moll

После занятий задержать Чую в колледже было довольно трудно — он уже привык к тому, что его всё равно редко пропускают на дополнительные пары для большей практики, поэтому, с презрением оглядываясь на здание колледжа, он уходил домой сразу же, как наступало положенное время. Обычно после этого он приходил домой и играл на флейте до тех пор, пока не почувствует, как сильно от такого болят лёгкие и не разжимаются пальцы, но последнюю неделю он рвался домой для того, чтобы хорошенько передохнуть и опять ждать звонка Дазая, с перерывами на то, чтобы сыграть пару гамм. Он даже позволил себе приходить домой и смотреть фильмы — за пару дней он посмотрел всю серию фильмов про Ганнибала, потому что вспомнил, как сильно удивился Осаму, когда на его шутку про «Молчание ягнят» Чуя ответил, что не видел этого фильма. Наверное из-за этого он и смотрел их с такой тоской — Осаму всё никак не звонил, несмотря на то, что обещал найти для него время, и Чуе оставалось лишь думать, как он мог бы обсудить с ним потом всё, что делал за эту неделю. В пятницу ему и вовсе казалось, что его сможет задержать хоть что-то. Он уже почти выбежал из кабинета Мори — как назло его пары всё ещё стоят последними — как тот с широкой улыбкой попросил его остаться. — Как обстоят дела с Дазай-саном, Чуя? — спросил он почти что ласково. — Никак. Вы же прекрасно знаете, что оркестр Юкити сейчас готовит премьеру того проекта. — Да, конечно, их новый проект... На самом деле, я думал, что ты всё же посещаешь иногда их репетиции. У тебя есть такая замечательная возможность, Чуя, а ты ей не пользуешься. Что же, очень досадно. Меня-то, кажется, даже на премьеру не пустят, ха-ха, — рассмеялся Мори, пытаясь разрядить напряжённую обстановку. Чуя улыбнулся ему в ответ, надеясь, что это немного ускорит этот бессмысленный диалог. — Вы же так ненавидите оркестр Юкити. Вы думаете, что он не может стать лучше без вас, зачем тогда так хотите попасть на премьеру? — Не ради оркестра Юкити, конечно. Он и вправду не способен стать лучше, но так уж получилось, что я услышал пару пьес благодаря Акутагаве, и ради них я и хотел бы прийти посмотреть. Понимаешь, Чуя, оркестр Юкити всегда пытался дать путь неизвестным талантливым композитором, одного из таких я нашёл в своё время. Его звали Ода Сакуноске, он... был моим хорошим знакомым. Ты, должно быть, его знаешь, — Мори взглянул на него. Было бы наивно полагать, что он упустил возможность пролистать его справочник, когда Хироцу его ему передал, — боюсь, что его в наибольшей степени затронули мои методы, из-за которых меня и попросили уйти. И даже несмотря на это всё, его работы несомненно должны стать произведением искусства. — Одасаку наверняка был хорошим человеком. — Более важно то, что Ода-сан был хорошим композитором. Надеюсь, ты всё же сходишь на их репетицию ещё раз. И не вздумай пропустить премьеру, Чуя, — улыбнулся ему по-наставнически Мори, и Чуя кивнул в ответ на это, после чего поспешил выйти из его кабинета и направиться домой. Хотя в итоге только первую часть этого небольшого плана Чуя смог осуществить, и, выйдя из кабинета, он решил, что Мори действительно дал ему дельный совет, и заглянуть в театр к оркестру Юкити не будет столь большим преступлением. Если у них действительно такие тяжелые времена сейчас, Чуя мог бы по крайней мере поддержать Дазая и остальных морально. Как он будет это делать, он, если честно, абсолютно не представлял, но Чуя любил совершать необдуманные поступки, поэтому он свернул с дороги, ведущей к его дому.

