moll

Акутагава никогда не замечал за собой привычку резко ускорять шаг, когда его что-то волновало. Чуя в таких ситуациях никогда не стремился убежать, он замирал и пытался как можно быстрее придумать план спасения и шёл в атаку, но побег всегда значил для него бескомпромиссный проигрыш, а проигрыш он принять был не готов. Но стоило ему оказаться под строгим взглядом Фукудзавы, Чуя оказался только рад желанию Рюноске как можно быстрее покинуть здание театра и утянуть за собой Накахару. Он Фукудзаве совсем не ровня, и пусть он столько показывал, что готов пойти даже против самых влиятельных авторитетов в лице Мори и Хироцу, Чуе пришлось убедить себя, что это лишь стратегическое отступление. Они оказались на свежем воздухе. Возможно, именно он помог вернуть Чуе способность рассуждать и здраво обдумать ситуацию, но пришёл он лишь к одному логичному заключению — он стоит в темноте, он не знает, что происходит вокруг него и слышит лишь обрывки разговоров глубоко в тени. В этот день Чуя осознал то, что выбило у него из-под ног землю на весь остаток дня — Чуя абсолютно не знает ничего того, что известно его окружению. Акутагава увёл его оттуда так быстро не просто потому что испугался Фукудзаву, ведь Рюноске вообще не свойственно бояться. Даже Рюноске знал больше него, знал, почему им следует как можно быстрее покинуть этот театр, но, как только между ними прозвучал этот самый вопрос, Акутагава не стал замедлять шаг и промолчал. Чуя повторил вопрос, Акутагава вновь молчал. Спустя пять минут они подошли к станции метро, где, остановившись, Рюноске наконец-то подал голос, но сказал лишь то, что в самом деле не знает об отношениях Мори и Фукудзавы и у него есть только догадки, которыми делиться он не собирается. Акутагава никогда не говорил того, в чём не уверен, но прежде чем Чуя собрался спросить у него, почему же тогда уверенность била из него ключом, когда он сбегал, как последний трус, Акутагава ответил — им обоим не нужны неприятности, если Чуя влезет в этот конфликт. Он принял этот аргумент, но только лишь потому что знал, что от Акутагавы большего не добьётся. Однако если бы Чуя легко сдавался, он бы никогда в жизни не попал бы ни в музыкальный колледж, ни на репетицию оркестра и никогда в жизни бы не взглянул в глаза Фукудзаве в немой борьбе. Он ненавидел в этой жизни невероятное множество вещей, но яростнее всего всегда боролся с несправедливостью и неизвестностью. Сейчас же он посчитал, что это крайне несправедливо, что он ничего не знает в окружении знающих людей. Именно поэтому на следующий день он постукивал ручкой по столу после окончания всех пар и отсчитывал секунды перед кабинетом Коё Озаки. Её кабинет, обыкновенно светлый и уютный, сейчас помрачнел от скопившихся за окном туч, и теперь Чуя очень даже хорошо туда вписывался. Вошедшая Озаки включила свет и первым же делом улыбнулась вампирской реакции Чуи, который тут же сощурился и с неким недовольством посмотрел на лампу. Через пару мгновений с недовольством смотрели уже на него, когда Коё заметила у того тёмные круги под глазами, и на последующий за этим очевидный вопрос Чуя твёрдо ответил, что, несомненно, спал. Он не сказал ей о том, что делал это на второй паре, да и не считал это важным сейчас — Чуя чувствовал себя замечательно, чтобы тратить на это время. Вместо этого он попытался найти о Фукудзаве ночью информацию в интернете, но ничего сверхъестественного ожидаемо не нашёл. Поэтому и сидел сейчас здесь, ведь если кто и знал Мори почти так же, как он сам, то это была Коё. — Прости, милый, но когда я встретила Мори, он уже враждовал с Фукудзавой, — сказала она ласково, — когда мне пришлось однажды увидеть их двоих вместе, то я поняла лишь то, что они знакомы уже очень давно и очень хорошо общались. В тот день, на опере другого оркестра, они даже начали холодно и отстранённо перекидываться парой слов, но