moll

Голос Хироцу был низким, хриплым и до ужаса монотонным — как с такой подачей материала вообще можно было обвинять студентов в том, что они его не слушают и ни черта не запоминают? Чуя этого никогда не понимал, поэтому и мириться с этим не собирался — то, что ему нужно, он доучивал дома, а на паре старался не заснуть под рассказ о богатой и насыщенной музыке раннего средневековья, но всю последнюю неделю Чуя особо ничем в колледже не занимался и свёл всё своё желание учиться на нет, поэтому сейчас, пока он не окунулся в тоску окончательно, он решил взять с собой в колледж справочник по сольфеджио. Прежнего душевного подъёма он уже не испытывал, но, когда вчера Дазай объяснил ему этот дурацкий первый блок, из-за которого Чуя застрял на двадцатой странице, Чуя почувствовал лёгкость и в теле, и в мыслях. Усталость периодически брала над ним верх, но теперь, когда он видел перед собой абсолютно открытый путь без преград, он продолжал идти. По наставлению Дазая — прогулочным шагом. Осаму не особо понравилось видеть своего ученика в таком состоянии и ему пришлось напомнить, почему он вообще обратил на Чую внимание. Слышать от Дазая то, что он замечательный, открытый к знаниям и невероятно упёртый музыкант с большим потенциалом, оказалось всё же приятно. Чуя — хороший музыкант. Пожалуй, это ему и надо было услышать от Дазая. Но такое всё ещё не обязывало его торчать на истории музыки в надежде уловить то, что он забудет уже через пару дней, поэтому он раскрыл справочник на втором блоке и, переведя взгляд на Хироцу и убедившись, что тот на него не смотрит, принялся читать. Чуя не вышел ростом, но, когда ты сидишь на задней парте сразу за высокими учениками, это скорее плюс, чем минус. Чуя пригнулся ещё сильнее и медленно перевернул страницу, замедляясь каждый раз, как слышал небольшое шуршание. — Не думаю, что разрешение доминантового септаккорда как-то связано с периодом раннего средневековья. Чуя резко вздрогнул и откинулся назад, когда услышал над ухом хриплый низкий голос, который вполне уместно звучал бы у палача, а не у учителя, а через секунду, стоило Чуе оторваться от справочника, Хироцу схватил его и захлопнул с резким звуком. Остальные студенты поспешили обернуться на этот шум, и теперь все, кто только был, сочувствующе глядел на Чую. Сам он, не решаясь поднять взгляд на Хироцу, в итоге нашёл глазами Акутагаву — тот тяжело вздохнул и помотал головой, после чего отвернулся. Хироцу ещё раз потряс справочником перед лицом Чуи. — Оправдания не будет, господин Накахара, я прекрасно понял. Больше не отвлекайтесь от урока, а это я передам Огай-сану. Он стал отходить обратно к учительскому столу, но Чуя смог уловить еле слышный шёпот Хироцу — «он слишком хорошего мнения о вас». Чуя нахмурился и упёрся подбородком о руку. Занятие продолжилось, а Чуя мысленно выругался. За по-настоящему полезным делом он продержался всего пять минут. Пара, проходившая сегодня у Мори, была последней, и Чуе пришлось просидеть несколько мучительных часов, дожидаясь её. Сначала он просто разозлился, но потом ему пришло неприятное осознание, что этот справочник — то, что Дазай дал ему от всего сердца, расписывая при этом, как самую дорогую в его жизни вещь, так что теперь то, что он оказался у кого-то другого, вызывала неизмеримые муки совести. На предпоследней паре стало ещё хуже, когда мысль о ком-то другом сменилось чётким именем Мори. Связывать его хоть как-то с Дазаем ему не хотелось и до того, как он узнал, что именно между ними произошло, а теперь он чувствовал, что ни к чему хорошему его выходка на уроке Хироцу явно не приведёт. Мори — один из самых умных людей, которых Чуя знает, поэтому было глупо думать, что он не поймёт, чей именно это справочник. Ещё больше он боялся того, что Огай попробует сделать всё, чтобы Чуя больше никогда не пересекался с Дазаем. Чуя пришёл в его кабинет до начала пары во время перерыва. Мори улыбнулся ему и разрешил войти, но Чуя не увидел в этой улыбке ничего искренне дружелюбного. — Хироцу же... Перед тем, как Чуя успел спросить его про инцидент на паре по истории музыки, Мори протянул ему справочник. — Тебе стоит сосредоточиться на учёбе, Чуя, — сказал он, отворачиваясь от него и подходя к окну, решив, что смотреть на птиц за окном явно лучше, чем на отбившегося от рук ученика, — и перестать слепо следовать за Дазаем.

