и он по очереди обхватил каждую из них ладонью, поглаживая большим пальцем её соски, покрывая их поцелуями, а она ёрзала под ним и стонала, требуя большего. Его рот сомкнулся на соске, а рука скользнула вниз по гладкому животу к нежному пушку между ног, а затем дальше, к мягким влажным складкам её лона. Драко слегка нажал на её клитор, и пальцы Гермионы впились в его кожу, оставляя царапины на спине, когда она прижалась к нему. Она была страстной и ненасытной, и её мышцы влагалища обхватили два его пальца, когда он ввёл их в неё, изгибая и двигая навстречу, и, Мерлин, она была такой тугой и пиздецки горячей, что, если Драко не будет осторожен, он кончит, даже не начав. Его дыхание было поверхностным и прерывистым, как и у неё, и у него всё ещё слегка кружилась голова от потери крови, а его язык прошёлся по соску, заставив Гермиону дёрнуться и простонать его имя. Его имя, и это было идеально. Она раскраснелась, её глаза были устремлены на него, губы приоткрылись, когда она всхлипнула, бедра выгнулись, когда он ввёл между ними пальцы, и Драко почувствовал, что вот-вот взорвётся, наблюдая за ней. Наблюдая, как она впитывает каждое прикосновение, каждый изгиб его пальцев, каждый поцелуй, которым он покрывал её разгорячённую кожу, приближая его губы всё ближе и ближе к тому месту, где, он знал, она этого хотела. Мерлин, он хотел трахнуть её. Гермиона задрожала, дыхание стало прерывистым, когда Драко приблизил рот к её клитору и нежно подул на него, высунул язык и легко, как пёрышко, провёл по маленькому бугорку. — О боже, Драко… Пальцы Гермионы заскользили по его затылку и почти до боли сжали его волосы, она обхватила его голову бёдрами, мышцы дрожали от отчаянного желания. Драко ухмыльнулся. Он медленно и легко провёл языком по её клитору, и она задрожала всем телом, приподнимая бёдра, а с её губ сорвался сдавленный стон. Его язык скользнул вниз, дразняще проходясь по влажным складкам, а твёрдый член упёрся в матрас, пока она постанывала; Гермиона Грейнджер раскраснелась и извивалась на кровати, умоляя его о большем. Чёрт, Драко нравилось это больше всего на свете: видеть, как Гермиона теряет самообладание, обезумев от желания. Желая его, желая того, что он мог бы с ней сделать. — Пожалуйста, — задыхаясь, взмолилась она, снова приподнимая бёдра, обхватывая ими голову Драко, забыв о его ранениях, и он не напомнил ей. Он не хотел портить момент; он слишком пиздецки сильно наслаждался им. — Пожалуйста, Драко, я… я хочу тебя… я хочу… Она извивалась под ним, надув губы и крепко зажмурившись. Драко смягчился, провёл языком по её клитору и стал настойчиво совершать круговые движения, и её лоно вновь сжалось, как по волшебству, а руки резко потянули его за волосы. Гермиона была сладкой и пикантной на вкус, и он сомкнул губы на её клиторе и ощутимо пососал, заставив её вскрикнуть, а его самого — улыбнуться. Когда Гермиона достигла оргазма, она сильно сжала пальцы Драко; её спина выгнулась дугой, а руки раскинулись в стороны, цепляясь за простыни. Она кончила, ощущая губы Драко на своём клиторе и с его именем на своих губах, с задыхающимся: «Чёрт. О Мерлин, бож-ж-же мой…» Её бедра чуть не раскроили его чёртов череп, а спина выгнулась дугой над кроватью, из неё вырвался долгий, содрогающийся стон, когда её лоно обхватило его пальцы, и, Мерлин, Драко хотел, чтобы это был его член внутри неё. Он ухмыльнулся Гермионе, когда она открыла глаза и ошеломлённо заморгала, а затем наклонил голову и в последний раз коснулся её клитора, театрально облизнув губы. Она покраснела и прикрыла глаза рукой, тоже улыбаясь; её грудь поднималась и опускалась невероятно завораживающим образом, когда она беззвучно смеялась. У Драко ныла челюсть и ужасно болело горло, и Гермиона, подавив смешок, схватила его за руки и подтянула к себе. Он с готовностью прижался к ней, её кожа была мягкой и тёплой, а потом её раскрасневшееся лицо оказалось прямо под ним, и она принялась страстно целовать его, жадно проникая языком в рот Драко, и ему стало интересно, чувствует ли она свой вкус. От этой мысли его грудь и яйца на мгновение сжались от возбуждения. А затем Драко издал невнятный стон, когда Гермиона взяла его за руку и медленно обсосала его пальцы, обводя языком каждый из них, и его член дёрнулся у её бедра. Блядь, это было так возбуждающе. Драко прикусил губу и посмотрел ей в глаза; вся остекленевшая, ошеломлённая, удовлетворённая, она смотрела на него, и он нежно поцеловал её. Она издала тихое бормотание, и её пальцы зарылись в его волосы, скользнули по плечам и прошлись по рукам, по спине. Её ноги были разведены в стороны, и она подняла их одну за другой, обхватывая его бёдра. А потом его член прижался к её мокрому лону, и их глаза всё ещё были прикованы друг к другу, и Гермиона тихо прошептала: «Пожалуйста», — и Драко с удовольствием вошёл в неё. Она прильнула к нему, вцепившись пальцами в его плечи, и её лоно было влажным и горячим, когда он вошёл в неё, и он сильно прикусил губу, сосредоточившись, стараясь не кончить прямо здесь и сейчас. Это было бы слишком унизительно. Но он этого не сделал, и только когда Гермиона кончила во второй раз, мышцы её лона восхитительно сократились вокруг его члена, Драко, наконец, кончил, издав задыхающийся, сдавленный стон, его голова опустилась на её грудь, а он глубже погрузился в неё, дрожь освобождения прокатилась по нему. Это была искра необузданного удовольствия и экстаза, которая росла и крепла, билась в конвульсиях и взорвалась чем-то, что пронзило его насквозь, выжав его полностью, заставляя задыхаться и чувствовать себя пиздецки удовлетворённым. Это было завершением и блаженством, и её руки были на его щеках, волосах и плечах, а ноги обхватили его бёдра, соединяя их вместе. И, блядь, это напоминало дом и совершенство, и Гермиону, потому что именно такой она была для него, и всё, кроме неё, исчезло. Он был привязан к ней, и она была единственным человеком в мире, ради которого Драко сделал бы абсолютно всё. Это было как удар кирпича по лицу. Чёрт, он любил её и не мог остановиться; он