словно бы не знали, о чём говорить. Спустя столько лет я могу сказать, что они, несомненно, знали, но избегали этого. Должно быть, не хотели устраивать скандал на людях, но, милый, я совершенно без понятия, что именно привело их к таким отношениям, и навряд ли знает кто-то кроме них. Но, может быть, тебе стоит спросить об этом Дазай-сана. Чуя спросил, зачем ему спрашивать об этом у Дазая, если он не является ни Мори, ни Фукудзавой, на что Коё со всё той же ласковой улыбкой рассказала ему о своей уверенности в том, что неприязнь Огая и к тому, и к другому имеет одно начало. Оспаривать всевидящую Коё Чуя не стал и согласился с её предложением, но на подкорке сознания он всё ещё чувствовал, что даже если Коё была права в своих догадках, у Дазая не было никакой нужды отвечать на его вопросы. Чуе и вовсе казалось, что тому приносило особое наслаждение быть в его глазах человеком-загадкой. И этот человек-загадка словно знал, что понадобился Чуе, что у него опять нет ответов и он, к счастью, мог их ему дать. Чуя ненавидел быть ведомым почти так же, как несправедливость и неизвестность, а Дазаю определённо нравилось его этим злить. Может быть, поэтому он сразу же на следующий день позвонил ему в четыре часа дня. Чуя в этот момент отваривал куриную грудку, и никому бы не позволил отвлекать себя от приготовления еды, но на звонок он ответил и отошёл к окну, чтобы звук кипящей воды в кастрюле ему не мешал. — Как ты смотришь на то, чтобы встретиться сегодня, Чуя-кун? — Спрашивал Дазай совсем невопросительным голосом, — Или ты, кажется, немного занят? Видимо, Осаму и с той стороны было прекрасно слышно, как засуетился Чуя, когда кипящая вода выплёскивалась на плиту, поднимая с громким стуком крышку. Как же дорог ему этот Осаму, раз уж он действительно отвернулся от плиты, чтобы ответить на звонок. Перед тем, как придумать ответ, Чуя практически зарычал, а в ответ послышался смех Осаму. — Не занят, — сухо ответил Чуя. — Отлично, Чуя-кун, тогда мы можем встретиться в том кафе через полчаса? — Что... где? — Чуя, всё это время зажимавший телефон между ухом и плечом, чуть было не выронил его прямо в кастрюлю с курицей. Он рассчитывал на ещё одно занятие по сольфеджио, но никак не на встречу в кафе. — Ну, я не думал, что тебя так сильно это смутит. Кабинет сегодня занят, а в другой день я не смогу — ты же понимаешь, что сейчас много работы в оркестре перед новым проектом, но я бы очень хотел с тобой увидеться. Я ожидал, что ты уже разобрал третий учебник из того списка. — Разве кафе самое подходящее для этого место? — Я могу привести тебя только в театр, где мы репетируем с оркестром, но я подумал, что тебе не особо понравится наличие директора Фукудзавы перед глазами. А в том кафе, если я правильно помню, было пианино и не было много посетителей, так что им будет вовсе не проблема воспользоваться, — Дазай говорил как всегда убедительно, но Чую вовсе не радовала идея заниматься музыкой в публичных местах. Осаму, тем не менее, не сдавался, — я могу отплатить тебе кружкой глинтвейна. Пока Чуя слушал Осаму, то продолжал заниматься готовкой — и ровно в тот же момент, когда он выключил плиту и снял с неё кастрюлю, он услышал последнее его слово, и задумчиво хмыкнул, оценивая такое предложение. Он мог бы остаться и приготовить салат — свой, между прочим, любимый, о котором думал весь этот день, когда вспомнил, что не ел ничего со вчерашнего утра — но с тяжёлым вздохом согласился. — Через час, ты сказал? Осаму подтвердил это с лёгким смехом. К тому же, Чуя не был готов согласиться на один лишь глинтвейн, и то явно безалкогольный, и об этом Осаму наверняка знал и прекрасно понимал, что от одних лишь вопросов по сольфеджио Чуя обязательно перейдёт к тем, что его интересуют о происходящем вокруг него с момента появления в его жизни оркестра Юкити. Готов он был и к тому, что Чуя с них и начнёт.