***

— Если ты к Дазай-сану, то его сегодня нет. У входа в театр его встретила Акико. Вид её подтверждал слова Осаму о том, что готовятся они основательно — если же за те несколько раз, что они виделись, Чуя углядел в ней неугасающий огонёк лидерской энергии, задор в улыбке, готовность решать проблемы без малейших колебаний, то сейчас она явно пребывала в плохом расположении духа. Акико Йосано — самый твёрдый стержень оркестра подле Дазая, которая, казалось, была для всего оркестра командиром не меньше, чем дирижёр, но сейчас она смотрела на Чую так, что он пожалел, что пришёл сюда. Мысль о том, что Дазая может не быть во время репетиции в голове совершенно не укладывалась, потому что это больше, чем очередной проект — если Одасаку значил для него так много, то это его посмертный подарок дорогому другу. Дазай никогда не напрягался на репетициях, это было видно и по тому, какой он человек, и по рассказам Мори, и по собственным словам Осаму, но если здесь он так старался, чтобы выложиться на двести процентов... — Извините, что потревожил, — Чуя поклонился, а Акико тяжело вздохнула. — Забудь, всё в порядке. Мы всё равно уже заканчиваем на сегодня. Дирижёр на замену — худшее, что может произойти с оркестром. — Я не думал, что такое вообще возможно. Мир должен схлопнуться для того, чтобы Дазай пропустил репетицию. Надеюсь, ничего серьёзного не произошло, Акико-сан? — Хотела бы я знать, вот только этот чёрт просто взял и не появился без какого-либо предупреждения. Я даже не уверена, жив этот гад или нет. Акико склонила голову, а Чуя очень надеялся на то, что, скрываясь за спавшими на её лицо волосами, она просто прятала лёгкую улыбку. Он вспомнил про бинты Дазая, и такая шутка больше не казалась уместной. — Слушай, Чуя, ты хороший парень, Дазай тебе, кажется, доверяет, и, сколько бы он о тебе не упоминал, каждый раз в хорошем ключе. Поэтому будет замечательно, если ты навестишь его и достанешь живым или мёртвым. Нам играть концерт через неделю, и я не приму в отговорку даже то, что он умер. Акико выпрямилась и спросила, есть ли у Чуи ручка и листок. Спустя минуту поисков и ценой вверх дном перерытого портфеля, он всё же нашёл пишущую ручку и оторвал небольшой кусочек от тетрадного листа. Йосано терпеливо ждала, не глядя на Чую и рассматривая оживлённую дорогу, и Чуя, заметив её такой, всё же заинтересовался, волнуется ли она так за их концерт, или Дазая и в самом деле придётся доставать с того света. Приложив листочек к двери театра, она написала адрес и номер квартиры Дазая. Акико поклонилась ему на прощание, и Чуя сделал тоже самое, а затем пошёл на поиски нужной ему улицы — в конце концов указания Йосано привели его в соседний район, и, пройдя вглубь, он заметил нужный ему указатель. Чуя оглянулся по сторонам, прежде чем пойти дальше, и, тяжело вздохнув, напряжённо подтянул повыше воротник пальто, пытаясь спрятать лицо. Район, в котором жил Дазай, доверия не вызывал. По большей части здесь были только высокие жилые многоэтажки, но вид незавершённых строек нагнетал атмосферу на пару вместе с шумом металла и тихих грубых голосов в закоулках. Когда Чуя подходил к нужному дому — многоподъездной девятиэтажке — его ещё и облаяла бродячая собака недружелюбного вида. Чуя сам чуть не зарычал от того, насколько всё же Дазай идиот, если выбрал именно этот район, а он не сомневался — этот выбор был вполне сознательный. Дазай ездит на дорогой машине, Дазай относительно дорого одевается и позволяет себе платить за Чую в кафе и ресторанах. А ещё Чуя знает, сколько должен зарабатывать дирижёр в приличном оркестре. У крайнего подъезда он заметил то самое «Ауди», и, сверившись с листочком Акико, проследовал туда — в домофон звонить не пришлось, ведь удача впервые повернулась к нему лицом и позволила прошмыгнуть внутрь вместе с одним из заходивших жильцов. А дальше дело за малым — подняться на седьмой этаж, найти двадцать седьмую квартиру, и... Стоя перед нужной дверью, Чуя замер на пару секунд перед тем, как всё же нажать звонок. Но ничего так и не произошло. Чуя замер, чувствуя, как от тревоги ускорилось биение его сердца, и он внезапно подумал, что ему не стоило