moll

Чуя съёжился от холода и с трудом открыл глаза. Первым, что он заметил в темноте, были светящиеся электронные часы, которые дали ему понять, что время уже близится к семи утра, и он зевнул, проклиная холодное осеннее утро, которое в такое время подняло его в выходной день. Пять минут ему потребовалось, чтобы окончательно проснуться и принять сидячее положение, а после оглядеть комнату. Всё тот же зал в квартире Дазая. Чуя так и не ушёл вчера, и Дазай, которого он всё же смог вывести на откровенный разговор, спустя некоторое время высказал ему полноценную исповедь. На Чую сильно повлияли позднее время и бутылка вина, которую Дазай всё же достал, и у того отпало всякое желание говорить, но слушал он с невероятным интересом. Ему правда было важно знать всё, что рассказывал Дазай, поэтому сейчас, сидя в семь утра на том же самом диване в одиночестве, ему стало невероятно стыдно. Чуе открыли душу, а он просто уснул. Превосходное окончание вечера. Ему оставалось надеяться, что Дазай не воспримет это как оскорбительный поступок, и Чуя пытался доказать самому себе, что это так, ведь не стал бы обиженный человек заботливо накрывать его одеялом, приносить подушку и оставлять на кофейном столике стакан воды и пару таблеток — тех же самых, что Дазай оставил Чуе после того, как тот напился в клубе — чтобы Чуя не мучался наутро от похмелья? Он, в общем-то, пил совсем немного, в отличие от самого Осаму, но такая забота была определённо приятной. Да, значит всё в порядке. Между ними всё в порядке. Чуя тяжело вздохнул и ещё раз прислушался, но в квартире всё ещё стояла напрягающая тишина, а это значило, что Дазай всё ещё спал: оглядываясь на закрытую дверь, наверняка ведущую в спальню, Чуя не заметил ни малейшего движения за мутным стеклом. Он никогда и не думал, что окажется в такой ситуации, когда абсолютно не будет знать, что делать. Его максимумом была ночёвка у Акутагавы, но с ним он был знаком так давно, что знал все границы дозволенного и чувствовал себя там даже чуть лучше чем дома; Дазай оставался для него непостижимым в этом плане. Чуя не представлял, что делать сейчас, не представлял и того, что делать после того, как проснётся Осаму. Артур звонил ему три раза за тот вечер, потому что Чуя так и не вернулся домой с колледжа и ничего не сказал. Чуя ведь мог просто сказать Дазаю, что его ждут дома, и уйти. Сейчас он не представлял и то, как вернётся домой и будет объяснять отцу, что остался на ночь у того самого Дазая, который в нём заинтересован. Лекции про предохранение отец ему ещё не проводил, учитывая то, что Чуя совершенно не искал себе романтические отношения, и слушать это теперь в его-то возрасте у Чуи не было никакого желания. Вспомнить об Артуре побудила ещё и вибрация телефона на столе. Когда Чуя его взял, то, если честно, не удивился ни ещё нескольким пропущенным от Артура, ни сообщениям Акутагавы, которые тот только что прислал со вполне ожидаемым содержанием. «Твой отец написал, что ты не ночевал дома. Раньше перед тем как совершать глупости ты хотя бы уведомлял меня об этом.» Чуя прочитал и улыбнулся, но ответ последовал не сразу. Зато Рюноске просто так не давал оставить свои тревоги без внимания и продолжил добиваться ответов. «Я знаю, что ты там жив. Тебе лучше ответить, иначе это не надолго.» — Да если бы, — прошептал Чуя, думая, что вовсе не отказался бы от такого расклада. Но Акутагаве он всё же ответил. «Да собирался я пойти домой, но мне было немного неловко. Сбежать от Дазая морально пиздец как трудно, ты мог бы и предупредить меня об этом.» «Ты у Дазай-сана? Ты