***

Пара прошла в неимоверном напряжении, но Чуя, стараясь не дать своим эмоциям выйти наружу — потому что флейта была чересчур чувствительным инструментом, которая бы выдала его с потрохами — держался камнем. Он нашёл себе место в углу кабинета, и, когда Мори подошёл к нему и спросил, как у него дела с новым этюдом, Чуя сыграл его чуть хуже, чем мог бы обычно — негодница-флейта на напряжение Чуи всё же ответила — и Мори покивал головой, словно это привычное дело. Всё оставшееся время Чуя старался избегать Мори взглядом, но уже не со страха и тревожности, а с неконтролируемого раздражения. Взгляд стоящего рядом Акутагавы дал Чуе понять, что ему бы очень хотелось, чтобы он избежал скандала ещё и с Огаем. Когда пара закончилась, Чуя пытался убедить себя, что и сам этого хочет. Чуя не выходил из своего уголка до тех пор, пока не разошлись все остальные студенты. Он попытался выпроводить из кабинета и Акутагаву, но тот, не желая ни спорить, ни оставаться в стороне, в итоге вышел в коридор и прикрыл за собой дверь совсем незначительно. Если Чуя выйдет из-под контроля — или, что более вероятно, Мори выйдет из-под контроля — Акутагава сможет забрать Накахару домой до того, как тот в очередной раз попытается разрушить свою будущую музыкальную карьеру. Акутагава вышел, а Чуя наконец-то подошёл к Мори, раскладывающего папки в стеллаже, и опёрся руками о его стол, глядя тому в затылок. Тот обернулся и улыбнулся ему так же, как и перед уроком. — Ты хотел что-то спросить? — спросил он с надеждой на то, что Чуя как обычно лишь спросит непонятные моменты в новом этюде. — Мы встречались с Дазаем недавно, и разговор зашёл о вас. Единственный вопрос, который у меня остался, это почему такой тайной было то, что вы были дирижёром в оркестре Юкити во время его основания? Это не что-то столь ужасное, что нужно скрывать. Разве это не было бы престижным, что вы... — Это была не самая лучшая сторона моей жизни, — посмеялся он растерянно. Почти что наигранно, — я ушёл из оркестра не совсем по собственной воле. Фукудзава настоятельно попросил меня уйти. Что же, у нас были... чересчур разные взгляды и подходы к оркестру. Он не был готов к жёстким и решительным действиям. Поэтому оркестр Юкити и не стал популярен на всю Японию. — Когда мы ходили на репетицию к оркестру, Фукудзава сказал, чтобы ты не приходил на премьеру. Неужели просто разные взгляды способствуют такой сильной вражде? Чуя нахмурился и сильнее сжал кулаки, которыми упирался в стол. Мори был его спасением, когда Чуя был маленьким глупым мальчиком, зависимым от мнения других, и он был настолько благодарен этому человеку, настолько его боготворил, что только недавно стал замечать, что одна лишь его доброта к нему не делала его хорошим человеком. Мори чертовски неискренен. Это заставляло Чую злиться. — Нет, — ответил Мори, — конечно не только это. Просто Фукудзава настолько узколоб, что не способен понять все мои убеждения и перестать винить меня за то, что я старался работать на благо его же оркестра. Что же, это было его право. Мори поставил на стеллаж последнюю папку и обернулся на Чую, и, перед тем, как тот успел вновь улыбнуться ему, Чуя заметил во взгляде острое недовольство. Чуя хотел задать ему ещё вопрос, но не успел — дверь кабинета открылась, и Акутагава, ещё раз поклонившись перед Мори в качестве извинения за прерванную беседу, всё же нашёл тот момент, когда Чую от расспросов было лучше остановить. — Думаю, нам лучше уйти. Ты не забыл, что обещал мне, что придёшь ко мне, чтобы я объяснил тебе новые темы по истории музыки? — Да, Чуя, иди. Хироцу наверняка спросит тебя на следующем занятии, — сказал Мори, добродушно кивнув в знак благодарности Акутагаве. Огай, видимо, и сам был рад сложившейся ситуации. Чуе ничего не оставалось, кроме как на последок поклониться преподавателю и выйти из кабинета быстрым шагом, надеясь успеть за Акутагавой. Мори становился для Чуи уже почти разгаданной загадкой, словно тот уже вышел на финишную прямую, но Рюноске, который неспроста подловил столь удачный момент, ему ещё только-только предстояло разгадать. Дазай, конечно, был тем ещё человеком-загадкой, но и близкие ему люди в последнее время казались ему будто бы незнакомыми.