***

В кафе оказалось на самом деле пусто. Когда Чуя вошёл, там было лишь пару посетителей за столиком в самом углу, а через минуту их уже не было, и он остался совершенно один. Так даже лучше. Под сопровождающие взгляды официантов Чуя нашёл отличное место за столиком у окна неподалёку от шикарного фортепиано, и там его выловил мальчишка-официант. Тот так и не получил заказ, и Чуя лишь сказал ему, что он кое-кого ожидает, вот только этот кое-кто никак не появлялся. Чуя пришёл за две минуты до назначенного времени, так что спустя десять минут ожидания в одиночестве он начинал волноваться и постукивал пальцем по столу, высматривая в окне силуэт Дазая. Он там никак не появлялся, поэтому он рассматривал капли дождя на стекле — он начался полчаса назад. Дазай появился в тот момент, когда к кафе подкатил отполированный чёрный «Ауди». Чуя никогда бы не подумал, что эта машина может принадлежать Осаму. Когда он вошёл в кафе и размотал с шеи шарф, то сразу же размеренным шагом подошёл к Чуе и с улыбкой прошептал: — Ты видел, какие там пробки? Я бы приехал на пятнадцать минут раньше, если бы знал, что дороги сегодня — одна сплошная ловушка для водителей, которые осмелились поехать куда-то в дождь. — Там одна небольшая авария за десять минут отсюда, она серьёзно так тебя задержала? — Ну, учитывая то, что это я въехал в другую машину... — Никогда бы не подумал, что ты можешь быть в чём-то не идеален. Лицо Чуи вовсе не выражало никакого удивления, и он кое-как удерживался от того, чтобы демонстративно закатить глаза. Дазай посмеялся. — Я уладил аварию всего за десять минут и при этом со мной даже не будут судиться. Считаю это ещё одним своим талантом. — Вы... будете что-нибудь заказывать? — К столу всё же подошёл тот мальчишка-официант, который, видимо, после такого рассказа не особо был предрасположен к Дазаю, но выглядел он внушительно, поэтому ему пришлось собраться с силами и подойти. — Ристретто. И глинтвейн. Безалкогольный. Официант ушёл так же быстро как и появился, а Чуя не смог скрыть лёгкой улыбки, которую Дазай сразу же расшифровал — алкогольный глинтвейн он всё-таки пожалел, пусть Чуя и не рассчитывал на него изначально, но надеялся, что ему хотя бы предоставят выбрать. Просто так проигнорировать эту улыбку Дазай тоже не смог. — После того вечера я не горю желанием опять увидеть тебя напившимся, — он посмеялся, глядя на то, как Чуя и без того был готов прямо сейчас швырнуть лежащее на столе меню в него, — вот не было бы тогда Тачихары, что бы я делал? А тут из свидетелей только те напуганные официанты, которые тебя явно не выдадут, если ты захочешь совершить здесь убийство. — Я захочу совершить убийство и абсолютно трезвым, если ты продолжишь намекать на то, что я алкоголик. Аргумент, видимо, Осаму совсем не напугал, и он лишь откинулся на спинку стула, но прекратил, поэтому Чуя, уже приготовившийся к его нападкам, смог спокойно вздохнуть. — Вообще-то, я хотел извиниться. Чуя, который не решался заговорить первым прошедшую минуту и лишь разглядывал стол, теперь перевёл абсолютно непонимающий взгляд на Дазая. Он? Извиниться? Чуе пришлось действительно постараться, чтобы не рассмеяться ему в лицо от такого заявления. — За Фукудзаву, — пояснил он, но подобное Чуе вовсе не прояснило ситуацию, и он лишь сильнее выгнул бровь и не сводил с него глаз, — не знаю, о чём он тебе сказал, но не думаю, что что-то особо приятное и задел вас, раз вы так быстро после этого убежали. Я уверен, что ничего личного именно к вам у него нет, так что... — Не задевал он нас, — прервал Чуя, — он попросил нас передать Мори, чтобы он не приходил на премьеру. — Это было ожидаемо. Дазай замолчал и явно не намеревался закончить, пусть этого и требовал мрачно-заинтересованный взгляд Чуи. В этот момент всё оказалось покрыто тишиной, словно завесой, потому что как бы ни пытался Чуя хоть что-то увидеть за ней, сделать вывод он мог лишь один и, в прочем, самый очевидный и сам собой напрашивающийся — Дазай определённо