в самом деле ночевал у Дазай-сана?» «Я потом расскажу. Так было нужно, и мне кажется, что сегодня я тоже домой не приду. Скажи Артуру что-нибудь.» «С тебя потом чашка глинтвейна и подробные объяснения.» Чуя усмехнулся и положил телефон обратно на кофейный столик. Возможно, ему и вправду удастся быть полезным, поэтому Чуе не оставалось ничего, кроме как наконец-то побороть своё желание остаться на диване и спрятаться под пледом от всего мира и Дазая в частности; он тихонько встал, стараясь сильно не шуметь, сложил плед и привёл своё сегодняшнее спальное место в надлежащий вид, а после оглядел чересчур быстро проделанную работу. Чисто и аккуратно, будто и не было этого стыда. Но в понятие быть полезным это всё ещё не входило, поэтому, пораздумав и оглядев зал, он прошёл на кухню и начал поиски чего-нибудь для завтрака. Чуя был на все сто уверен, что Дазай явно не тот человек, который заморачивается с приготовлением еды, но чтобы настолько, что почти никаких нормальных продуктов нет... Чуя нахмурился и ещё раз мысленно подтвердил, что Дазай совершенно не заботится о себе, если преимущественно в его кухне было лишь множество бутылок с различным алкоголем да лапша быстрого приготовления, питаться которой было явным самоубийством. Дазай выбрал для этого мучительный метод, подумал Чуя. Теперь он понимал, почему Осаму настолько тощий — Чуя был уверен, что тот постоянно ест в ресторанах, но обилие пустых упаковок от той же лапши подорвали эту его уверенность. В итоге пару ингредиентов для нормальной еды он всё же нашёл: в холодильнике он нашёл пару яиц и пакет молока, срок годности которого как раз истекал сегодня, а в нижних ящиках к собственному удивлению нашёл кучу овощей, из которых он выбрал морковь и зелёный лук. На самом деле, Чуя подумал, что эти овощи Осаму купил не сам, потому что всё это обилие было совсем нетронутым во всё ещё завязанных пакетах, но при этом уже как и молоко приближалось к своей естественной смерти — это при том, что овощи в холодильнике, как думал Чуя, вообще невозможно убить временем. Чуя прикинул, что из этого выйдет неплохой омлет тамагояки, если он найдёт где-нибудь специи и растительное масло — те он нашёл в верхних ящиках, но недовольно покачал головой и решил, что Осаму сам виноват, что его омлет будет совершенно без перца. Такого на его кухне и вовсе не водится. Чуя погрузился в готовку с головой и с поразительной сосредоточенностью выливал получившуюся смесь на сковородку, и шипение омлета заглушало все остальные мысли. Он и забыл о том, что старался быть тихим, а сейчас суета на кухне наполняла шумом всё вокруг; о том, что он может разбудить Дазая, Чуя тоже не думал. А зря. — Я не думал, что ты всё-таки останешься, — послышался хриплый, совсем спросонья, тёплый голос Осаму. Только тогда Чуя отвернулся от омлета и взглянул на Дазая, уже всего при параде, в едва смятой чёрной рубашке, выглаженных домашних брюках и новых белоснежных бинтах, словно не просто проснулся в собственной квартире, а ждёт важной встречи с важным человеком. Думать о себе как о важном человеке Чуя, конечно же, не мог, и, глядя на Дазая, ему казалось, что он выглядит максимально нелепо: волосы у него растрёпанные и нерасчёсанные, лицо всё ещё заспанное, а рубашка наполовину расстёгнутая и мятая, потому что уснул он в той же одежде, что и пришёл. Неряшливый и неопрятный, думал о себе Чуя. Домашний и уютный, читалось в это время во взгляде Осаму. — Ты когда-нибудь пробовал сходить в продуктовый, Дазай? Знаешь, там есть множество съестного кроме лапши, — в итоге Чуя всё же ничего не