не хотел останавливаться. Это было бы всё равно, что пытаться заставить себя отрезать вторую руку. И всё же это продолжалось бы недолго. Рано или поздно всему этому пришёл бы конец, и он ничего не мог бы сделать, чтобы остановить это. Это причиняло боль. Это было так больно, как ничто другое. В этом водовороте ослепляющего блаженства и внезапной, потрясающей правды Драко увидел Азкабан, тёмный и безрадостный, на внутренней стороне своих век. И ему захотелось убежать. На краткий миг, когда он обмяк на Гермионе, уткнувшись лицом в её грудь и с членом всё ещё глубоко внутри неё, Драко захотелось схватить Гермиону и убежать. Будь проклята война, будь проклят Орден, будь проклята его ёбаная семейка — он поступает правильно. Забыть всё это; уехать куда-нибудь далеко-далеко. В Бразилию, или в Новую Зеландию, или в Южную Африку. Вдали от войны, смерти, испытаний и долгих лет тюрьмы, без того, чтобы она маячила перед ним, как ёбаное пророчество. За исключением того, что Гермиона была чёртовой благородной гриффиндоркой, и Драко последовал бы за ней куда угодно, даже если бы она привела его в Азкабан и сама захлопнула за ним дверь. — Я люблю тебя, — выдохнул он, его голос был полон отчаяния, а глаза пристально и с тоской смотрели ей в лицо, словно горели от волнения. Она же с недоумением и счастьем смотрела на него своими карими глазами, не понимая прямоты и скрежещущих ноток боли в его голосе. И она никогда не поймёт, никогда не узнает точно, чего она ему стоила, а Драко не хотел, чтобы она знала. Нежно погладив его по щеке, она блаженно улыбнулась. — Я тоже тебя люблю. В её голосе слышался вопрос, когда она заметила, как он смотрит на неё и говорит. Однако он не стал отвечать, а Гермиона не стала спрашивать. В этот раз она, казалось, была согласна, чтобы секреты остались секретами, и не пыталась удовлетворить своё любопытство. Хотя хороший секс, который он ей устроил, вероятно, был больше связан с её незаинтересованностью, чем какое-то решение уважать личные границы Драко; она была такой же истомлённой и со слипающимися глазами, как и он, и они не разговаривали в течение длительного, ленивого периода времени. Драко старался не думать. Он наслаждался тем, как Гермиона прижималась к нему, её левая рука и нога были закинуты на него, а кончики волос, упавших на лицо, приятно щекотали его грудь и плечо. Он наслаждался последними мгновениями покоя, дарованными им, — скоро они вернутся в Годрикову впадину, и эти драгоценные моменты будут потеряны. Но в мире всё было в порядке, по крайней мере, на какое-то время, и Драко брал от этой ситуации всё. Когда Гермиона наконец заговорила и нарушила тишину, её голос звучал приглушённо у него на груди, её дыхание горячим шёпотом касалось его кожи, а он мирно дремал. — Хм? — сонно спросил Драко, пытаясь проснуться. — Я сказала, я не горю желанием возвращаться в Годрикову впадину. — М-м-м, я тоже. Моё нынешнее состояние стоит того уединения, которое нам предоставлено, — согласился Драко, проводя пальцами вверх и вниз по спине Гермионы, думая о своём сыром подвале, который он делил с болгарами, и о том, как его постоянно прерывает Поттер, этот маленький любопытный ублюдок. Здесь, в этой маленькой комнате целителя, вдали от всего, что всегда неумолимо давило на них, было гораздо приятнее. Здесь война, его отец, его мать — ничего этого не существовало, если они просто не думали об этом. — Нет. Определённо нет, — яростно отрезала Гермиона, а затем вздохнула. — Я не горю желанием объяснять… Ордену о нас. Теперь все и всё знают, и я не хочу иметь дело со всем этим неодобрением, — пояснила она ему в грудь, и Драко фыркнул и пожалел об этом после небольшого приступа боли, который ненадолго зажёгся в его ране. — Что ж, то, что ты рыдала над моим телом, когда признавалась в своей любви ко мне, было довольно убедительным доказательством, полагаю, — сухо сказал он, проводя пальцами по волосам Гермионы и нежно убирая их с её лица. Гермиона издала недовольный звук, а Драко ухмыльнулся. «Думаю, я знаю то, чего не знаешь ты», — самодовольно подумал он и продолжил рассказывать ей, всё ещё ухмыляясь про себя. — Но я не думаю, что тебе потребуются долгие объяснения — все, кроме Уизли, знали об этом уже несколько недель. — Что? — раздался возмущённый вопль, и Драко поморщился от боли в ушах. Гермиона резко выпрямилась, глаза её были такими же дикими, как и растрёпанные волосы, голос стал опасно тихим и спокойным. — Что значит «они знали уже несколько недель»? — Очевидно, мы не были такими осторожными, как думали. Твои гриффиндорские промахи, должно быть, заражают меня; я позорю честь Слизерина. Знаешь, если бы я тайком встречался с другой слизеринкой, никто бы ничего не заподозрил, — сказал Драко, и на его губах заиграла улыбка, когда он удобно откинулся на подушки и впился взглядом в Гермиону. Это было время, когда она была наиболее великолепна, подумал он; раскрасневшиеся от гнева щёки и яростно сверкающие глаза, тёмные брови сведены вместе, и она излучала крайнее негодование. «Как кошка, которую бросили в ванну», — подумал Драко и, внезапно ухмыльнувшись, схватил её за руку, грубо притянул к себе и заглушил её возмущение крепким поцелуем. Сначала Гермиона оттолкнула его, полная раздражения. Но затем, словно отпустив свои эмоции, она сдалась с тихим стоном, который вызвал у него мурашки по спине. Прижавшись к нему, она начала отвечать на его поцелуи с такой настойчивостью, что у Драко затвердел, требуя большего. А потом она отстранилась и слабо стукнула его по руке. — Не делай этого, мерзавец! — Чего не делать? — спросил он, с притворной невинностью хлопая ресницами, вытирая влажные губы большим пальцем и откидываясь на подушки со слегка разочарованным вздохом. — Отвлекать меня, — фыркнула Гермиона, усаживаясь по-турецки, упираясь коленями ему в бедро и бок. Она натянула одеяло на колени и сердито посмотрела на него. — Ты позволяешь себе отвлекаться, — весело заметил Драко; а теперь она позволила себе отвлечься из-за спора о том, что её отвлекают. Она ещё пристальнее