***

Отношения Чуи и Дазая были до ужаса странными. На долгое время у Чуи не задерживалось хорошее отношение к Осаму, но быстро проходили и любые попытки избегать его и ненавидеть. Только-только у Чуи проскальзывала мысль о том, что Дазай прекраснейший и глубокий человек, находилось что-то, что заставляло смениться эти мысли на резко противоположные. Ни разу Чуя не пришёл к этим мыслям сам — в первый раз это Коё натолкнула его на мысль о лицемерии Дазая из-за вступления в оркестр Ацуши, во второй раз администратор в ресторане рассказал ему о Дазае то, что Чуе стоило услышать только лишь от него самого. Раз уж сейчас снова всё наладилось, могло бы прийти время и для третьего раза — Чуя бы начал копаться в себе после того, как Мори сказал, что общаться с Дазаем ему, вероятно, не стоит, ведь Огай — самый авторитетный человек в его жизни. Но теперь он не знает, кто такой Мори. Раньше он бы проникся к нему отвращением из-за этого, но Дазай преподал ему важный жизненный урок — Чуя не должен судить о человеке по словам других, а разбираться во всём сам. Поэтому Чуя всё ещё старается хорошо относиться к Мори. И поэтому Чуя больше не вдумывается в его слова о том, что ему пора перестать следовать за Дазаем. Чуя пытался обдумать это на протяжении того получаса, что понадобились ему, чтобы прийти домой и заварить себе чай, чтобы продолжить то, что не дал ему Хироцу. Вчера Чуя прибрался в комнате впервые за пару месяцев, потому что он вернулся домой с невероятным желанием что-нибудь сделать, а позднее время не позволило ему взять в руки флейту, поэтому, с мыслями о завтрашнем дне, он идеально расчистил себе угол со столом. Он наконец-то убрал многочисленные старые учебники, которые раньше вселяли в него надежды, что способны помочь, убрал стоящие тут уже бог знает сколько кружки, которые в бессонные ночи зубрёжки помогали ему не вырубиться на первых же нудных абзацах. Чуя учился днями и ночами напролёт, Чуя пытался впитать в себя все эти учебники, потому что был уверен, что только это сможет восполнить ему абсолютное отсутствие таланта к музыке. Его комната и весь мусор в ней — надгробный памятник всем тем прожитым впустую дням. Но теперь он идёт спокойным шагом. Чуя впервые сел учиться, желая получить при этом удовольствие — он закутался в плед, руки согревал кружкой горячего чая, а справочник, лежащий перед ним на столе, вовсе не пытался выесть Чуе весь мозг, как остальные учебники. Или же Чуя научился правильно к этому относиться — раньше он зубрил-зубрил-зубрил, думая, что ему от природы не по силам понять. Теперь он знает, что есть тот, кто научит его понимать. Три страницы прошли достаточно легко, и Чуя, аккуратно перелистывая ещё одну страницу, уже и не думал, что в этом блоке ему встретится что-то сложное, поэтому ему так и пришлось замереть с кружкой чая, поднесённой к губам, и рукой, всё ещё держащей страницу. Понимать, всё-таки, всё ещё было трудно — особенно в одиночку. Чуя невероятно хотел, чтобы чудесным образом Дазай позвонил ему прямо сейчас. Он же всегда звонил невпопад, почему бы хоть раз не угадать со временем и не прийти на помощь застывшему от шока другу? Да, конечно, Чуя, ты чересчур многого хочешь. Удача не бывает на твоей стороне. Но никто ведь и не запрещал самому перейти на сторону к удаче, не так ли?.. — Ну, если ему можно звонить мне в любой момент, то и я могу, — прошептал он себе под нос, откладывая кружку, и взял в руки телефон. У Дазая, конечно, работа и репетиции, но Чуя всегда находил на него время, хотя бы пять минут, чтобы договориться встретиться позже. Даже на тридцатой секунде прослушивания долгих гудков, Чуя не терял надежды, что Дазай смог бы оправдать его в ожидания и чудесным образом взял трубку и ласково поприветствовал его своим любимым «Чуя-кун». Чуя