приходить. Дазай был его учителем и наставником, номинально другом, но это была не та ситуация, где номинальные друзья способны чем-то помочь. Ему всё равно хотелось попытаться, но он очень боялся, что Дазай откажется от его помощи. Он снова позвонил в дверь. И ещё раз. Мог бы и ещё один раз, но тут же послышался звук открывающегося замка с той стороны, и Чуя тут же отдёрнул от двери руку. — Какого чёр... — послышался голос Дазая перед тем, как он успел полностью открыть дверь, но стоило ему заметить вытянувшегося по струнке Чую, как он переменился в лице и даже натянул на себя дружелюбную улыбку. Он будто бы в самом деле рад видеть Чую, но показывать это ему невероятно тяжело, — Привет, Чуя-кун, я... не ждал, что ты придёшь. Ты наверное заходил в театр, да? Ха-ха, забавно, что именно сегодня меня и не было. Он почесал заметно трясущейся рукой затылок, и Чуе хотелось сказать ему хоть что-то, но видеть Дазая в таком состоянии было настолько непривычно и непонятно, что мысли никак не формировались в чёткие предложения поддержки. Ему вообще никогда не приходилось никого поддерживать, но они ведь... номинально друзья. Они друзья. Значит Чуя не мог просто поддержать игру Дазая и сделать вид, что всё в порядке. — Ну, Чуя-кун, не стой столбом. Пойдём, раз уж ты всё равно пришёл. Будешь вино? — Спросил Осаму, проходя вглубь квартиры, и перед этим дал Чуе знак следовать за ним. Так он и сделал. Квартира Дазая соответствовала тому, что можно ожидать от этого района, но совсем не походила на жилище элитного дирижёра: здесь было всего две комнаты, в одну из которых, просторную полупустую кухню-гостиную они и прошли. Дышать здесь было тяжело из-за пыли в воздухе, и атмосфера смерти и мрака, присущая кабинету Дазая, сохранялась и в его квартире; вдобавок ко всему были старые потёртые обои серого цвета, тусклые софиты, два из которых уже перестали гореть, а небольшая кухня в углу была напрочь завалена грязной посудой и пустыми упаковками. Ближе к центру комнаты были два небольших дивана напротив друг друга, разделяемые стеклянным кофейным столиком, на котором стояла полупустая бутылка вина. Дазай тут же подхватил её и прошёл на кухню, чтобы достать бокалы. Меньше чем через минуты он заполнил их почти до края. Чуя занял место на диванчике, который был повёрнут спинкой к кухне, и тут же Дазай протянул ему бокал с вином. Он поднёс его к лицу, чувствуя аромат дорогого и качественного вина, на которое Дазай, видимо, не поскупился, в отличие от всего остального здесь. Чуя всё ещё экспертным взглядом оценивал вино, как вдруг краем глаза заметил, что бокал Дазая уже наполовину пуст. — То есть мне ты сказал, что много работать не стоит, а сам-то? Ты принципиально игнорируешь то, что лучше для тебя? Чуя нахмурился и взглянул на Дазая исподлобья, покачивая в руке бокал вина. Осаму на его слова только улыбнулся, но улыбка исчезла так же быстро, как и появилась. Он опустил голову. — Это не так просто объяснить, Чуя-кун, просто... — Это из-за Одасаку, да? Дазай взглянул ему в глаза и долго молча смотрел, всё ещё не в силах решить, что ему ответить; он не выглядел рассерженным или раздражённым, но вопрос ему явно не понравился. Чуя, отметив это, решил, что он безусловно прав и больше ему не следует говорить об Одасаку с Дазаем. — Из-за него. Да, из-за него, — сказал он после минуты молчания и залпом выпил остаток вина в бокале, — из-за него мне так плевать на оркестр, на свой собственный успех и на зрителей. Я ненавижу быть дирижёром, но должен же в этом быть какой-то смысл. Когда он умер, мне достались все его пьесы, и ни одна из них не была нигде опубликована, никто их никогда не слышал и не услышал бы. Если в моей работе есть смысл, то это он. С высокой ноты плевал я на всех остальных, Чуя, — он прервался на то, чтобы коротко посмеяться, — я такой эгоист, Чуя-кун. Верно же, да?.. Ха-ха. Чуя не двигался, пока слушал Дазая, и даже старался как можно тише дышать, чтобы не сбить его с мысли, но слушать это становилось для него всё труднее и труднее. Когда прозвучал вопрос Осаму, Чуя отреагировал не сразу, и сперва залпом выпил весь свой бокал вина. Если бы он пошёл домой