ответил на слова Осаму, но не мог упустить возможности его наругать, — у тебя половина еды в холодильнике давно просрочена. У тебя там овощи скоро гнить начнут, это же на сколько лет ты про них там забыл? — Всё ждал того, кто будет мне что-то готовить, — слегка посмеивается Осаму, а Чуя только закатывает глаза и после того, как развернулся к плите, почувствовал, что Дазай подошёл к нему сзади и через плечо заглядывал в сковородку, — выглядит неплохо. — Ну, с твоим разнообразным питанием любая яичница или омлет будут выглядеть неплохо. Когда омлет в виде аппетитного рулета был готов, Чуя выложил всё на разделочную доску и на скорую руку нарезал на небольшие кусочки, в то время как Осаму устроился за обеденным столом у окна, взглядом следя за их завтраком. Краем глаза Чуя замечал, что взгляд Дазая не такой воодушевлённый и радостный, но когда он поставил на стол омлет, тот с упоением глядел на получившееся блюдо. Чуя этому его взгляду уже не поверил, но зла не держал. В голове лишь промелькнула мысль, что если звёзды сложатся правильно, он должен продолжить для него готовить. Потому что Осаму заслуживает заботы и жизни нормального человека, как бы не пытался отнекиваться сейчас. Тем не менее Дазай, увидев, как сильно на мгновение задумался Чуя, тут же оживился и, прежде чем приступить к трапезе, потянулся к радиоприёмнику на окне, и вскоре кухня заполнилась звуками старых французских песен Эдит Пиаф и Мистингетт, а Чуя с удивлённой ухмылкой уселся за стол и перевёл взгляд на радиоприёмник. — Я просто подумал, что сегодняшнее утро будет неплохо скрасить подходящей музыкой, — улыбнулся Осаму. — И часто ты завтракаешь под французские песни? — Нет, но если мне удаётся позавтракать в ресторанах, там часто играет подобная музыка. Это делает трапезу чуть торжественнее. — Это... когда я говорил, что омлет на фоне лапши быстрого приготовления это неплохо, я не думал, что прямо-таки ресторанный уровень. — Я не так уж часто ем в ресторанах, на самом деле. Только даю концерты и выпиваю. — Вот поэтому ты и худой как щепка. Дазай посмеялся на слова Чуи, но он от серьёзности своих намерений не отказывался, и, подперев подбородок рукой, уставился на Дазая. Взгляд был максимально понятный, и Осаму, смирившись, всё же берёт себе первый кусочек тамагояки, и только после этого и Чуя позволяет себе наконец-то взять самый мелкий кусок и за пару укусов его съесть. Чуя подумал, что всё, что можно сказать об этом тамагояки, так это то, что оно, ну, максимум съедобное, и особым вкусом не блещет, чего и следовало ожидать без обилия специй и хоть какого-либо соуса, но лицо Дазая говорило ему совсем об обратном — тот, только откусив малую часть, широко распахнул глаза от удивления и довольно улыбнулся, стоило ему доесть кусок целиком. — Невероятно, Чуя-кун, я понятия не имел, что у меня на кухне есть что-то, что может превратиться во что-то вкусное! Ты просто восхитителен! Чуя хотел возразить, но так и не смог произнести ни слова. В глазах Дазая он восхитительный, и он прекрасно помнил, что это он говорил ему и вчера вечером, отчего ему вновь хотелось просто спрятаться от всего вокруг. Чуя не замечательный, и не хочет быть замечательным для Дазая, потому что боится, что однажды вскроется, что он простой упёртый неудачник, и что те черты, которые вчера боготворил в нём Дазай, никак не достойны похвалы. Да, они друг друга определённо стоят — один считает, что не достоин заботы, другой похвалы. Чуе от этого становилось не по себе. Это всё подталкивало его к тому, с чего нужно было начать — Чуя обязан спросить о том, что