поддерживал идею Фукудзавы не пускать Мори на оркестр, но судя по тому, каким задумчивым на эти короткие моменты стал его взгляд, Осаму вовсе не нравилось то, что в это приходилось втягивать других людей. — Вы все знаете гораздо больше, чем я. Почему всегда все знают больше, чем я? — Тебе не стоит обращать на это внимания. Пока что это никак не связано с тобой, поэтому не стоит об этом беспокоиться. Просто есть одна черта, которую ты ещё не переступил, чтобы тебе стали понятны все нюансы. — Что за черта? — Оркестр Юкити. — Если я всё же задам вопрос, ты на него ответишь? — В ответ на вопрос Чуи Осаму молча кивнул, — Что случилось между Мори и Фукудзавой? — Однажды Мори лишился работы из-за Фукудзавы. Вот и всё. Дазай улыбнулся — этот подонок явно намеренно держал свой загадочный образ, который порядком начинал раздражать — но в эту же секунду, перед тем, как Чуя успел спросить хотя бы о том, какой именно работы лишили Мори, к их столику подошёл тот мальчишка-официант и аккуратно поставил перед ними кружки кофе и глинтвейна. Чуя тихо поблагодарил официанта и взял в руки свою кружку с глинтвейном, которая отдавала слегка обжигающим теплом, и тут же сделал один глоток. Осаму сделал тоже самое со своим ристретто — что это такое Чуя из названия так и не понял, но как только официант принёс этот адский напиток, он увидел, что это было ничем иным, как до ужаса чёрный крепкий кофе. У него промелькнула мысль, что сам бы он даже каплю такого ни за что в жизни в рот бы не взял, но через мгновение он подумал, что, в прочем, оно очень подходит Дазаю. На первый взгляд так вообще от них одна и та же энергетика. Тоже сразу Чуе не понравилась. Он сделал ещё глоток глинтвейна, чтобы избавиться от этого сравнения на уме, и наконец Чуя достал то, зачем пришёл — старенький третий учебник по сольфеджио, который он умудрился найти в библиотеке при их колледже, и они, в общем-то, давно были списаны и в учёбе не использовались, но Чуя понял, что почти такой же по содержанию учебник они использовали на первом курсе, как раз тогда, когда уроки сольфеджио он посещал для галочки, полностью уверенный в своих силах после адского мучения по этому предмету в музыкальной школе. Как выяснилось во время чтения, очень даже зря он пропускал всё мимо ушей, потому что сейчас он с трудом понял две трети этого учебника, а об остатке не стоило и говорить. Дазай, должно быть, понял это ещё в то время, когда написал ему тот список. Вот и сейчас он усмехнулся и взял из его рук учебник, принявшись рассматривать заметки. Уже через десять минут бурного обсуждения Дазай передвинул свой стул ближе к Чуе, и, взяв учебник так, что видно было им обоим, пытался объяснить как раз ту оставшуюся одну треть. Чуя внимательно слушал и на самом деле пытался понять, но в нём всегда жили внутренние демоны, которые всячески подобному мешали, которые всегда знали, что сказать, чтобы Чуя засомневался в своих способностях. Этот учебник студенты раньше проходили на первом курсе, а он ничего не понимает — это же определённо показывало его умственные способности. Но Чуя сильнее внутренних демонов, Чуя всегда знал, как их заткнуть, всегда применял против них самый разрушающий действенный метод — с усиленной яростью и злостью показывал им, кто здесь хозяин. Чуя всегда думал об этом именно так — со стороны же мало кому было понятно, почему Чуя настолько злится, когда что-то не понимает. По жизни, должно быть, агрессивный. Он не знал, понимал ли в этом его Дазай или нет, но на очередное вырвавшееся ругательство и удар кулаком по столу Осаму лишь успокаивающе положил руку ему на плечо сразу после того, как закрыл этот злополучный учебник. — Этот учебник просто гениальный, на самом деле, — произнёс он мягко с улыбкой на лице в то время, как сам потянулся к вешалке, где висела его сумка, и снял её с петли, — но он написан сложным языком. По нему не так просто учить что-либо, я прекрасно понимаю. Я сегодня утром вспомнил о том, как сам мучался с ним раньше, поэтому решил