после занятий, то не испытывал бы эту невнятную тревогу, не слушал бы эту нескладную исповедь. Чуя ненавидел себя за то, как волновался за Осаму. Он ненавидел Осаму за то, как он не волновался за себя. — Дазай, ты не эгоист, ты... чёртов идиот. Когда мы встретились, я был уверен, что ты самый эгоистичный гад из всех, кого я встречал. Но знаешь что, Дазай? Эгоисты превозносят себя над остальными. А о себе ты думаешь всегда в последнюю очередь. — О себе... о ком же я тогда думаю в первую очередь, если не о себе, — рассмеялся он заливисто. Чуя не ответил на вопрос прямо, лишь смотрел Осаму в глаза, пытаясь разглядеть за ними что-то вроде подобия души — она у Дазая, оказывается, есть — и между ними беззвучно прозвучал ответ на вопрос. Чуя лишь продолжил мысль. — Найди хотя бы одного живого человека, который сможет оценить все твои старания. Чтобы всё не уходило в пустоту. — И кто же это должен быть, Чуя-кун? — Ты сам. Осаму с усмешкой помотал головой, и перед тем, как Чуя успел хоть что-то сказать в защиту самого же Дазая, он взял со стола бутылку вина и допил всё оставшееся её содержимое — быть может, четверть бутылки — и тогда Чуя широко раскрыл глаза от удивления, думая, что ему стоило его остановить. Всё было слишком быстро, и его мысли не успевали за событиями, а Дазай, не отягощённый вообще никакими думами, недовольно глянул на пустую бутылку и с тяжёлым вздохом поставил её обратно на стол. Чуя слишком много думал, и теперь, когда единственным выходом оставалось действовать на опережение собственного разума, до того, как Осаму успел убрать от бутылки руку, он перехватил её над столом. «Холодная» — отметил он, аккуратно поглаживая тыльную сторону ладони большим пальцем, надеясь унять его дрожь, и посмотрел на него с нескрываемым беспокойством. Дазай неподвижно сидел и смотрел на их соединившиеся руки, не пытался что-либо сказать и не пытался отстраниться, поэтому Чуя молча продолжил. Спустя минуту его руки перестали дрожать и даже чуть-чуть согрелись. Осаму опустил голову и прикрыл глаза, и Чуя, всё ещё пытаясь прочитать по его лицу хоть какую-то из его эмоций, ослабил хватку и прекратил поглаживания, но как только он попытался осторожно убрать руку, Дазай придвинулся ближе и схватил его вновь, крепко сжимая. Сжимал так, что почти что больно, но Чуя об этом не сказал. — Ты в порядке? — Нет, — произнёс Осаму, вздыхая, и взял пустую бутылку, глядя на неё тяжёлым печальным взглядом, — вино закончилось. И тут же Осаму подорвался с места и проследовал на кухню под пристальный и непонимающий взгляд Чуи, который не сразу понял, что он собирается взять ещё одну бутылку спиртного, и перепутавшиеся мысли заставили его перестать понимать не только действия Дазая, но и свои собственные. Когда он взял Дазая за руку, то не знал, в самом ли деле хотел его касаться и в самом ли деле хотел, чтобы он отпустил его руку. Тем не менее, выяснять это ему придётся уже после того, как он отговорит Осаму от ещё одной бутылки вина — Акико отправила его сюда, чтобы убедиться в том, сможет ли присутствовать на концерте их дирижёр, а если он уйдёт в запой, она, вероятно, ни одного из них больше не пустит на порог театра. — Осаму, тебе хватит пить, — Чуя вскочил с дивана, и Дазай, только-только притронувшийся к ручке от дверцы заветного шкафчика, тяжело вздохнул и закатил глаза — Чуя был в этом уверен — после чего обернулся на него, — то есть, значит, с таким раскладом из нас двоих алкоголик только я? — Когда я полезу в драку или целоваться, то да, Чуя-кун, можешь тоже звать меня алкоголиком, а пока что я предпочту... Он хотел отвернуться и взять то, зачем пришёл, но тут же замер от ещё одного прикосновения. Чуя уже выяснил, что такой метод достаточно действенный, но даже он сам секунду назад не знал, что наберётся смелости подойти к нему настолько близко, что уже можно было бы с презрением оттолкнуть, и прижаться к нему в крепких объятьях. Он всё ещё думал, что это просто попытка заставить Дазая оставаться на месте, а на подкорке сознания звучали простые человеческие чувства, кричавшие о том, что это до чёртиков приятно — чувствовать тепло чужого тела — и единственное, на