бы хотел услышать это прямо сейчас, но тем, что он всё же услышал, были лишь механические слова стандартного автоответчика. Ладно, перезвонить позже так перезвонить позже. Чуя вздохнул и откинулся на спинку стула, сильнее завёртываясь в плед. Разбираться с сольфеджио самому было гиблым делом, но у Чуи всё же проскальзывала мысль о том, чтобы поискать в интернете какие-нибудь видеоуроки, а потом вечером он бы смог позвонить Дазаю вновь. Наверное, он был бы слишком настойчив, но Осаму никогда не отказывал себе в настойчивости, поэтому Чуя был бы на него невероятно зол, если бы тот и потом просто проигнорировал его звонок. Сейчас же он не чувствовал абсолютно никакого настроения разбираться самому, а мысли о сольфеджио проскакивали всё реже и с меньшей уверенностью. Чувствовать себя проигнорированным, оказывается, просто ужасно — Чуя и сам игнорировал людей, Чую игнорировали много раз раньше, но сейчас ему казалось, что от Дазая это непростительно. Он слегка нахмурился от этой мысли и, расправив плед, чтобы укрыться им полностью, пододвинул стул ближе к столу и, решив, что его руки вполне заменят ему подушку на какое-то время, уткнулся носом в сгиб локтя, краем глаза поглядывая в окно. Чуя решил, что он просто передохнёт пару минут перед тем, как пойти заниматься домашней работой, а через пару часов он снова позвонит Дазаю и узнает, смогут ли они встретиться. До домашней работы он так и не добрался. Дазаю он тоже не позвонил.

***

Проснувшись в шесть утра, Чуя почувствовал себя невероятно разбитым — попытавшись разогнуть спину, он тяжко простонал, а когда пытался размять плечи и шею, понял, что полностью после этой ночи она уже не поворачивается. Он перебрался на кровать и позволил себе непозволительное — уделить полчаса на то, чтобы поспать в мягкой широкой постели. Сон как назло не приходил, но одно ощущение вытянутых конечностей и возможность свободно повернуться оказалось невероятно приятным. С физическими последствиями Чуя более менее разобрался, осталось осознать то, что произошло и наругать себя за то, что так и не сделал того, что планировал. Домашняя работа, если честно, волновала его только первые минут пять, а потом он вспомнил, что сегодня у него только практика, к которой он готовился всю последнюю неделю; а вот то, что Дазаю он так и не позвонил, крепко отпечаталось в его мыслях на сегодняшнее утро. Он смог выкинуть эти мысли из головы почти на весь день, но как только он вернулся домой, сел за стол и взял в руки телефон, делать ничего другого, кроме как позвонить Осаму, он уже не мог. Он уже готовился к тому, что Дазай снова не возьмёт трубку, готовился и к тому, что сразу же заявит ему о своём недовольстве, но когда гудки всё же прервались весёлым — даже каким-то чересчур для Осаму — голосом, Чуе не дали вставить даже простого «привет». — Хей, Чуя-кун, мне очень жаль отказывать себе в удовольствии от встречи с тобой, но, боюсь, у меня совсем нет времени. — М, ладно, извини, что отвлёк, — произнёс тихо Чуя, хмурясь от того, что желаемой встречи всё же не будет, — вы готовитесь к премьере? — Понимаешь, Чуя-кун, оркестр должен выложиться на все сто. Для этого я должен выложиться на двести, — послышался тяжёлый вздох, и Чуя покачал головой. Дазаю это действительно важно, а Чуе, пожалуй, с недавних пор важен и сам Дазай, поэтому лучшее, что он мог сейчас сделать — просто оставить Дазая решать проблемы оркестра дальше. — Понимаю. Не буду тратить твоё время, — и Чуя бросил трубку. Жизнь никогда не была к нему благосклонна, поэтому он научился двум способам с этим справляться — самому брать то, что она ему не давала, или же выждать удобный момент, чтобы нанести удар со спины. А раз уж он не мог просто взять и прийти к Дазаю, впихивая ему справочник, открытый на нужной странице, то