произошло вчера, и наконец-то разобраться во всех вопросах между ними. Чуя даже не знал, какого исхода боялся больше: того, что Дазай изъявит желание узнать Чую ещё ближе и считать его уже не просто другом, или того, что Дазай признает прошлую ночь слабостью измотанного человека. Говорить об этом не хотелось, но надо было. Песня с радиоприёмника как раз подошла к концу, оставляя между ними секунду тишины. В неё Чуя и ворвался. — Что было бы, если б я ушёл? Дазай отложил от себя только что взятый последний кусок тамагояки и посмотрел Чуе в глаза. — Я не удивился бы. Я и без того был уверен, что ты уйдёшь. — Я правда похож на человека, который уйдёт? — тихо спросил Чуя, отводя взгляд. — Нет, но я похож на человека, от которого уходят, — усмехнулся Осаму так, словно это и должно так быть и это у него в порядке вещей. Чую же эта фраза ввела в ступор, и тот так и продолжил сверлить взглядом стол, пытаясь подобрать хоть какие-то слова. Но слов не было, одни лишь вопросы, но Дазай всё понял и по этому молчанию, поэтому давал ответы просто так, чтобы тревожность Чуи и вовсе не вышла из берегов, — я просто боялся, что спугнул тебя прошлой ночью, и я понимаю, что это выглядело так, как будто я просто алкоголик, которому нужно было снять стресс, и... если ты хочешь знать, Чуя-кун, я бы всё равно это сделал, даже без вина, но, может быть, попозже и поприличнее. — Ты всё равно поцеловал бы меня, — прошептал Чуя, пытаясь впитать этот факт. — Я всё равно поцеловал бы тебя. Чуя не понимал всё то множество чувств, которые вызвали эти слова, но он явно почувствовал, как тяжелейший камень тревог упал с души — это самое невероятное чувство, которое он когда-либо испытывал, и, глядя на с высоты сегодняшних знаний на свои волнения, Чуя лишь мысленно усмехался. А спустя мгновение и вовсе рассмеялся в голос. — Я чувствую себя просто идиотом, — произнёс он сквозь смех, — мне уже так много говорили «Дазай-сан явно в тебе заинтересован», а я всё отнекивался и искал отговорки. Даже отца не послушал, ха-ха. Один я ничего, как обычно, не вижу и не знаю. Я идиот! — счастливо воскликнул он, словно это освободило его окончательно, и он опять громко рассмеялся. Дазай же всё вглядывался Чуе в глаза, но, если же Чуя позволил себе открыться в продолжительном смехе, Осаму перестал улыбаться, и смотрел на него с настоящим интересом, впитывая каждое слово, и пытаясь одной только силой мысли передать Чуе всё, что о нём думает. — И почему ты отнекивался?.. — в итоге спросил он, когда Чуя немного успокоился, с закрытыми глазами слегка запрокинул голову и пытался отдышаться. — Я тебе уже говорил. Потому что ты мутный и непонятный, Осаму. Представлять себя рядом с собой это тоже самое, что представлять себя со знаком вопроса. — Сейчас я тоже выгляжу для тебя как знак вопроса? — У меня есть вопрос и просьба, после которых я уже решу, знак ты вопроса или нет, — в этот раз Чуя говорил уже серьёзно, стерев со своего лица всякий намёк на улыбку и облокотившись на стол, чтобы держать с Дазаем такой зрительный контакт, который Осаму ни при каком желании не разорвёт, — начнём с вопроса. Чего ты от меня хочешь, Дазай? Первое, что сделал Дазай, услышав вопрос — потянулся к радиоприёмнику и выключил его. У него серьёзные намерения и серьёзные ответы, и как бы Эдит Пиаф не способствовала той атмосфере, которую представлял себе Осаму, сейчас ему нужно было погрузиться в тишину. Он хотел быть честным, поэтому напускные элементы идеального утра молодой семейной пары, которые казались Дазаю забавными, приходилось исключить, и, оказавшись в