О потерях и приобретениях

После этого они лежали, липкие от пота, она была на нём, щекоча пальцами его плечо, уткнувшись лицом в его грудь, а он лениво массировал её задницу. — Всё хорошо? — пробормотала она ему в грудь, и Драко почувствовал, как она улыбается, и в знак согласия издал низкое «м-м-м». Всё действительно было хорошо, просто невероятно. Но так было всегда: с Гермионой было так легко найти общий язык. Так уютно, так правильно, как будто они делали это сотни раз, а не… Он попытался подсчитать в своём затуманенном от секса сознании — пятнадцать раз? Двадцать? Он зевнул, проведя рукой по её спине от позвоночника до округлости бёдер. Мерлин, по крайней мере, он знал, что она хорошо питается. Она была крепкой, совсем не худышкой, с соблазнительными изгибами и нежными впадинками, а под её мягкой кожей неожиданно обнаружились упругие мышцы. Какое-то время Драко просто лежал, наслаждаясь тёплым отголоском оргазма, и ни о чём не думал: лишь об их любви и о приятной тяжести её тела на нём. Кратковременное блаженство после оргазма — и вот реальность начала медленно возвращаться. Нежеланная и пугающая, она высасывала из него расслабленное, пресыщенное счастье. Драко почувствовал, как его мышцы снова напрягаются, сжимаются и твердеют, как его снова охватывает стресс, когда он думает об отце и Пэнси и о том, как это ранит. Удивительно, как сильно это ранило, как сильно он чувствовал себя преданным и обманутым. Драко думал, что хуже уже быть не может, что отец не может пасть ещё ниже после того, как изуродовал его, но он ошибался. Он думал, что видел худшее, на что способен его отец, но это было не так. У него ещё оставались иллюзорные надежды, но отец разбил и их. Теперь, когда выяснилось, что он надругался над одним из самых близких друзей Драко. Драко подумал, что, возможно, всё ещё любит отца, и эта мысль вызвала у него отвращение. Гермиона, должно быть, почувствовала, что он напрягся, потому что повернулась к нему лицом. Улегшись на его груди и подперев подбородок ладошкой, она посмотрела на него с беспокойством и сочувствием. Он вздохнул, закрыл глаза и провёл пальцами по её распущенным волосам, рассеянно распутывая сбившиеся пряди. — Я бы хотела что-нибудь сказать, — начала она, — чтобы тебе стало легче. Но… — Да. Она ничего не могла сказать. Никто ничего не мог сказать. Что было, то было, и Драко придётся с этим жить. В конце концов, это была всего лишь ещё одна метафорическая груда обломков, которую высыпали на руины его жизни. — Хочешь поговорить об этом? — А это поможет? — Драко скептически задрал бровь, едва не скосив глаза в попытке сфокусироваться на Гермионе, которая прижалась щекой к его груди и медленно, ритмично гладила его по волосам — и это скорее успокаивало, чем раздражало. — Не знаю. В целом считается, что разговоры о том, что тебя тревожит, помогают. Психологи-маглы в основном считают, что выражать свои эмоции — это хорошо, если только это не перерастает в нездоровое зацикливание на… — начала Гермиона, но Драко бросил на неё пренебрежительный взгляд. Сейчас ему было не до лекций о магловской культуре и обычаях. Какое ему было дело до того, что там думают магловские психологи? Гермиона замолчала на полуслове и прикусила губу, виновато глядя на него. — В любом случае это не повредит, правда? — с надеждой спросила она мягким, но до боли оптимистичным голосом. Драко нахмурился, вздохнул и уставился в потолок. — Я ненавижу его. Ненавижу то, что он сделал, — коротко бросил Драко, и каждое его слово было похоже на шипение