ему оставалось только ждать удобного момента. Он пролистал справочник ещё раз, потом, всё же ничего так и не понимая, сделал это ещё раз. Было наивно надеяться, что знания придут ему просто так, но Чуя не сдавался до тех пор, пока всё не попробует, поэтому бегло пролистал справочник в третий раз. Он остановился на обложке в конце справочника. Старый потрёпанный картон выглядел не так аккуратно, как то, что он скрывал, он был исписан мелкими заметками и небольшими рисуночками в уголках — Чуя с интересом рассматривал небольшие цветочки, нарисованные рваными линиями, множество скрипичных ключей, украшенных повторяющимися узорами. Рядом с ними мелькали аккуратные надписи, половина из которых относилась к рисункам, как, например, описание небольшой птички, которую автор увидел за окном, или же заметками на будущее содержание справочника. Чуя улыбнулся, должно быть, впервые за день. Учитель Дазая наверняка был хорошим человеком. Он так и рассматривал ту единственную часть справочника, рассказывающую о его владельце, а чуть позже Чуя наткнулся на надпись, обособленную от рисунков, в правом нижнем углу. «Ода Сакуноске» Первая мысль, возникшая в голове Чуи, гласила о том, что Одой Сакуноске звали автора справочника и учителя Дазая, а все закравшиеся сомнения в итоге были разрушены, когда Чуя, широко распахнув глаза от неожиданно посетившей его мысли, решил, что у него есть, у кого спросить об этом имени. Если Ода Сакуноске был учителем Дазая в музыкальной школе, то Акутагава должен о нём знать. Чуя вновь взял в руки телефон. «Я могу зайти к тебе через двадцать минут?»

***

Через двадцать минут Чуя стоял на пороге перед квартирой Акутагавы, ожидая, когда тот откроет ему дверь. Та распахнулась сразу же, но на пороге его встретил не Рюноске, что заставило Чую вздрогнуть — вид у сестры Акутагавы был крайне угрожающим, и, пусть даже Рюноске постоянно говорил, что Гин и Чуя в этом очень похожи, Накахара всё ещё с опаской думал, что в их квартире лучше не пытаться выкинуть ни одного из своих привычных фокусов. — Рад тебя видеть, Гин, — поклонился ей в приветствии Чуя, и она, соблюдая приличия, сделала тоже самое, но ни слова не произнесла. Девушка молча кивнула и отошла от двери, давая Чуе пройти. Протяжные звуки этюда для флейты, заданного сегодня Мори, доносились из зала в конце коридора. Квартира у них была куда меньше квартиры Чуи с отцом, и поэтому Рюноске, уступив сестре комнату, теснился в небольшом зале. Чуя всегда думал, что его жизнь складывалась отвратительно, но каждый раз, оказываясь в квартире Акутагавы, он чувствовал невероятную любовь к Артуру за то, что он позволил ему избежать такой же судьбы. В этом самом зале из мебели был лишь один потрёпанный диван, даже для сна не предназначенный, и стол со стулом, а рядом — пюпитр, который пару лет назад Акутагаве подарил Мори. На подоконнике стояло радио — это уже был подарок Чуи на день рождения Рюноске, чтобы тот окончательно не сошёл с ума. В общем-то, Акутагава никогда не жаловался и не требовал многого — в полупустой тёмной комнате его силуэт с флейтой в руках смотрелся невероятно хорошо вписанным. — Я подумал, что у меня будет время прогнать этюд пару раз перед твоим приходом, — сказал он, откладывая флейту на стол, после чего присел на диван. Чуя занял место рядом с ним, — но ты уже можешь начинать жаловаться на Дазай-сана. — С чего ты вообще взял, что я пришёл для того, чтобы пожаловаться на Дазая? — Это то, чем ты занимаешься с момента встречи с ним, так что я был бы совсем не удивлён, — слегка посмеялся Акутагава. Чуя закатил глаза, на подкорке сознания всё же понимая, что Акутагава был совершенно прав. Чтобы немного утешить свою гордость, Чуя упустил ту часть, где жалуется на то, что хочет увидеть Дазая, а тот для этого слишком