принести тебе это. Чуя взял в руки протянутую ему толстенную тетрадь в потрёпанной чёрной обложке. Он оценил её внимательным критическим взглядом, покрутил её в руках, перед тем, как открыть — ей точно уже очень много лет, но по внешнему виду он прекрасно мог сказать, что пользовались ей очень аккуратно. Потом он открыл её, и злость, всё это время копившаяся внутри, отступила и дала место удивлению. Тетрадка была сплошь исписана теорией, но не выглядела, как простой конспект. Самый что ни на есть настоящий рукописный учебник по сольфеджио. Дазай тоже с особой теплотой рассматривал его вместе с Чуей. Первая мысль, которая промелькнула у него в голове, что гениальный повелитель сольфеджио Дазай Осаму это всё и написал, и Чую бы такой расклад совсем не удивил. Эта мысль была тут же разрушена самим Осаму. — Он отлично подойдёт для первокурсников, я думаю. Я учился по нему и сам, когда заканчивал последний класс музыкальной школы, но для моих сверстников и это было бы сложно. — Он... и должен быть рукописным? — Конечно. Это же единственный экземпляр. — То есть ты даёшь мне единственный экземпляр учебника, по которому учился в детстве. Дазай, — Чуя закрыл тетрадь и подвинул обратно к Осаму, — в чём подвох? — Я кажусь тебе настолько ужасным человеком, что ты везде ищешь подвох? Я думал, мы уже прошли этот этап, — рассмеялся Осаму, откидываясь вновь на спинку стула, — кем бы я был, если знаю, что могу дать своему ученику лучшее, но вместо этого тихо храню его у себя и никому не показываю? Человек, который это написал — мой старый друг. Если ты думаешь, что я с первого класса был таким умным и схватывал всё налету, то ты ошибаешься — у нас у всех лица были одинаково испуганно-непонимающие во время каждого урока по теоретическим предметам. Пока не появился этот человек. Я был на пятом году обучения, когда встретил его в качестве нашего нового преподавателя по сольфеджио, но никто так и не воспринял его всерьёз: молодой, сам только недавно сидел за этой же партой, молчаливый и непонятный такой же, как и его предмет. А потом он стал разрабатывать свой собственный план обучения. Он записывал все материалы вручную и надеялся когда-то их опубликовать. — Если его работа настолько гениальна, то почему её всё-таки не опубликовали? — Когда-нибудь я сделаю всё, чтобы её опубликовали. У моего голоса всё равно есть определённый вес в музыкальных кругах, поэтому и говорят, что мне всё сходит с рук. Однажды сойдёт и это. Я много раз представлял, как порадую его, когда принесу ему печатный экземпляр всех его трудов. Он писал для последних нескольких классов музыкальной школы и высших учебных заведений — всего семь работ — и мне всегда казалось, что они могли бы многое поменять. Меня было не так просто поменять, но и с этим они справились. Ты мне нравишься, Чуя, ты далеко не плохой музыкант, и тогда я увидел, что можно из тебя сделать, если подтолкнуть. Ты напоминаешь мне меня самого, когда я был помладше. А если бы мне однажды предложили обучить себя в том возрасте, я бы в первую очередь дал именно это. Голос Осаму звучал мягко и тихо, но вместе с этим крайне настойчиво. Он, прикрыв глаза, говорил о сокровенном, не оставляя Чуе ни малейшего шанса не взять эту тетрадь в руки вновь. Мысль о том, чтобы быть похожим на Дазая, ужасала его в той же мере, что и восхищала. Этот авторитет, эта власть, которая читается в его уверенном взгляде, это всеобщее признание и способность повелевать собой, инструментами и людьми. Если Дазай говорит, что основа всего этого лежит в этом учебнике, то Чуя не мог отказаться. За всё то время, что он ввязался в историю с оркестром Юкити, он умудрился на пару мгновений усомниться в той единственной установке, которая давала ему возможность идти вперёд. Чуя видел цель — видел и множество препятствий на пути, но шёл через боль и усталость. Потому что он не тот человек, который всего легко бы добился, потому что изначально родился никем и цеплялся лишь за проблеск надежды. На секунду в