парового клапана. Ему нужно было быть осторожным, иначе этот пар мог обжечь её. — Я, блядь, боготворил его. Он был — и остаётся — моим отцом. А теперь, куда бы я ни повернулся, повсюду он. Он оскверняет всё своим глупым, бессмысленным злом и причиняет боль людям — людям, которых я… Чёрт. А я — его проклятое отродье. Я был его наследником, пока он не решил… — он замолчал, уставившись в окно сквозь щель в шторах на унылое серое небо. — Кажется, у маглов есть какая-то поговорка насчёт грехов отцов. Я припоминаю, профессор… — он снова замолчал. Их учитель магловедения была убита на его глазах, умоляя Снегга спасти её. Драко не хотел об этом вспоминать, и Гермионе тоже не стоило об этом напоминать. Слишком поздно. Гермиона резко хрипло выдохнула, нахмурилась, глядя куда-то вдаль, а потом тряхнула головой и снова сосредоточилась на Драко. — Да, это так, но я в это не верю, Драко. Никто не верит. Это глупая, суеверная, старая поговорка, и она не имеет никакого отношения к реальной жизни, так что прекрати это глупое самобичевание, — резко сказала Гермиона. Драко повернул голову и удивлённо уставился на неё. Он ожидал от Гермионы сочувствия и понимания, а не осуждающего взгляда. Её карие глаза вспыхнули от раздражения, а губы плотно сжались. — Ты не твой отец! Ты не несёшь ответственности за то, что он сделал. Ты не имеешь к этому никакого отношения. Так что перестань зацикливаться на этом, потому что я знаю, что ты расстроен не из-за этого. Драко мягко отстранил Гермиону и сел, она последовала его примеру. Обнажённая и прекрасная, она оперлась на одну руку, поджала под себя ноги и решительно посмотрела на него. Он потерял ход мыслей и забыл о возмущении и раздражении, заворожённо глядя на её колышущуюся грудь. Она щёлкнула пальцами у него перед лицом, и он уставился на неё. — Что? — Драко, почему ты так переживаешь из-за Люциуса? Он недоверчиво посмотрел на неё. В груди у него всё сжалось, дыхание перехватило, а пульс бешено колотился под большим пальцем Гермионы. — Правда? Ты ещё спрашиваешь меня об этом? — Перестань твердить, что тебе ужасно стыдно за то, что он сделал, будучи Пожирателем Смерти. Тебя ранит не это, и ты это знаешь, я знаю… Скажи мне правду, а не какую-то красивую ложь, чтобы обмануть меня и себя. Я уже не так наивна, Драко, я знаю тебя, я вижу, что ты делаешь. — Это не ложь! — Но это и не правда! Драко… Он причинил тебе боль. Не только тем, что сделал, но и из-за того, что сделал с тобой. Я… Гермиона не понимала. Драко не хотел думать о себе — о своей боли, о своей глупой детской обиде. Он не мог забыть, что сделал его отец. Он хотел просто злиться, хотел, чтобы его переполняла холодная ярость из-за того, что отец сделал с Пэнси. — Да, он причинил мне боль, но… — Всё, чему он тебя учил, было неправильно. То, во что он пытался тебя превратить, было неправильным. Он причинил тебе боль. Не только… из-за руки, — сказала она, и он открыл глаза. Её пальцы зависли над его искалеченной рукой, губы сжались в тонкую линию, а глаза потемнели, когда она посмотрела на увечье. Драко сделал прерывистый вдох и, сам того не желая, прислушался к тому, что говорила Гермиона. — Но и до того. Из-за него вся твоя жизнь, всё исчезло. Он лгал тебе. Пытался искалечить тебя. Всё, чему он тебя учил, было ложью. Он оставил тебя ни с чем. И наконец, когда ты решил, что он причинил тебе такую боль, что хуже и быть уже не может… Гермиона нежно обхватила его культю, её взгляд был прикован к нему, а голос звучал тихо, как шёпот, который он не мог заглушить, как бы