занят. — Имя Ода Сакуноске тебе о чём-нибудь говорит? — начал Чуя сразу же, но Акутагава лишь смерил его уставшим непонимающим взглядом, заставив Чую всё разъяснить, — Я как-то рассказывал тебе про тот справочник, который дал мне Дазай, да? Он сказал, что он был написан его учителем из музыкальной школы, и, когда я его пролистывал, я увидел это имя. Я подумал, что ты можешь его знать. — Ода Сакуноске? Дазай-сан звал одного из своих учителей Одасаку, так что в этом ты угадал. Но не думаю, что могу что-то о нём рассказать, потому что у меня был другой преподаватель по сольфеджио, — он задумчиво покачал головой, — в любом случае, почему тебе так захотелось что-то о нём узнать? Ты в людях особо никогда не был заинтересован. — Хотел бы я и сам знать. Но, может, я смог бы что-то понять, узнав, что он за человек такой. Дазая понять, может быть. Этот человек очень важен для него, а глядя на него, я бы и не сказал, что для Дазая могут быть важны какие-то люди. — Так всё-таки ты пришёл жаловаться на Дазай-сана?.. — слегка улыбнулся Рюноске, — Ещё недавно он тебе так не нравился, а теперь ты хочешь его понять. Мне это до сих пор удивительно. — Мне тоже это удивительно, если честно. Но ты же знаешь, что у меня не так много друзей — видимо, только ты — так что такое рвение Дазая стать мне другом... очень любопытное для меня. — Вы и Дазай-сан... — Видимо, друзья. Между ними повисло молчание. Акутагава прикрыл глаза и покачал головой, Чуя же опустил глаза в пол — про последнюю встречу с Осаму он Рюноске не рассказывал и лишь изредка бросал о том, что они с Дазаем неизбежно сближаются. Возможно, он и выглядел тогда так, будто этого совсем не хочет. Да в это и поверить окружающим легче, в это и самому Чуе было легче верить, поэтому, когда его сердце пропустило удар на словах Дазая о том, что он считает его своим другом, Чуя решил скрыть ото всех то, что от тех слов ему стало невероятно тепло на душе. Говоря об этом сейчас с Рюноске, Чуя вновь чувствовал наравне с тревогой от нелёгкого разговора о человеческих отношениях то, как сердце гонит по телу приятное тепло. Акутагава взглянул ему в глаза, и Чуя, подняв голову, сделал тоже самое. Рюноске тяжело вздохнул и подошёл к своему столу и достал из ящика стопку небольших потрёпанных бумаг. Он перебирал их, откладывая некоторые на стол, а остальные убирая обратно в ящик, и Чуя, приглядевшись, замечал на некоторых ноты с пометками, на некоторых просто записи. В конце Акутагава отложил на стол две совсем маленькие фотографии. — Одасаку и вправду не был моим преподавателем по сольфеджио, когда я учился в музыкальной школе. Но, когда я поступил в колледж, Дазай-сан познакомил меня с ним. Я соврал. Мне есть, что о нём рассказать. Он вернулся на диван, держа в руках эту стопку записок и фотографий, которые затем передал Чуе. Он взял их в руки и, перебирая, узнал бережный почерк, которым и был исписан его справочник, увидел в уголках пары записок новые рисунки. — Вы, кажется, были знакомы... крайне близко. В записки он пока не вчитывался, но взял в руки первую фотографию. На ней был изображён Акутагава с флейтой в руках, стоящий в парке под кроной цветущего дерева, а рядом стоит улыбающийся мужчина с усталым отцовским взглядом и тёплой улыбкой, пристально наблюдающий за тем, как Рюноске что-то играет, а сам поглядывает на него. Такого Акутагаву Чуя вовсе не узнавал. Он стоял прямо, его брови не были нахмурены как обычно, а взгляд, который теперь всегда был безразличным, равнодушным или злым, выглядел по-детски довольным и ищущим одобрения. Но Рюноске здесь уже явно был не ребёнком — когда Чуя перевернул фотографию и увидел дату, то сделал вывод, что ему на тот момент уже исполнилось девятнадцать. — Это и есть Ода Сакуноске? — Угу, — кивнул он, рассматривая