посмотрела на него, нахмурив брови, между которыми пролегла глубокая складка. — Значит, ты знал, что все знают, и просто… решил не говорить мне об этом очень важном факте? И почему же? Драко неловко поёрзал. — Мы, э-э, не совсем разговаривали в тот момент, Гермиона. Или, по крайней мере, то, что они знали, не казалось особенно важным, потому что знать было нечего. — О. — Она опустила взгляд на свои руки, покусывая губу и выглядя маленькой и несчастной. — Гермиона. — Драко пожалел, что вообще заговорил об этом и не оставил её в покое. Было нелегко думать о том, какой неразбериху они устроили. Точнее, какую неразбериху устроил он, если честно. — Мм, — тихо отозвалась она, всё ещё глядя на свои руки, сцепленные на коленях. Она поднесла одну ко рту и нервно прикусила ноготь большого пальца, по-прежнему избегая его взгляда. — Гермиона… — повторил Драко, потянувшись и убрав её руку от рта, вложив её в свою и нежно сжав. Она глубоко вздохнула и посмотрела на него, выдавив улыбку. — Прости. Я знаю. — Ты не должна извиняться, Гермиона. Это был я. Это моя дурацкая, ёбаная вина, только моя. Прости меня. — О. Да нет, это определённо была твоя вина, — решительно сказала она, и на этот раз её улыбка была искренней и сопровождалась смешком в ответ на обиженное хмыканье Драко. Она повернула свою руку в его и переплела их пальцы. — Итак… Они все знали, да? — Кроме Уизли, судя по всему. Ну, почти наверняка, раз он не пытался убить меня во сне. — Пытался? — Да. Ни один Уизли ни за что не смог бы одолеть Малфоя, Гермиона. По крайней мере, не этот Уизли, даже вполовину не такой компетентный, как сейчас. — Он нахмурился, думая о своём отце — непрошенная мысль была ему неприятна. — И не этот конкретный Малфой. — Ха! Ты назвал его наполовину компетентным! С твоей стороны это практически комплимент. И я скажу ему об этом! — Ты не посмеешь! — О, неужели? — лукаво спросила она, сверкнув глазами, и Драко, зарычав себе под нос, притянул Гермиону к себе, игриво поборолся с ней, а затем перевернул её на спину. Он подозревал, что она позволила ему это, потому что его силы ещё не совсем вернулись, а Гермиона была не из лёгких; она могла постоять за себя. Но это не имело значения, потому что, как бы там ни было, она лежала под ним, а он торжествующе был сверху. — И что ты собираешься теперь делать? — Я буду ласкать тебя пальцами, пока ты буквально не будешь близка к оргазму… а потом остановлюсь, — грубо сказал Драко, поддавшись радостному настроению Гермионы. Её губы сложились буквой «о», и она порозовела, грудь тяжело вздымалась от резкого вдоха. — Я оставлю тебя прямо на грани. И если ты не согласишься никому не рассказывать, я сделаю это снова, и снова, и снова. И в конце концов ты будешь так отчаянно желать, чтобы я позволил тебе кончить, что согласишься на что угодно, не говоря уже о такой мелочи, как обещание никогда не говорить Уизли, что я назвал его наполовину компетентным. А потом… а потом я заставлю тебя кончить так сильно, что ты забудешь собственное имя. — О, — прерывисто выдохнула Гермиона, не сводя с него широко раскрытых глаз, и Драко ухмыльнулся, чувствуя, как в нём просыпается прежний высокомерный засранец, пока Гермиона извивалась под ним в предвкушении, затаив дыхание. — Конечно, ты вспомнишь моё имя, ты будешь его выкрикивать.

~***~

— Я люблю тебя. Гермиона улыбнулась про себя, услышав искренность в голосе Драко, и изящно прижалась чуть сильнее к нему, угловатому, костлявому. Он всё ещё был слишком худым после того, как столько времени пропускал приёмы пищи и заменял их алкоголем. Может, теперь уже пора было начать кормить его чем-то помимо бульона, но повреждения его горла были серьёзными. «Серьёзнее, чем он считает», — подумала она. И хотя рана почти зажила, Сильван решил, что лучше перестраховаться. Так что бульон был в самый раз, к большому огорчению Драко. Она моргнула, чтобы прогнать сонливость, и поняла, что Драко тихо ждёт её ответа, медленно и тепло дыша ей в волосы. Его рука, обнимавшая её, напряглась, и Гермиона удивилась, как он мог чувствовать себя неуверенно после всего, что произошло. Он должен был знать, что она любит его. Но она всё равно тихо сказала: — Я тоже тебя люблю. Ты же знаешь. — Мне нравится это слышать, — сказал он и прижал её к себе рукой, поцеловав в макушку и тихо вздохнув. Этот вздох был полон удовлетворения. — Теряешь хватку, Драко? Я думала, ты мистер холодный и сдержанный самоконтроль? — поддразнила Гермиона, вспомнив, каким он был в школе, хотя теперь казалось, что это было так давно, очень давно. Каким Драко был тогда: с идеально уложенными волосами и жёсткими, высокомерными чертами лица, которые подчёркивали его слишком острый подбородок, который почему-то больше не казался таким острым. За исключением тех случаев, когда он упирался им в неё, как делал это сейчас, прижав голову к её плечу так, что острый подбородок крепко прижимался к плечу Гермионы. — Только когда проявление моих чувств может привести к тому, что меня будут высмеивать сверстники или, как вариант, убьёт Тёмный… Сам-Знаешь-Кто. Я не против показывать чувства, когда это уместно, как тебе хорошо известно. — Ты просто большой плюшевый мишка, не так ли? — По большей части, конечно, нет. — Да, такой. Ты растекаешься лужицей каждый раз, когда я это говорю. Я люблю тебя. Гермиона улыбнулась, когда он издал ещё один счастливый вздох и попытался прижать её к себе ещё крепче, но в итоге просто сдавил так, что перекрыл ей дыхание. — Видишь? Ты как плюшевый мишка, которому нравится душить в объятиях своих возлюбленных, — выдохнула она, и Драко, извиняясь, ослабил хватку, а Гермиона погрузилась в мысли о том, каким очаровательным он был, когда делал это. Не было ничего более невероятного и приносящего столь глубокое удовлетворение, чем извинения Драко Малфоя перед ней. — Да будет тебе известно, что я мрачный и опасный и излучаю ауру неотразимой таинственности, — очень серьёзно сказал он, а затем зарычал ей на ухо, так необычно игриво. Правда, в конечном итоге это оказалось не таким игривым, потому что