словах Осаму он уловил то, что и сам Дазай такой же как он, такой же бывший никто, который все силы бросил на то, чтобы избавиться от этого клейма. Это позволило Чуе решить, что за сегодня они стали чуть ближе. — Когда мы сможем увидеться вновь в таком случае? — на лице его сияла уверенностью ухмылка, а огонёк в глазах самого настоящего энтузиазма стал заметен и Осаму. Тот ухмыльнулся в ответ. Чуя притянул тетрадь к себе и аккуратно сунул в сумку. Дазай рассказал ему, что у оркестра не будет репетиций через два дня, поэтому они могли бы встретиться вновь. Чую данный расклад более чем устраивал и дал ему на мгновение почувствовать ту же эйфорию, как после похвалы Дазая в предыдущий раз, ощутить то, что у него было бы чуть больше шансов не ударить в грязь лицом на прослушивании в оркестр, если бы он шёл туда со своим новым багажом знаний. Чуя казался окружающим очень уверенным, но за простым видом у него никогда не скрывалось настоящей уверенности в себе и своих силах. Должно быть, именно её он чувствовал сейчас. Когда Чуя наконец-таки расправился с ещё парой своих вопросов, на улице медленно начинало темнеть. Время еле переваливало за семь вечера, но конец осени, начинающий вступать в силу, уже заставил солнце скрыться. Чуя немного понаблюдал за пустой улицей и тускло освещённой дорогой от вывески кафе и принял решение, что самое время вернуться домой и опять провести ночь за изучением записей учителя Дазая. Осаму поддержал идею и тут же подозвал официанта, с которым расплатился за кофе и глинтвейн; Чуя пытался остановить его и оплатить свою часть самому, но Дазай не слушал никакие пререкания и отвечал, что он же, всё-таки, джентльмен. — Может тебя подвезти? — Спросил Дазай, как только они вышли на улицу, — Посмотри, как ты легко одет. На флейте не так просто играть, пока ты болеешь. — При встрече ты сказал, что сбил какую-то машину, и теперь надеешься, что я хоть пару метров с тобой проеду? — Ну, Чуя-кун, — Осаму закатил глаза, — не так уж и плохо я вожу. К тому же, дождь уже закончился, а на дорогах должно быть меньше машин. Неужели ты настолько во мне сомневаешься? Чуя бы миллион раз ответил «да», особенно зная теперь о его навыках вождения, но прежде, чем он это сделал, прохладный быстрый ветер прошёлся по его коже и заставил поёжиться. Впрочем, Осаму был прав — одет он и правда легко, но ведь он и не рассчитывал вернуться домой так поздно. Раз уж Осаму его и задержал, то Чуя не видел ничего предосудительного в том, чтобы всё же променять прогулку по холоду в одиночестве на поездку в тепле и относительном комфорте с компанией. Компания эта была, всё же, сомнительная. Стоило Дазаю услышать тяжёлый вздох согласия, он тут же подошёл к стоящему неподалёку от кафе автомобилю. Послышался короткий писк от разблокировки. — Прошу, Чуя-кун. Осаму открыл дверь и приглашающе указал внутрь салона рукой, чем заставил Чую постараться не закатить глаза вновь. Он стоял на том же месте и предпочёл посмотреть за разворачивающимся представлением прежде, чем подойти к машине, и, как оказалось, было на что посмотреть. Дазай-джентльмен, коим он пытался казаться сегодня, выглядел в глазах Чуи не более чем комично и совсем шло в разрез с тем образом, который он видел до этого, но, сдержав ухмылку, он всё прошёл к автомобилю и устроился в салоне. Автомобиль сдвинулся с места. Совсем скоро они выехали на чуть более оживлённую улицу, и Осаму не удерживался от различных комментариев, которые через пару минут затрагивали не только движения на дорогах, но и абсолютно бессмысленные призывы посмотреть, какой красивой становится Йокогама по ночам. Чуя не участвовал в разговоре и молча разглядывал мелькающие вывески, но когда в очередной раз Дазай высказался о том, как ему нравится вид за лобовым стеклом, Чуя не смог не улыбнуться. В улыбке ожидаемо не виделось ни капли согласия. — Как тебе может такое не нравиться, Чуя-кун? Неужели ты не видишь, как красив город, когда способен не погружаться во тьму и жить круглыми