фотографию мрачным взглядом, — после того, как Дазай нас познакомил, я часто стал приходить к нему в музыкальную школу, чтобы спросить совета. Первый год мы просто общались о музыке, потом он стал направлять меня вперёд, — он аккуратно взял у Чуи из рук фотографию, — тогда я очень боялся выступать перед кем-нибудь. Я даже дома не играл, если здесь была Гин. Потому что никто не должен был видеть, что я... всё ещё неидеальный, что я совершаю ошибки. Перед Одасаку я не играл весь тот год, а потом, когда я участвовал в конкурсе, он это услышал. Я надеялся, что после того конкурса у меня вновь начнётся пора, когда я не буду играть перед незнакомцами, но на следующий день он повёл меня в парк и я играл там до вечера. — Ты кажешься совсем другим тут. Я никогда не видел тебя настолько воодушевлённым. — В тот период я особенно много задумывался о том, чтобы бросить музыку, а потом появился Одасаку, и вернул меня в неё. Он был очень убедительным, и, если честно, я не встречал ещё ни одного человека, который умел так правильно внушить, что ты прекрасный музыкант, пока занимаешься тем, что приносит тебе удовольствие. Поэтому он так привлёк внимание Дазай-сана в то время. Ему нужен был хоть кто-то, разрешающий делать то, что нравится. — Ты... как долго ты общался с Одасаку? — Два года, наверное. Думаю, если мы общались бы и сейчас, многое бы поменялось. Все, кто его знали, определённо были лучшей версией себя, пока он их направлял. Чуя тяжело вздохнул и покачал головой. — Ну, а Дазай?.. Если Одасаку так ему дорог, то он же должен всё ещё с ним общаться? — спросил он, слыша в голосе Акутагавы то, что под словом «все» он скрывает себя и Осаму. Дазай был бы лучшей версией себя с Одасаку рядом. А если сложить в уме рассказы всех тех, кто знал Дазая раньше, то ответ напросится сам собой. — Я уверен, Дазай-сан отдал бы всё, чтобы так и было. Но Одасаку умер год назад. Чуя прикусил губу и покачал головой. В прочем, он ждал такого ответа, вспоминая рассказ администратора в ресторане про мужчину, приходившего с Дазаем. Если кто на самом деле и поддерживал Осаму в игре на фортепиано, то, несомненно, Одасаку, а после рассказа Акутагавы у Чуи совсем не осталось сомнений, что просто так он бы после этого не бросил своих учеников. — Не думаю, что тебе стоит говорить об этом с Дазай-саном... В ближайшее время, — добавил Рюноске после нескольких секунд молчания. — Дазай не выглядит так, будто до сих пор оправляется от потери. Просто забей на то, что я это спросил, ладно? Я и сам не знаю, зачем мне вдруг это понадобилось. Думаю, я всё же не должен быть спрашивать об этом человеке. — Ты хотел лучше понять Дазай-сана. Мне вполне понятно твоё стремление. — Всё же, если я и в самом деле хотел его понять, мне следовало говорить с ним самим. Не стоило думать, что ты мне в этом большой помощник. Извини, Акутагава, — Чуя склонил голову и зарылся пальцами в волосы. Сам Рюноске в это время сложил все фотографии и записки, бережно выравнивая и поглаживая по краю, после чего убрал их обратно в стол, на который упёрся руками и тяжело вздохнул, помотав головой. — Если ты действительно хочешь стать ему другом, то, пожалуй, тебе стоило узнать про Одасаку. Возможно, когда-нибудь тебе это пригодится. — Акутагава, — Чуя вопросительно взглянул в его глаза, чувствуя, что за словами Рюноске все ещё прячется что-то, что он не в силах разглядеть, — ты не знаешь чего-нибудь ещё? — Нет, — ответил он честно, — ты меня знаешь, Чуя. У меня есть только предположения, но делиться ими я не могу, пока они не подтвердятся. Чуя кивнул и откинулся на спинку дивана, обдумывая всё, что сегодня узнал, а через десять минут он всё же оставил Акутагаву одного и отправился домой, думая о том, как же ему хочется, чтобы Дазай всё же смог выделить время и на него.