ни хотел. Мерлин, он не хотел этого слышать. Не хотел. Её слова были как иглы, пронзавшие его насквозь, точные, острые и болезненные, потому что они были правдой. Драко стиснул зубы, отчаянно пытаясь сдержать слёзы, которые ему на самом деле, действительно не хотелось проливать, а Гермиона продолжала: — Когда ты уже думал, что твой отец не может причинить тебе ещё больше боли, чем уже причинил… он это сделал. Он снова причинил тебе боль, навредив тому, кто тебе дорог. Но в основном ты переживаешь не за Пэнси, а за себя. Ты страдаешь не из-за Пэнси, а из-за того, что твой отец причиняет боль тебе. Драко не понимал, что она пытается сказать. Что он эгоистичный мерзавец? Но он и так это знал. Он болезненно осознавал это. Он попытался перевести разговор в другое русло, пока тот не зашёл ещё дальше. — Это не имеет значения. — Нет, имеет, — спокойно возразила Гермиона. Несмотря на то, что её слова звучали как оскорбительный упрёк, она по-прежнему смотрела ему прямо в глаза. — Нет, не имеет! У Драко болела грудь, мышцы были напряжены и скованы, а голову начала охватывать пульсирующая боль. Почему она не может оставить его в покое? — Тебе позволено страдать. Он твой отец, и всю твою жизнь он учил тебя верить в то, что в итоге приносило тебе только боль! Он предал тебя всеми возможными способами! Конечно, это имеет значение! Конечно, это больно! Признай это! Она раскраснелась, тяжело дышала, на её лице застыло упрямое выражение гнева, и Драко хотелось встряхнуть её, дать ей пощёчину, заставить замолчать. Как это могло помочь? Как это могло помочь? — Ты пытаешься заставить меня чувствовать себя лучше или хуже? — яростно выпалил он, а Гермиона тихо и горько усмехнулась ему с улыбкой — да, блядь, с улыбкой, пусть это была едва заметная грустная улыбка, и, Мерлин, Драко захотелось причинить ей боль. Он подался вперёд, схватил её за запястье, оторвал её руку от своей культи и сжал — слишком сильно сжал — и наклонился к ней так, что их носы почти соприкоснулись. — Довольно. Я больше не хочу об этом говорить, Гермиона. Не знаю, в какую игру ты пытаешься играть, но ты не слизеринка, и у тебя ничего не выйдет, — выплюнул он, резко выпустил её запястье, откинул одеяло, встал с кровати и направился в… блядь. Если Пэнси всё ещё в подвале, ему некуда идти, кроме как обратно на это ёбаное крыльцо. Мерлин, Драко ненавидел всё. Гермиона быстро встала с кровати, перекрыв путь к отступлению, и с силой толкнула его обратно на подушки. Он зашипел и уставился на неё. — Я не играю в игры, Драко! Я просто хочу, чтобы ты перестал всё держать в себе и прятать свои чувства за маской сочувствия к Пэнси, стыда за то, что он твой отец, и чувства какой-то ответственности, потому что ты его сын. Это… — Это правда! Это ёбаная правда! Она села рядом и покачала головой. — Дело не в этом. Ты ведёшь себя так, будто дело лишь в этом. Но это не так. Ты ненавидишь его, потому что он причинил боль тебе, а не Пэнси. Тебе больно, потому что он причинил боль тебе. — По-моему, это само собой разумеется, Гермиона. Очевидно, что мой отец причинил боль и мне. Но это случилось несколько месяцев назад, и я смирился с этим. Не понимаю, почему мы должны говорить об этом сейчас. — Смирился с этим? — она говорила пренебрежительно, не веря своим ушам. Драко вздохнул и провёл рукой по лицу, мечтая, чтобы Гермиона хоть раз в жизни поняла, когда нужно заткнуться. Но она не замолкала. Пока она говорила, он смотрел в узкую щель между шторами, наблюдая за тяжёлыми серыми облаками, проплывающими мимо. День