от этого звука по спине Гермионы неожиданно побежали мурашки желания, а мышцы напряглись в предвкушении. Её дыхание превратилось в едва слышный, совершенно развратный стон. — О, тебе это нравится, не так ли? — лукаво спросил Драко, и Гермионе не нужно было этого видеть; она и так слышала, как он ухмыляется. Она смущённо покраснела, и в ней вспыхнуло раздражение. А потом оно рассеялось, когда он снова зарычал, проводя пальцами вверх-вниз по её боку, приятно отвлекая. Это был низкий, раскатистый звук, от которого ноги Гермионы стали ватными, а затем его язык дразняще прошёлся по её ушной раковине, и она вздрогнула и невольно простонала ещё раз. — Может быть… — слабо произнесла она, когда Драко прикусил мочку её уха, и его горячее дыхание обдало её кожу, а зубы и язык послали по её телу маленькие электрические разряды. О, ей это действительно нравилось. И если бы он вновь так зарычал, Гермиона сама бы растеклась лужицей. И, конечно же, Драко сделал это снова, и на этот раз она бесстыдно застонала и отодвинулась от него, перекатившись на спину и раздвинув ноги. Она ясно видела его в свете полумесяца: волосы блестели в серебристом сиянии, глаза сверкали, как зеркало в лунном свете, а губы, которые так и хотелось поцеловать, кривились в самодовольной ухмылке. — Медведи рычат, знаешь ли, — сказала она с озорным намёком, когда они оба устроились так, чтобы рука Драко могла свободно исследовать её тело. Отсутствие второй руки не сильно влияло на их близость, но требовало некоторых обходных манёвров. Он тихо рассмеялся, когда его рука медленно прошлась по внутренней стороне её обнажённой ноги, от икры до бедра. — А медведи тоже обычно трахают тебя до тех пор, пока ты не закричишь? Потому что, если это так, у меня могут возникнуть проблемы с этим, — сказал он, а затем наклонился к её уху и прошептал дразнящим грубым голосом, словно проверяя, нравится ей это или нет. — Я не люблю делиться, Гермиона. С этими словами рука Драко скользнула между её бёдер, и его пальцы прошлись по её крайне чувствительным гладким складкам, нашли клитор и стали лениво его ласкать. Эти слова и прикосновения словно жаром молнии ударили Гермиону, она закрыла глаза и застонала от предвкушения, её руки скользнули к груди, пальцы коснулись сосков, слегка пощипывая их и вызывая лёгкую дрожь. — Меня совсем не интересуют романы с медведями, так что единственный медведь, который это сделал, — ты, Драко, — пробормотала она, осознавая лишь половину своих слов, пока его пальцы скользили внутри неё, ритмично входя и выходя, заставляя её бёдра дрожать, а лоно сжиматься. Её тело выгибалось навстречу его руке. — Я не чёртов медведь! Медведи… неуклюжие, некрасивые и глупые. А я не такой, — запротестовал Драко, его пальцы выскользнули из неё и легли на бедро, скользкие и влажные — свидетельство её возбуждения. Гермиона раздражённо вздохнула, потому что это помешало тому, что, как она надеялась, должно было перейти в тихую, вызывающую дрожь близость, секс посреди ночи. Она открыла глаза, убрав руки от груди, и посмотрела на Драко, ощущая бьющую ключом любовь внутри неё. Он приподнялся на локте рядом с ней, глядя на неё сверху вниз, задумчиво нахмурив брови. Единственным признаком того, что он был отчаянно возбуждён, был его член, упирающийся в ногу Гермионы. Его влажные пальцы прошлись по внутренней стороне её бедра, дразняще близко к тому месту, где она хотела бы его чувствовать. — Я… Если бы я был каким-нибудь чёртовым животным, то я был бы змеёй, будучи слизеринцем и всё такое. Или, возможно, драконом. Учитывая моё имя. — А затем Драко приподнял бровь, многозначительно посмотрев на её грудь, и добавил: — И я не говорил прекращать.

~***~

— Посмотри, что у меня есть, — объявила Гермиона, торжественно доставая из сундука большую квадратную коробку. Драко застонал, но невольно улыбнулся. В последние несколько дней он так часто улыбался, что обвинил Гермиону в том, что она коварно подсыпает ему зелье в еду. А ел он, кстати, всё тот же ёбаный бульон. Бульон на завтрак, бульон на обед, бульон на ужин… Драко удивлялся, что бульон не вытекает у него из ушей. Гермиона и Сильван настаивали на том, что это полезно для здоровья и необходимо, а Драко настаивал на том, что это едва ли съедобная отвратительная жижа и что, кроме того, он не младенец и прекрасно может жевать, спасибо вам, блядь, большое. Они одарили его одинаковыми снисходительными взглядами, и Гермиона похлопала его по руке. Мерлин, иногда она была такой чертовски раздражающей. Это было мило. Как раньше, до того, как Драко всё испортил, только лучше. Гермиона помахала коробкой у Драко перед носом, чтобы привлечь его внимание, и он отшатнулся, выругавшись, и инстинктивно выхватил её у неё из рук, прежде чем она случайно ударит его по лицу. — Скрэббл, — сказал он с отвращением. — Конечно. Ты помнишь про этот чёртов Скрэббл. Ты не взяла с собой ни капли выпивки, но ты не забыла о нём. Гермиона улыбнулась ему, и выражение её лица было до смешного заразительным и игривым. — Конечно. И, — беспечно добавила она, — алкоголь вреден для тебя, и ты слишком много пьёшь, так что… Она не договорила, но ей и не нужно было заканчивать предложение. Драко знал, что она собирается сказать. «…лучше оставить это. Мы же не хотим, чтобы ты пристрастился, правда?» И, чёрт возьми, она была права: он уже был наполовину зависим, если такое вообще возможно. Время от времени в глубине его сознания пробуждалась непреодолимая потребность выпить, и ему приходилось подавлять её, в основном с помощью весьма приятного способа — трахать Гермиону до потери пульса так часто, как позволяло его всё ещё слабое тело. — Так, давай проясним: пока я был здесь и, вполне возможно, умирал, ты была в Годриковой впадине и возилась со скучными магловскими настольными играми? Приятно осознавать, что ты чётко расставляешь приоритеты. Это должно было прозвучать как шутливый выпад; ну, может быть, его немного раздражало то, как она проигнорировала его упоминание о выпивке, но… Драко почувствовал прилив вины, когда улыбка Гермионы