что надеялся Чуя, так это то, что Дазай чувствует что-то хотя бы отдалённо похожее, что Чуя всё-таки смог ему помочь и успокоил его. Чуя надеялся, что делал всё правильно. А вот Дазай не подал ни единого признака, что это так — Чуя не смотрел на него, но сосредоточенно улавливал любые его движения — и неподвижно стоял, вытянувшись по струнке и не зная, куда деть руки, которые сейчас он просто неудобно и неловко держал согнутыми так, чтобы точно случайно не коснуться Чуи. Но Дазай всё так же не пытался оттолкнуть его или высвободиться из крепкой хватки, словно так же как и Чуя не знал, к чему приведёт любое неосторожное движение. Но Чуя не сдавался, продолжал стоять, иногда крепче сжимая руки, пытаясь напомнить застывшему Осаму о том, что вот он, здесь, рядом, хочет помочь. И Дазай принял его помощь, сдался и прижал Чую ближе к себе, осторожно, но крепко обхватил его за талию так, что ему пришлось приподняться на носочки. Непроизвольно он прижался ухом к его груди и слушал, как быстро и тревожно колотится его сердце, но с каждой секундой понемногу замедляется. — Какой же ты всё-таки удивительный, Чуя-кун, — шептал Дазай еле заметно дрожащим голосом, — самый удивительный. Ты лучше меня, Чуя-кун, и я отдал бы всё, чтобы хоть немного походить на тебя. — Сомнительное желание, Осаму, — тихо бормотал в ответ Чуя, всё ещё не поднимая на него взгляд. Он слегка ослабил хватку, когда почувствовал, что Дазай стал перебирать пальцами прядь его волос. Чуе и правда не нравилось, когда трогали его волосы, но сейчас он не отстранялся и думал, может, этого просто раньше никогда не делал нужный человек. — Когда я говорил, что ты похож на моего друга... в тот день, когда я предложил дать тебе пару уроков сольфеджио. Я имел в виду, что ты похож на меня в своё время. И я подумал, что Одасаку бы гордился мной, если бы я тоже попробовал сделать из кого-то прекрасного музыканта, не заставляя отказываться от того, что по-настоящему приносит удовольствие. Ты сильнее меня, Чуя-кун, потому что ты в самом деле непоколебимый, — на секунду Осаму прервался и рассмеялся сквозь еле заметно проступающие слёзы, — я говорил, что ты ужасный флейтист, но, глядя на твою реакцию, я понял, что был бы чертовски рад, если бы кто-то назвал меня ужасным пианистом. Чуя хмыкнул и всё же поднял голову, нахмурившись глядя в глаза Осаму. — Опрометчиво. Меня называли ужасным флейтистом сколько я себя помню, и большая часть моей жизни из-за этого была похожа на ад. Я каждую ночь плакал в подушку, и то тихо, чтобы не дай бог не услышали мальчишки с соседних коек, которые и без того создавали мне проблемы. Я плакал, потому что меня просили не играть на людях, но я всё детство жил на людях без намёка на свой уголок. Меня всё детство называли ужасным флейтистом, и я бы никому такого не пожелал, Осаму. — Но несмотря на это всё ты остался флейтистом. Поэтому я и говорю, что ты лучше и сильнее меня, потому что я тоже жил в приюте, и когда меня просили не играть на людях — я не играл. Я им сдался. Я проиграл. Теперь я не пианист. Даже не ужасный пианист. Осаму рассмеялся и в этот раз аккуратно зарылся рукой Чуе в волосы, заправляя их за ухо, а затем бережно поглаживая. Чуя на пару мгновений прикрыл глаза. Открыв их, смотреть на Дазая он уже не стал, отводя взгляд, а сам неосознанно наклонил голову — так Осаму будет удобнее гладить его волосы. — Не знал, что ты тоже жил в приюте, — произнёс Чуя. — Правда, Чуя-кун? — усмехнулся Осаму, — Мне всегда казалось, что мы слишком похожи, чтобы этого не заметить. Где ещё так могут загубить то, что ты любишь, как не в приюте?.. — Только в приюте, правда что. Пока Чуя смеялся, Дазай резко, но осторожно, выбрался из его крепких объятий, чтобы взять его за руку и обратно вернуть на диван. Только тогда Чуя понял, что они провели так много времени, просто стоя в обнимку по середине кухни, что Чую, вероятно, должно было бы это сильно засмущать, пусть он и не подал бы виду — но тот совсем спокойно улыбался, думая, что такой Дазай, успокоившийся, откровенный и открытый, уже затмевает всю неловкость. Они оба откровенные и открытые, если уж на то пошло, и Чую не смутило