выдался мрачным, в воздухе пахло грозой. — Ты не смирился с этим. Ты не можешь. Потому что ты его любишь, но не хочешь этого признавать. Она говорила с такой, блядь, уверенностью в себе, что Драко хрипло вздохнул и поморщился, пытаясь не дать её словам осесть в нем, пытаясь выбросить их из головы и не думать об этом. Его отец изнасиловал Пэнси, его отец отрезал Драко руку, и как можно любить того, кто творил такое? Как можно любить такого человека и не стать самому каким-то извращённым монстром? Гермиона посеяла в его голове сомнения, и теперь Драко не мог перестать думать о том, что так долго пытался подавить в себе. — Я хочу его убить, — тихо сказал он, глядя в щель между шторами на затянутые дождём облака. Тело казалось ему тяжёлым, язык — толстым. Драко понял, что он всё ещё немного пьян, как и она. — Правда? — мягко спросила Гермиона, придвигаясь ближе и проводя рукой по его руке, по метке, а потом обратно к запястью. Драко не сбросил её руку, хотя какая-то его часть хотела этого. — Да, — ответил Драко, откинув голову к стене и закрыв глаза. Он действительно хотел, чтобы его отец умер, но его голос дрогнул, когда тёплые и лёгкие пальцы Гермионы скользнули по внутренней стороне его руки. Раньше он укрывал Драко одеялом на ночь. Он купил Драко его первую метлу. Он… — Знаешь, любить его — это нормально. Это естественно. — Не люблю, — процедил Драко, зажмурившись так сильно, что на веках заплясали вспышки света, и чувствуя, как под рукой Гермионы напрягаются сухожилия на его руке. Всё казалось слишком резким; сама жизнь будто бы нещадно резала его на куски. Всё, что она говорила, было непростительно точным, а Драко не хотел этого чувствовать. Он был слизеринцем. Хитрым, рассудительным, безжалостным — совсем не таким благородным, прямолинейным и открытым гриффиндорцем, какой была она сама. — Было бы странно, если бы ты его не любил, — спокойно заметила она, как будто это был очевидный факт, не требующий доказательств, и спорить с ней было бессмысленно. Мерлин, она была такой всезнайкой, и хуже всего было то, что она, чёрт возьми, была права. И всё же Драко продолжал спорить. — Не люблю, — упрямо возразил он, как ребёнок. Гермиона просто не могла оставить эту тему в покое. Ей необходимо было добраться до самой сути, раз за разом вскрывая нарыв, пока Драко снова не ощутил себя уязвимым и раненным от её слов. — Ну, если бы ты его любил, гипотетически, это было бы вполне естественно. Просто чтобы ты знал. — Не люблю, — снова огрызнулся Драко, и Гермиона тихо вздохнула, признавая своё поражение. — Прости, что вообще подняла эту тему. — В её голосе слышалось раздражение. — Гермиона… Это было совсем не то, чего он хотел. Почему всё всегда так пиздецки сложно? Это несправедливо, подумал он, открывая глаза и встречаясь с ней взглядом, безмолвно умоляя её понять. Она сидела рядом с ним, обнажённая, с лёгкой простынёй на коленях, и смотрела на него со сдерживаемым раздражением на лице. Он не мог этого сделать. Не мог разобраться в своих чувствах. Может, она и могла бы сбросить маску и выплеснуть все свои переживания на кровать, признать их и встретиться с ними лицом к лицу, но Драко не мог. Он никогда раньше этого не делал, никогда и ни с кем, кроме Гермионы, не рассказывал о своих настоящих чувствах, о своей уязвимости, и те несколько раз, когда он это делал, дались ему с большим трудом. Он никак не мог заговорить с ней о вещах, в которых с трудом мог заставить себя признаться. Драко не был уверен, что Гермиона поняла все те чувства, которые он пытался