угасла, а её глаза наполнились слезами. — Вообще-то нет, — сказала она раздражённо, выхватывая дурацкую игру из рук Драко. — На самом деле, когда я вернулась в Годрикову впадину, я была на грани срыва, убеждённая, что ты уже мёртв, и, и… Она шмыгнула носом и вытерла щёки, а Драко почувствовал себя самым огромным болваном на свете. Он шагнул к ней, протягивая руку, но она отступила, продолжая говорить сквозь слёзы. — И мне было достаточно того, что я выставила себя полной дурой в Баллатере, так что я спустилась в подвал и выплакала все глаза на твоей кровати. — Она прерывисто вздохнула. — Она пахла тобой. Тобой и мной. И… и огневиски. Им воняло. И я села на твою кровать, обняла твою дурацкую подушку и плакала навзрыд. А потом я увидела Скрэббл, лежащий на столе, и подумала, что ты не можешь быть мёртв, ты не можешь быть мёртв, и даже… и даже если ты был, я должна была… быть там. Я… Гермиона залилась слезами, с трудом выговаривая слова сквозь всхлипывания, и Драко решительно бросился вперёд и обхватил её за талию своей изувеченной рукой, прежде чем она успела отпрянуть. Она застыла и задрожала, когда он притянул её к себе. — Я хотела быть рядом, даже если бы ты был уже мёртв, чтобы, чтобы… О, я не знаю! Попрощаться, я… Я думаю. И я взяла эту чёртову игру, потому что в последний раз ты использовал её, чтобы написать моё имя, и я подумала… Я не знаю, о чём я думала. Кажется, я вообще ни о чём не думала. Драко положил руку Гермионе на затылок, прижал её лицо к своей груди и нежно поцеловал в макушку. Она всё ещё всхлипывала, и он внутренне содрогнулся, всё ещё чувствуя себя полным придурком из-за того, что спровоцировал этот срыв. — Прекрати плакать, — приказал он, стараясь говорить бодро и деловито и надеясь вывести её из этого состояния. — Перестань плакать, Гермиона. Я, чёрт возьми, не умер, я в порядке, несмотря на это отвратительное дерьмо, которое ты называешь бульоном и которым вы с этим чёртовым целителем решили меня отравить. Или утопить меня в нём. Гермиона фыркнула, полурассмеявшись-полувсхлипнув, уткнувшись лицом в грудь Драко, и он сморщил нос от лёгкого отвращения, почувствовав на коже, там, где было её лицо, липкую влагу. — И я не носовой платок. Она нервно рассмеялась и немного отстранилась, вытирая нос рукавом и громко шмыгая. — Прости. Твёрдый угол коробки Скрэббл впился ему в бок, и Драко пытался вытереть мокрые щёки Гермионы большим пальцем, старательно избегая сопливых кусочков, но сдался. — Тебе нужен носовой платок. Она кивнула, шмыгнула носом и снова прижалась к нему, приятно обхватив его руками за талию; игра, теперь впивавшаяся в его спину, доставляла ему самое неприятное удовольствие. — Тогда хочешь поиграть? — спросил он, кладя подбородок ей на макушку и думая о том, как это странно. Позади были долгие годы лютой ненависти, и не так давно, условно говоря, Драко был бы вне себя от радости, доведя Гермиону до таких слёз. А теперь он добровольно приносил себя в жертву, как ягнёнка на заклание, чтобы поиграть в эту глупую, чертовски скучную магловскую игру, чтобы Гермиона могла обыграть его и быть счастливой. Она снова кивнула, крепко обнимая его и влажно целуя в грудь. Однако ни один из них не предпринял никаких действий, чтобы начать игру: руки Гермионы по-прежнему крепко обнимали его, а подбородок Драко всё ещё покоился на её макушке. Он вдыхал аромат её шампуня, уставившись в стену и не видя её. Вместо этого он видел годы, тянувшиеся позади них и впереди их, и мучился от острой боли.

~***~

Ему стало лучше, и не только потому, что его рана почти полностью зажила и последние следы тёмной магии почти исчезли; Драко просто стало лучше. Последние четыре дня Гермиона почти каждую минуту была прикована к Драко, и он стал больше похож на себя прежнего, чем когда-либо с тех пор, как впервые появился на пороге дома с Римусом и его матерью, обиженный, запуганный и отчаявшийся. Казалось, целую вечность назад она чуть не упала в обморок при виде него, когда её охватила паника. Она сидела за обеденным столом, а миссис Уизли уговаривала её выпить огневиски, пока она смотрела на светловолосую голову Драко и пыталась не рассыпаться на мелкие кусочки прямо на полу столовой. И вот теперь они были здесь; невероятно счастливые, в своём маленьком личном море счастья, которое плескалось и пенилось вокруг Гермионы, вызывая у неё в груди маленькие пузырьки блаженства. Солнечный свет проникал сквозь окна и заливал её обнажённую кожу. Гермиона счастливо улыбалась, закрыв глаза, и солнце отбрасывало тёплые красные блики на её веки. На животе у неё лежала раскрытая книга, но чтение о передовых методах исследования в зельеварении отходило далеко на второй план по сравнению с ленивым принятием солнечных ванн на кровати Драко, рядом с ним. Что-то твёрдое и щекочущее прошлось по подошве её левой ноги, и Гермиона пробормотала что-то неразборчивое в знак протеста и рефлекторно дёрнула ногой. — Не надо, — проворчала она и, нахмурившись, прикрыла глаза рукой. А потом всё стихло, осталось только сонное тепло солнца, мягкая кровать и Драко, тесно прижавшийся к ней сбоку. Она улыбнулась, чувствуя себя счастливой и довольной. Они вдвоём грелись на солнце, им не о чем было беспокоиться и нечего делать, кроме как заниматься тем, чем они хотели. Ненадолго, совсем ненадолго. И это было так удивительно прекрасно. И тут что-то снова защекотало её ступню, а что-то ещё ткнулось в висок. Гермиона нахмурилась, ещё немного поворчала и обхватила рукой лодыжку Драко, отодвинув его ногу от своего лица и отдёрнув свою ногу от его щекочущей руки. — Я чувствую, что эта поза была плохим решением с моей стороны. Слизеринцам нельзя доверять, — лениво произнесла она, всё ещё улыбаясь, и подавила смешок, когда Драко схватил её за ступню и, не имея другой руки, чтобы пощекотать её, лизнул. По крайней мере, она решила, что он сделал именно это, потому что мягкое, удивительно влажное тепло коснулось её чувствительной лодыжки и вызвало у неё хихиканье. Гермиона нерешительно попыталась отдёрнуть ногу, но солнце проникло в её