даже то, что Дазай потянул его за собой на один диван, и они вновь оказались рядом, разделённые лишь парой сантиметров. Чуя подомнул под себя ноги и наклонился так, чтобы он мог удобно сидеть, глядя Осаму в глаза. Сам Дазай спокойно улыбался и не отрывал взгляд, словно был не в силах это сделать. Быть может, это тот самый взгляд, который следовало бы назвать заинтересованным, но сейчас он, мысленно подбирая слова, ясно понимал, что этот искренний и тёплый взгляд был несомненно влюблённым. Чуя задавался вопросом, а смотрел ли и он так на Дазая? Замечал ли он это? Он не сомневался, они бы так и смотрели друг на друга бесконечно, если бы Чуя всё же не нарушил тишину. — Так всё-таки насчёт концерта... — Ах, да, концерт. Акико должна быть просто в бешенстве, ха-ха... Знаешь, Чуя-кун, если ты помнишь те ноты, которые я тебе показывал, то там есть партия фортепиано. Одасаку написал её так, чтобы я смог её сыграть, чтобы только я смог её сыграть. Это моя часть концерта. Но, по очевидной причине, я её так и не сыграю, ха-ха. И принять это оказалось... куда тяжелее, чем я думал. Дазай грустно усмехнулся, отводя взгляд. Чуя же в итоге всё равно притягивает его взгляд к себе. — А я могу чем-нибудь тебе помочь? — Милый наивный Чуя-кун, ты уже мне помог. Ты так мне помог, даже не представляешь, — смеётся он и протягивает руку к Чуе, осторожно поглаживая тыльной стороной ладони по щеке. — Дазай, скажи честно, та бутылка вина была уже не первой за сегодня, да? — Да, Чуя-кун. Так и есть. И Чуе хочется ответить, вновь начать причитать ему об алкоголизме, ему не хотелось оставлять это просто так, но Осаму вновь оказался быстрее его мыслей и притянул его к себе, придерживая рукой за затылок и не давая отстраниться, и мягко прикоснулся губами к его губам. Сперва он совсем не двигается, словно ждёт какого-то разрешения, а Чуя был не в силах думать и шевелиться: ему это было так странно и непривычно, чувствовать прикосновение тёплых искусанных губ Осаму, и прикосновение это было настолько нежным, что он поддался желанию закрыть глаза и неловко податься вперёд. Дазай воспринял это как одобрение, и перешёл в наступление, аккуратно сминая его губы своими, пока одна его рука, покоившаяся на затылке Чуи, перебирала пряди волос, а другая приобнимала за талию. Чуя целовался не впервые, но настолько трезвым и осознанным этого ещё ни разу не происходило, отчего он чувствовал, как быстро билось сердце, как пробегали по коже мурашки, а вокруг становилось непривычно холодно от того, насколько горячий рядом с ним Осаму, насколько тот не хочет отрываться от него. Чуя скрещивает руки у него за спиной и прогибается в пояснице, и его притягивают ещё ближе, так, чтобы не осталось ни единого сантиметра. Дазай всё ещё целовал его аккуратно, словно боялся спугнуть, а через пару мгновений Чуя почувствовал, как Осаму прикусил его нижнюю губу и всё же отстранился. Чуя широко распахнул глаза и непонимающе глядел на Осаму. Рукой он медленно прикоснулся к нижней губе, всё ещё слегка отдающей болью, и пытался осознать произошедшее. Дазай смотрел на него всё так же с усталой, но довольной улыбкой. — Я же говорил, Чуя-кун, после того, как я полезу либо в драку, либо целоваться, ты сможешь называть меня алкоголиком. — Ты идиот, Осаму, — шепчет Чуя, тяжело вздыхая. Он устало положил голову на плечо Дазая, тогда как тот опять позволил себе лёгкий тоскливый смех. Чуя бы, несомненно, выбежал из квартиры пулей, Чуя бы никогда больше не вспоминал о Дазае, Чуя бы, возможно, даже ударил его напоследок, но он остался, остался на первые десять минут, остался на час. Потом он заметил, как начало темнеть, а он всё ни слова не произносил, иногда лишь тихонько что-то хмыкая в ответ на рассказы Осаму об Одасаку, о музыке и об оркестре, которые перетекли в первые озвученные разговоры о детских годах в приюте. Чуя не прерывал его, не смея вставить лишнего слова. Едва слышный голос Осаму в тишине полупустой мёртвой квартиры казался ему самым откровенным и честным. Никто из них не встал включить свет, когда стемнело, и в полной темноте Осаму казался Чуе почти таким же, как и он сам. За целую вечность впервые понятым.