вложить в то, как он умоляюще, устало произносил её имя, потому что она отвела взгляд, опустив глаза на свои пальцы, медленно и осторожно поглаживая его Метку. Она молчала, и он молчал. Они оба сидели в полумраке, свет просачивался сквозь шторы, её рука лежала на его руке, а он старался не думать о том, что она была права. Тишина затягивалась, с каждой минутой становясь всё более напряжённой, но Драко не уходил, потому что Гермиона продолжала поглаживать его Чёрную Метку, словно это был не отвратительный символ зла и ошибок, а что-то нежное, и от этого у Драко ком подступал к горлу. — Я люблю тебя, — наконец тихо произнесла Гермиона, и в этих трёх словах было столько смысла. Драко наблюдал, как она прижимается губами к его Метке и поднимает на него свои тёплые карие глаза. В её взгляде было всё, чего он не ожидал увидеть: любовь, утешение, сострадание. Драко понял, что Гермиона — единственный человек, который видел его таким, какой он есть на самом деле, и всё равно любила его. Возможно, его мать тоже любила его, но если и так, то она не подавала виду. Гермиона ждала, а у Драко перехватило дыхание, и, как ни странно, он обнаружил, что не может вымолвить ни слова, не может ответить ей тем же. Драко отвёл взгляд, его щёки вспыхнули румянцем, но потом он снова посмотрел на неё, облизнул губы и попытался заставить себя произнести эти слова, не чувствуя, что вот-вот расплачется. Но у него не получилось. Губы Гермионы дрогнули в лёгкой улыбке. Эти губы, мягкие и улыбающиеся, с едва заметными морщинками, которые с возрастом станут глубже, — если он вообще увидит, как они станут глубже, это было бы чудом. Он был с ней совсем недолго. Ничтожно мало, и, если бы они выиграли войну, их жизнь растянется на долгие годы, но они были бы далеки друг от друга. Драко отправят в Азкабан, и он не позволит ей ждать его. По крайней мере, он сделает хоть что-то бескорыстное в своей жизни, и на этом всё. Он не заставит её ждать, и поэтому никогда не сможет поцеловать ту Гермиону, у которой вокруг рта появятся морщинки от улыбки, а в непослушных волосах — седые пряди. Можно ли потерять то, чего у тебя никогда не было? Потерять возможность? Он не знал, но внезапно ему стало отчаянно важно, чтобы Гермиона поняла, что он чувствует. Драко одним быстрым движением подался вперёд, запустил руку в её волосы, обхватил затылок, притянул её к себе и поцеловал. Сначала нежно, а потом страстно и отчаянно, прижимаясь к её губам. Мягкий, тёплый рот Гермионы был таким же нетерпеливым, как и его собственный, её язык выскользнул и встретился с его языком, отчего по его телу пробежала волна возбуждения. Она крепко обхватила его шею руками, и когда они наконец оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание, её соски касались его груди при каждом вздохе, Драко сказал ей: — Я тебя люблю. Больше, чем следовало бы. Но, блядь, я люблю тебя. Драко сглупил и наговорил лишнего, явно ещё не протрезвев, и тут же пожалел об этом. Он мысленно скрестил пальцы и взмолился, чтобы Гермиона была слишком поглощена поцелуем и счастлива услышать «я люблю тебя», чтобы заметить его дурацкую оговорку. Он провёл пальцами по её щеке, вдыхая её запах, в котором смешались пот, секс и едва уловимый аромат шампуня. Гермиона нахмурилась и открыла рот, и Драко увидел, что в воздухе повисло невысказанное: «Больше, чем следовало бы? В каком смысле больше, чем следовало бы?» Но, слава ёбаному Мерлину, Гермиона решила не продолжать и со вздохом и со слабой улыбкой положила свою руку поверх его на её щеке.