мышцы и кости и сделало их тяжёлыми и вялыми. — Не делай этого! — запротестовала она, запрокинув голову и щурясь от солнца, чтобы посмотреть на Драко. Она мельком увидела его почти белые на солнце волосы и серые глаза, которые были светлыми и ясными от веселья, а заострённые черты лица смягчились от умиротворения. Она плюхнулась на спину с громким звуком и снова фыркнула, когда пронзительное влажное тепло пробежало по её ступне и охватило большой палец, который усердно посасывали. Её щекотали и пощипывали, и от этого по её ноге и позвоночнику побежали мурашки, и Гермиона затряслась от смеха, слегка дёрнув ногой в инстинктивной попытке избавиться от странных ощущений. — Ты не представляешь, где побывали мои ноги! — попыталась она сказать сквозь тихий смех, и посасывание прекратилось, а на палец подул холодный воздух, когда Драко вынул его изо рта, по-прежнему крепко держа её стопу в руке. — На самом деле, представляю. И это самые чистые, самые розовые пальчики, которые я когда-либо имел удовольствие посасывать, — ответил он с ноткой дразнящего озорства в голосе, и улыбка Гермионы стала шире, пока не превратилась в ухмылку, которая едва ли не разделила надвое её лицо, смех стих. Её ноги действительно были настолько чистыми, что с них можно было есть, если бы Драко этого захотел; она приняла душ чуть больше часа назад. Это было видно по её волосам, разметавшимся по кровати, — она не стала сушить их заклинанием, и они всё ещё были влажными, завиваясь и подсыхая на солнце. Гермиона снова посмотрела вниз на Драко, который с увлечённым видом перебирал её пальцы. — Много чьих пальцев сосал, Драко? — Настоящий шведский стол из пальцев. О, как много пальчиков… Слизеринки, когтевранки, даже одна пуффендуйка — так что, когда я говорю, что это самые прелестные пальцы, которые я когда-либо сосал, я говорю, исходя из огромного опыта. — Ни одной гриффиндорки? — спросила Гермиона, щеки которой начали болеть от её нелепой улыбки. Драко легонько прикусил её большой палец, покачал головой, не выпуская его изо рта, как собака, а затем аккуратно отпустил. — Ни одной до сегодняшнего дня. Чувствуешь себя особенной, Гермиона? — О, чрезвычайно. — Рука Гермионы всё ещё сжимала костлявую лодыжку Драко, и она легонько поглаживала её, дразня, наслаждаясь тем, как он дёргается и испуганно вскрикивает. В эту игру могли играть двое, и Гермиона знала, что Драко так же боится щекотки, как и она. — Ты не перестаёшь улыбаться с тех пор, как отложила книгу, — заметил Драко, и Гермиона приподнялась на локтях. — Мм, правда? — ответила она, намеренно не отвечая на его невысказанный вопрос, просто чтобы позлить его. Но Драко без малейшего раздражения развалился на груде подушек, играя пальцами её ноги, как будто это были клавиши пианино. Он выглядел моложе, расслабленным, ленивым и по-мальчишески непосредственным, и из-за этого его Чёрная метка становилась ещё заметнее каждый раз, когда он двигал рукой и Гермиона видела её часть. Она выглядела так ужасно на коже Драко в этот прекрасный день, когда солнце светило в окна, его серые глаза сияли, а её тело было расслаблено, сердце размеренно и довольно билось. Если бы Гермиона не смотрела на метку, а просто любовалась лицом Драко с его глазами, обрамлёнными тёмными ресницами, и пухлыми губами, идеально созданными для того, чтобы ухмыляться, она могла бы почти поверить, что метки нет. Что это было другое время, другое место — мир, в который Волан-де-Морт никогда не возвращался, и они всё ещё были вместе, но без негативной истории, шрамов и… Гермиона резко втянула воздух, и её улыбка на мгновение погасла. — Почему? Гермионе потребовалась секунда, чтобы понять, о чём спрашивает Драко, а затем её улыбка стала прежней, и она пожала плечами, медленно поднимаясь по кровати и затем плюхаясь рядом с ним. Она свернулась калачиком на боку, её пальцы заскользили от его живота к грудине. — Потому что сегодня хороший день, — просто ответила она, и по ясным серым глазам Драко пробежала тень, а затем он улыбнулся ей в ответ, как будто этой тени никогда там не было. — Так и есть, — так же просто согласился он. — Как будто… — Гермиона замялась, не желая разрушать чары, под действием которых они, казалось, находились, но теперь мысль о том, каким мог бы быть этот момент — за исключением того, что он не мог таким быть, — стучала у неё в голове, требуя выхода, и если она не могла поделиться своими мыслями с Драко, то… — Как будто война была всего лишь страшным сном, как будто всё это было ненастоящим — что это, мы, и есть то, что действительно реально. Гермиона покачала головой; это прозвучало совсем не так. Это прозвучало так глупо и как-то неправильно, когда она попыталась вслух объяснить, о чём она думает, и она так и сказала. Но Драко просто повернулся к ней лицом и поцеловал её в губы, и в том, как его губы прижались к её губам, была щемящая нежность. — Мы реальны. Это реально. Драко едва отстранился от неё, чтобы прошептать эти слова, его губы слегка касались её, пока он говорил, и её нос прижался к его. Гермиона смотрела ему в глаза, утопая в том, что она в них читала. — И война… — нерешительно продолжил Драко, а затем остановился, переводя дыхание. Его глаза были неестественно яркими и какими-то умоляющими, и Гермиона инстинктивно подняла руку, чтобы коснуться его щеки, и её ладонь заскользила по едва заметной щетине. — Война? — тихо переспросила Гермиона, глядя ему в глаза и чувствуя, как её сердце необъяснимо сжимается и болит в груди, когда он тихо спросил: — Мы можем притвориться, ненадолго… не так ли? В тихих словах Драко слышалась настойчивая мольба, и Гермиона провела большим пальцем по его скуле и крепко прижалась губами к его губам. Тёплая и настоящая, и что-то внутри неё вырвалось на свободу, словно увлекая её за собой. Драко на секунду замер, когда их губы встретились, а затем тихо вздохнул и приоткрыл рот, притянув её к себе рукой — искалеченной рукой. И на мгновение Гермиона поняла, что может притвориться, будто это действительно другое время, другое место. Более счастливое.