сутками? — Тут не видно звёзд. — Звёзд? Автомобиль остановился, ожидая разрешающего цвета светофора, поэтому Дазай отвернулся от дороги и взглянул на Чую. Он отвернулся от окна не сразу, но когда взгляд Осаму стал казаться ему крайне настойчивым, Чуя тяжело вздохнул и обернулся к нему. В его глазах читалось непонимание — звёзды как звёзды, не настолько они особенные, чтобы портить городской вид. Раньше Чуя думал, что ему будет невероятно сложно хоть как-то понять Осаму, а сейчас же понял, что Дазаю, возможно, понять его самого будет куда сложнее. — Звёзд. Я вырос на окраине города, поэтому ночью часто были видны звёзды. Я мог просидеть на подоконнике несколько часов и пытаться заучить названия этих звёзд. А в городе слишком светло по ночам, чтобы их было видно. Поэтому мне не нравится. Некрасиво. — И сколько звёзд ты выучил? — Много. Но сейчас будет хорошо, если опознаю хоть одну. — Ты удивительный, Чуя-кун. Никогда бы не подумал, что ты увлекался астрономией. — Чтобы увлекаться астрономией нужно как-то по-особенному выглядеть? — Мечтательно. Или в безграничной степени печально. — Ты просто плохо меня знаешь. Когда цвет светофора сменился, автомобиль поехал дальше. Дазай не произнёс ни слова, но Чуя, который уже несколько раз пожалел о том, что затеял этот разговор, не смог так же просто отвернуться обратно к окну. Осаму пристально смотрел на дорогу и мягко улыбался, но ни одного радостного чувства за этой улыбкой увидеть было нельзя. Должно быть, он сейчас думает, что именно упустил в Чуе. Чуя думал о том, что было плохой идеей поехать с Дазаем. Прошло не больше пяти минут, когда Дазай вновь затеял разговор, и в первых же нотках раздражительно-игривого голоса слышалось, что он предпочёл забыть об их последнем диалоге. Чуя последовал его примеру. Дазай, даже сидя за рулём, умудрялся активно жестикулировать и порой поворачиваться, чтобы взглянуть на Чую, во время своего небольшого монолога. Ему вспомнилась Акико, когда они проехали мимо театра, а в такой ситуации Осаму оказалось невыносимо сложно удерживать в себе поток мыслей — возможно, просто из желания разрядить обстановку — поэтому Чуя тут же узнал о том, какая первая флейтистка оркестра Юкити на самом деле. Дазай казался во всём до ужаса идеальным, что невероятно Чую раздражало, но когда он так спокойно говорил о том, как боялся Акико свои первые дни пребывания в оркестре, Чуя не мог сдержать лёгкой улыбки. Йосано выглядит, конечно же, грозно, но чтобы настолько, что она способна напугать и Дазая Осаму... Может, Чуя тоже просто плохо его знает. Он рассказывал ему про свою учёбу, рассказывал про, какой кошмар, плохие отметки по сольфеджио в первых классах. Рассказывал про оркестр — когда Чуя припомнил, что Осаму всегда выводит его из себя намеренно, он с невероятной гордостью сообщил, что Чуя, конечно же, не один такой, и первая скрипка, Куникида, ненавидит его явно куда больше. Чуя шутливо ответил, что они с Осаму просто знакомы слишком мало. Дазай ответил, что обязательно всё наверстает. Чуя заметил не сразу, что машина остановилась. Он, который под шквалом всех историй Осаму и сам вставил слово про то, как прогуливал музыкальную школу, резко замолчал и вгляделся в вид за окном. Его дом. У Дазая, должно быть, удивительно хорошая память, раз он запомнил, как и куда ехать. — Я всё думал, когда же ты заметишь, что мы уже остановились, Чуя-кун, — рассмеялся Осаму. Чуя закатил глаза и открыл дверь автомобиля. — Ждал, чтобы поскорее выставить меня из машины? — сказал он совсем беззлобно и без всякой претензии, как мог бы ранее. Даже улыбнулся, выходя из машины. — Если бы я хотел тебя выгнать, то и подвозить бы не стал, Чуя-кун! Чуя уже не ждал ответа, поэтому просто направился к своему подъезду, а Осаму пришлось опустить стекло и крикнуть ему вслед. Ответа не последовало. Уже в подъезде, когда перед ним закрылись двери лифта, Чуя устало прикрыл глаза и улыбнулся. Может, всё же он поступил правильно, когда согласился, чтобы Осаму его подвёз.