~***~

По молчаливому согласию они какое-то время лежали, свернувшись калачиком, не произнося ни слова, укрывшись одеялами и переплетясь телами. Гермиона хотела бы знать, о чём думает Драко, хотела бы, чтобы он поговорил с ней откровенно, а не всё отрицал. Возможно, она не имела права знать, что творится у него в голове, но, чёрт возьми, ей так хотелось это узнать. Отчасти это было простое любопытство, в чём она со стыдом призналась самой себе, но в основном она хотела знать, потому что любила его и хотела ему помочь. Как бы она поступила на месте Драко? Узнав, что её собственный отец не только всю жизнь учил её неправильным вещам и причинил ей непоправимый физический вред, но и надругался над одной из её подруг? Гермиону передёрнуло. Она не могла даже представить, как бы она с этим справлялась. Справедливости ради стоит отметить, что, окажись она на его месте, она бы тоже не горела желанием об этом говорить. Это было невыносимо. Гермиона уже не в первый раз пожалела, что в волшебном мире нет психологов. Ближайшим аналогом в магическом сообществе были целители, и хотя они кое-что знали о горе и психологических травмах, они не были готовы помочь кому-либо справиться с эмоциональными проблемами. А Драко это было крайне необходимо. Да что там, и ей тоже. К концу этой чёртовой войны всем им потребовались бы годы терапии, чтобы хоть немного прийти в себя, и, к сожалению, они не могли обратиться к магловскому психологу, если только не хотели, чтобы их признали психически неуравновешенными и поместили в лечебницу. Иногда Гермиона думала, что магическому сообществу не помешали бы тотальные реформы — в наши дни они могли бы многому научиться у маглов. Маглы совершили огромный скачок в развитии технологий, научных знаний и общественных изменений, а волшебный мир по-прежнему застрял в прошлом. Несмотря на то, что ведьмы и волшебники могли использовать магию, во многих отношениях маглы были гораздо сильнее их, и волшебный мир мог бы многому научиться у людей, которых они ненавидели, презирали или считали диковинкой. Гермиона лениво размышляла о том, что, возможно, после войны она сможет устроиться на работу в Министерство и добиться перемен изнутри. Но не было смысла строить планы и мечтать о несбыточном: будущее было далеко не безоблачным, а мечты — всего лишь мечтами, эфемерными и несущественными. С тех пор как Драко появился на пороге Годриковой впадины вместе с матерью, реальность снова начала вторгаться в жизнь Гермионы. С тех пор как они с Гарри и Роном прибыли в Годрикову впадину, после пыток в поместье Малфоев, после того как Крюкохват украл меч, после того как жизнь перестала быть сосредоточена на победе над Волан-де-Мортом путём уничтожения крестражей и превратилась в затяжную чёртову войну, Гермиона впала в оцепенение. Это было нездорово — замыкаться в себе, отстраняться от всего и прятаться от реальности. Она занималась с Джинни за кухонным столом, пока остальные члены Ордена были на заданиях. Она всего боялась. Гермиона замкнулась в коконе из терпимого оцепенения, из-за которого ужасы войны не могли по-настоящему её задеть. А потом появился Драко, и реальность просочилась сквозь трещины в броне Гермионы во всей своей болезненной, яркой красе. С того дня в поместье, когда Егеря поймали её, Рона и Гарри и… В общем, с тех пор Гермиона чувствовала себя нормально только тогда, когда они с Драко оставались в подвале одни. До того как Каркаров привёл с собой Виктора, Николая, Юрия и остальных, но после того как Гермиона и Драко начали свои тайные, осторожные отношения; когда играли в настольные игры, обсуждали магловские книги, спорили и иногда целовались; когда Гермиона возвращалась с заданий и приносила в подвал горячий шоколад, а они с Драко обсуждали случившееся. Тогда Гермиона снова обрела надежду, а надежда — одна из самых опасных вещей на свете. Она означала, что тебе может быть больно. Гермиона потеряла счёт времени и задремала, полусонная, в тёплых объятиях Драко. Спустя долгое время Гермиона открыла глаза и повернулась к Драко, прижалась к нему носом и провела пальцами по его лицу. Его ресницы затрепетали, а серые