~***~

Он провёл один день в бреду, другой — нездоровым, но относительно довольным, третий — в основном здоровым и очень счастливым, а следующие два — в полном блаженстве. Сегодня, если бы тенденция сохранялась, Драко должен был достичь нирваны или вознестись на небеса, но вместо этого он обнаружил, что чувствует беспокойство. Это было нелепо. Последние шесть дней он нежился в лучах любви, трахался до одури и в целом наслаждался состоянием счастья, которое было более совершенным, чем всё, что он испытывал за очень, очень долгое время; он не хотел покидать это место. И какая-то часть его вообще никогда не хотела уходить. Но как бы хорошо они ни притворялись, играя в Скрэббл, трахаясь и бездельничая вместе, что ж, война всё ещё была там, ждала их. Драко не мог просто забыть о ней, как бы ему ни хотелось. Она не исчезнет только потому, что они её игнорируют. А Пэнси уехала в Годрикову впадину или куда-то ещё, и Драко полагал, что она сделала аборт, и теперь она будет совсем одна, чувствуя себя несчастной в доме, полном людей, которые, мягко говоря, её недолюбливали. Она была его подругой, и когда она дразнила Драко, называя его эгоистом, она была неправа — он беспокоился о ней. Особенно сегодня; внезапно Драко, сам не зная почему, не мог выбросить её из головы. Он слишком хорошо знал, каково это — быть брошенным на произвол судьбы, нелюбимым, и, в отличие от него, Пэнси не должна была проходить через это в одиночку. Он мог бы быть рядом с ней, если бы захотел, и он был настоящим мерзавцем, когда просто оставил её на милость Ордена на целых шесть дней. Драко пошевелился, почувствовав, что у него затекают ноги, и поудобнее усадил Гермиону, которая устроилась между его бёдер: спиной к его груди, с ногами, обхваченными его собственными, и этой ужасно скучной книгой по зельеварению на коленях. Он какое-то время читал через её плечо, и это его почти усыпило. Она и сама начала клевать носом; время от времени её голова откидывалась на его грудь, а затем она снова резко выпрямлялась и переворачивала страницу, хотя Драко прекрасно знал, что на самом деле она её не читает. Как будто ей нужно было постоянно казаться продуктивной. Несмотря на войну, в ней ещё оставались отголоски старой доброй Гермионы. На самом деле, это было довольно мило. Он не винил её за то, что она задремала: здесь было так уютно, окно было приоткрыто, в комнату проникал ветерок, а солнце согревало их обоих. Погода была создана для того, чтобы валяться без дела и дремать часами напролёт. Хотя то, что они всё ещё здесь, было довольно странно. Прошла почти неделя, и последние четыре дня Драко чувствовал себя совершенно нормально и не нуждался в целителе. Какого чёрта они всё ещё здесь? Если бы у него были на то причины, Драко бы заподозрил неладное. Но у него не было причин для этого, не так ли? Его рука скользнула вверх и вниз по обнажённой руке Гермионы, и от его прикосновения по коже у неё побежали мурашки, а она довольно замурлыкала, откинув голову ему на грудь, уютно устроившись у него под подбородком. Он подозревал, что она выпросила дополнительные дни у Поттера или Люпина, чтобы у них двоих был шанс разобраться в своих отношениях. Драко не знал, разобрались они в своих отношениях или нет; они растворились друг в друге, поглощены друг другом, и всё между ними было правильно, легко и идеально… за исключением того, что они ни разу не говорили о будущем. Они оба упорно игнорировали это, делая вид, что этого нет. Они жили настоящим моментом, и это было прекрасно с его стороны, только на самом деле это ничего не решало. Не то чтобы у них были другие варианты; это была не та проблема, которую они могли решить, просто ситуация, с которой они должны были смириться, как бы больно это ни было. Такова была цена, которую они решили заплатить. Драко вздохнул, а Гермиона неловко повернула голову, поцеловала его в плечо и прижалась к нему, словно человеческое одеяло, накинутое ему на грудь. Тепло её тела проникало сквозь его рубашку и согревало кожу. Никто из них не произнёс ни слова. За последние шесть дней было слишком много вздохов, слишком долгих пауз и недосказанных предложений, которые в мыслях звучали лучше. По большей части они игнорировали такие слова, не обращали на них внимания, разве что прибегали к поцелуям для отвлечения или, возможно, резко меняли тему — так было безопаснее. Драко взял её руку в свою, её пальцы были тёплыми и сильными, и он почувствовал, как тяжесть реальности снова наваливается на его плечи, когда мысли о Пэнси разрушили хрупкие барьеры, которые они с Гермионой воздвигли между собой и окружающим миром. — Когда мы должны вернуться в Годрикову впадину? — Гарри вызвал меня по каминной сети сегодня утром, до того, как ты проснулся. Он сказал, что мы должны вернуться завтра. Орден собирается начать планировать миссию по приобретению магловских вещей, которые нам понадобятся для налёта на Гринготтс, — тихо сказала Гермиона, как будто ожидала, что он спросит; ожидала и отчасти боялась. — Ты знаешь, как там Пэнси? Повисла совсем короткая пауза, а затем она покачала головой. — Я не знаю. Я не спрашивала. Мне… жаль. Но я уверена, что, если бы что-то было не так, Гарри бы мне сказал. — Она моя подруга, Гермиона, и ничего больше. — Твоя бывшая девушка, — поправила Гермиона без злобы, но с каким-то другим оттенком, чем-то опасным, что скрывалось за внешней оболочкой. Драко прикусил губу и крепче обнял Гермиону, прижимаясь щекой к её голове, и её волосы оказались у него во рту. — Пэнси и я… Мы были удобны друг другу. Были чем-то ожидаемым. Хорошие друзья, насколько Малфою может быть позволена близость с «подругой». Мне нравится Пэнси, и я забочусь о ней, но я никогда не любил её. Не так, как… — Он улыбнулся. — Не так, как я люблю тебя; раздражающую, всезнающую, любопытную маглорождённую, какой ты и являешься. — Высокомерный, заносчивый, прирождённый мерзавец. — Зануда, любимица учителей. — Ха, любимица учителей! Боже мой, Драко. Кто бы говорил. — Что? Я не был любимцем. — О, так Снегг просто ставил тебе хорошие оценки по доброте своего чёрствого сердца? Драко нахмурился, сдаваясь и признавая очевидное, и тут же понял по довольному вздоху, что Гермиона невыносимо ухмыляется. Она вновь прислонилась к нему спиной. Мерлин, какая же она тяжёлая. Но он не сказал ей об этом; Драко не был глуп, и ему нравилось, когда на него не кричали. — Итак, мы возвращаемся завтра? — вместо этого спросил он, и Гермиона кивнула. — Возвращаемся в реальный мир, — тяжело вздохнула она. Её пальцы легонько стучали по его ладони. Драко почувствовал, как тяжесть реальности полностью опустилась на его плечи, и внезапно ему стало чуть труднее дышать. День показался ещё более унылым, и он внезапно почувствовал необъяснимую усталость. — Да, — устало сказал он, закрыв глаза и зарывшись лицом в волосы Гермионы, вдыхая знакомый аромат её шампуня. — Возвращаемся в реальный мир.