глаза уставились на неё. — М-м-м? — лениво спросил он, прижимая Гермиону к себе одной рукой. Она вздохнула, поцеловала его в кончик носа, отстранилась и неохотно села, широко раскрыв глаза при виде цифр на часах, которые ей подарил Рон. Через несколько часов у них была назначена собрание, а они полдня провалялись в постели. Чёрт возьми. Она попыталась собраться с мыслями, но туман в голове от выпитого и полусна всё ещё окутывал её, как паутина. — Нам нужно вставать, — наконец сказала она, содрогаясь от этой мысли. — Не хочу, — заныл он, уткнувшись лицом в её бедро, так что светлые волосы защекотали её кожу. — Тебе… — она ткнула его в грудь, — нужно пойти проведать Пэнси. Ты просто оставил её в своей «комнате». После вашего разговора и того, чем он закончился, ей, наверное, всё ещё нужно с кем-то поговорить. — Гермиона вскочила с кровати, быстро оделась и попыталась хоть как-то привести в порядок волосы, пока Драко лежал на кровати с закрытыми глазами, натянув одеяло до самого подбородка. — Ну? — многозначительно спросила она, и он вздохнул, приоткрыл глаза и уставился на неё. — Я правда не хочу идти и разговаривать с Пэнси. — Драко! Ей нужна поддержка, и, честно говоря, я сомневаюсь, что она примет мою. Ты — всё, что у неё есть. Гермиона все ещё испытывала странное сочувствие к Пэнси Паркинсон, но, тем не менее, оно было. Она ждала, глядя на Драко. — Я знаю, знаю. Я ужасный, эгоистичный ублюдок, но, блядь, Гермиона… я не хочу. Как, чёрт возьми, должен проходить подобный разговор? Как мне поддержать девушку, которую мой отец, чёрт возьми… изнасиловал? — Надеюсь, не так, как ты — в истерике, блевотине и с бегством из комнаты, — не без ехидства сказала Гермиона, и Драко нахмурился ещё сильнее, его щёки залил румянец стыда, когда он, без сомнения, вспомнил, как бросил Пэнси внизу. — Это несправедливо, — сказал он, но всё же с ворчанием встал с кровати. Он был худощавым, мускулистым, бледным и невероятно красивым, и Гермиона почувствовала прилив возбуждения, откровенно пялясь на него, а потом покраснела, как школьница, когда он заметил это и поднял бровь. — Ты уверена, что нам нужно спускаться? Мы могли бы ещё немного побыть здесь… — уговаривал он, одетый в одни джинсы, притягивая Гермиону к себе и уткнувшись ей в шею, покрывая чувствительную кожу мелкими поцелуями. Гермиона едва не поддалась искушению, но, вздохнув, собрала волю в кулак и мягко оттолкнула Драко. — Да, нам нужно идти. Я хочу догнать всех и ещё раз обнять Тедди, а тебе нужно убедиться, что с Пэнси всё в порядке. — Повезло мне, — сухо сказал он, надевая рубашку и ожидая, пока Гермиона застегнёт её. На его губах играла слабая улыбка. — Однажды тебе придётся научиться делать это самому, — сказала она Драко, застёгивая последнюю пуговицу и аккуратно расправляя ткань на его плечах. Так по-домашнему. Так по-нормальному. В такие моменты Гермиона почти забывала обо всём на свете и представляла, что они — обычная магловская пара, не имеющая никакого отношения к войне. — Но не сейчас? — с надеждой спросил Драко, и она усмехнулась, приподнялась на цыпочки и поцеловала его в щеку. — Нет, пока нет. Было странно спускаться по лестнице, держась за руки. К тому, что они открыто демонстрируют свои отношения, нужно было привыкнуть. Ещё более странным было то, что они остановились у подножия лестницы, и Драко, заметно собравшись с духом, наклонился и легонько поцеловал её в губы. — Удачи с Пэнси. — Спасибо. Тебе тоже. В смысле, тебе тоже удачи, — невнятно пробормотал он, отвлекаясь и бросая взгляды в сторону столовой и люка в подвал, весь взвинченный и дрожащий от нервного напряжения. — Удачи мне с Тедди? — поддразнила его Гермиона, и он тихо фыркнул. — Ну, может, тебе и понадобится удача. Чтобы, э-э-э… не уронить его или что-то в этом роде, — неуклюже попытался он пошутить, раздражённый и всё ещё рассеянный. Гермиона поцеловала его в последний раз, прежде чем они разошлись: она направилась в гостиную, а он — в столовую. Она улыбнулась ему вслед, глядя, как он спускается в подвал в поисках Пэнси, и почувствовала, что её переполняет надежда и в то же время пугающая уязвимость.