~***~

— Спасибо, Сильван. Гермиона улыбнулась мужчине, её небольшой чемодан плыл рядом с ней, когда она стояла в лучах света, проникавшего через кухонную дверь. Драко стоял неподвижно и молча, прислонившись к стене у двери, и рассматривал свои ногти, пока она прощалась с целителем. Он уже сказал грубоватое «спасибо», пожал мужчине руку и выслушал предупреждения Сильвана о том, что нужно продолжать наносить мазь от шрамов и беречь голос, и прочую чепуху. — Не за что, мисс Грейнджер. Я просто делаю свою работу. Я рад, что смог помочь мистеру Малфою с его горлом, — весело сказал Сильван. — И всё же… — уклончиво произнесла Гермиона, будучи очень вежливой, и Драко стиснул зубы. Если они собирались уходить, то надо, чёрт возьми, просто сделать это, а не топтаться на месте. Он хмуро разглядывал свои грубо подстриженные ногти, отчасти боясь возвращаться в Годрикову впадину, но в то же время с нетерпением ожидая встречи с Пэнси и не желая больше оставаться здесь в подвешенном состоянии. Драко чувствовал себя воплощением старой пословицы о том, что он оказался между молотом и наковальней. — Приятно, когда тебя ценят, — сказал Сильван тем счастливым, до смешного безмятежным тоном, который, казалось, был у него всегда — независимо от того, как сильно Драко ругался на него, когда он всё ещё был в бреду. Терпение Драко закончилось. Он оттолкнулся от стены и вышел на улицу, не обращая внимания на то, что Гермиона вцепилась в его рукав, когда он проходил мимо неё. Драко не хотелось, блядь, возвращаться в Годрикову впадину и к этой ёбаной войне. Он не хотел. Он зашагал быстрее. Поскорее уже покончить с этим. Хуже всего было ожидание. Невыносимая, чёртова неопределённость. Она действовала ему на нервы, раздражала до предела. Он этого не ожидал. Гермиона догнала его на полпути через лужайку, когда он направлялся к портключу на границе защитных чар убежища. Она запыхалась и покраснела от раздражения. Он мельком оглянулся на неё. Она нахмурилась, подбегая, чемодан подпрыгивал у неё за спиной, как будто тоже бежал, а не парил в трёх футах от земли. — Подожди! — задыхаясь, позвала Гермиона, когда Драко подошёл к портключу в виде потускневшего чайника, стоявшему на полуразрушенной каменной стене. Он остановился как вкопанный, напряжённо выпрямив спину и плечи, и не обернулся, чтобы посмотреть на неё. Казалось, что это конец всего. Это было чертовски глупое чувство, и всё же он не мог от него избавиться. Ему казалось, что их пузырь лопнул и теперь, когда реальность неизбежно наступала, всё развалится. Пальцы Гермионы сомкнулись на его руке, а затем она оказалась перед ним, обеспокоенные глаза цвета огневиски изучали его лицо. Драко сглотнул и прочистил горло, отведя взгляд от её розовых щёк и развевающихся на ветру тёмных волос, уставившись на траву. — Ты боишься! Не так ли? — спросила она, и Драко поджал губы и пожал плечами. Он не боялся. Просто… нервничал. Он не знал, какой приём его ждёт в Годриковой впадине теперь, когда всё стало известно, и он не знал, как они с Гермионой собираются строить свои отношения в условиях войны и всего остального. Всё ещё не знал, как смотреть в будущее, если оно вообще когда-нибудь наступит для него. — Ничего не изменится по сравнению с тем, как оно было тут. Ну, по крайней мере, ничего важного. Все знают, что мы вместе, так что больше нет нужды скрывать наши отношения. Мы вернёмся, и всё будет так же, как было здесь. Всё будет хорошо, Драко. Честно. Она говорила с такой ёбаной обнадеживающей, такой чертовски оптимистичной уверенностью, что Драко не смог удержаться и поднял на неё глаза. Глаза Гермионы блестели, когда не были скрыты случайной прядью волос, поднятой ветром. Её ладонь крепко сжимала его руку, а розовый язык облизал губы. Она шагнула ближе к нему, так что их тела оказались прижаты друг к другу, и её груди мягко упёрлись в его грудь. Лицо Гермионы было обращено к нему, и, Мерлин, она выглядела так прелестно. — Это всё так просто? — спросил Драко, не в силах скрыть горечь в голосе, и губы Гермионы изогнулись в кривой улыбке, а рука коснулась его щеки. — Я не хочу, чтобы всё было просто. Я хочу тебя. Драко, ты просто смешон; ты же знаешь это, глупый мальчишка. И с этими довольно резкими словами Гермиона поцеловала его, нежно, влажно и искренне. Её пальцы скользнули по его лицу и зарылись в волосы, а она прижала его губы к своим, как будто он когда-то хотел отстраниться. Это был поцелуй, призванный успокоить, а не возбудить; их губы двигались вместе с непринуждённой лёгкостью, и Драко улыбнулся, его рука обвилась вокруг Гермионы, когда она потянулась и коснулась ручки старого потускневшего чайника.