тишине, Чуя был ему за это невероятно благодарен. — Вчера ты сказал, что мне нужен человек, который будет меня ценить. И я бы вправду хотел, чтобы я мог и сам стать этим самым человеком, но уже не в этой жизни. Чуя-кун, я хочу, чтобы ты знал, что я тебя ценю как никого другого, и не могу просить о том, чтобы и ты ценил меня, но всё, что произошло вчера и происходит сейчас, даёт мне только небольшое чувство, будто это всё-таки случилось. Я очень хочу, чтобы ты ценил меня, чтобы ты был рядом, и именно поэтому никогда не цени меня. Я столько раз говорил, что ты удивительный, а всё удивительное хочется себе, и это самая ненавистная для меня, но самая что ни на есть человеческая во мне черта. — Дазай, ты... «Принципиально не делаешь того, что тебе хочется?», мысленно продолжил Чуя, но так и не стал говорить это вслух, прервавшись и одним лишь взглядом пытаясь показать Осаму, что он идиот. Чуе хотелось помочь и сказать что-то в поддержку, хотелось переубедить его, но делать он умел это совершенно непрактичными в данный момент способами — поцелуй он Дазая сейчас, Чуя уже не мог не думать, что Осаму не оттолкнёт его из этих своих глупых лучших побуждений. — Если мы и дальше будем показывать друг другу, какие мы идиоты, будем и дальше переубеждать друг друга и открывать в нас лучшие стороны... то даже не пытайся заставить меня от этого отказаться. От тебя отказаться. И ты не смей от меня отказываться. А то так и до петли недалеко и тебе, и мне. Дазай посмеялся после слов Чуи, но смех этот был такой грустный и тяжёлый, что Чуе стало не по себе, и он, в полной уверенности, что всё же не смог подобрать нужные слова, прикрыл глаза рукой, чтобы уберечься от его взгляда. Ни разу за прошлую ночь и за это утро Дазай не посмотрел на Чую хоть с граммом недовольства, но Накахара не мог забыть, что иногда взгляд Осаму подобен тысячи заточенных лезвий и колышков, вбивающих глубоко в подсознании, что ты и твои слова ничего не стоят. Он помнил этот взгляд — первый взгляд, которым удостоил его Дазай — и работал над собой на износ всё это время, чтобы никто больше так на него не посмотрел. Он стал музыкантом, на которого так не посмотрят, но не учёл, что в человеческих отношениях куда выше шанс одним лишь словом вколотить себя на полметра в землю. Дазай не давал повода для таких беспокойств, но у Чуи это уже рефлекс, от которого избавиться будет не так просто. И раз уж Чуя сказал, что они с Осаму нужны друг другу, чтобы искоренять в друг друге все свои тёмные кровоточащие стороны, то Дазай не мог отказать ему в таком удовольствии. Поэтому он решил начать уже сейчас и протянул ему раскрытую ладонь. Чуя всё же заметил это краем глаза, и, всё ещё не глядя на него, без раздумий протянул ему свою. Вчера они хватались друг за друга, как за спасательный круг. Сейчас же, держась за руки, они были друг другу отражением себя. Чуе хотелось верить, что ещё немного, и душа у них будет одна на двоих. К этому они придут явно не через неделю и не через месяц, но стоило подумать, что это рано или поздно обязательно произойдёт, то это казалось сущей мелочью. Чуя упёртый и привык добиваться того, чего хочет. И этого добьётся. — Ты говорил, что у тебя есть вопрос и просьба. Вопрос я уже услышал. Что за просьба? — в итоге произнёс Дазай, выводя Чую из транса. Он наконец взглянул на него и, полный решимости, ответил. — Сыграй мне что-нибудь, Дазай. Я хочу, чтобы ты сыграл мне. Если что и могло помочь Чуе разобраться в чувствах Дазая — да и своих тоже — окончательно, то это непременно должна была быть музыка. Та музыка, которая приносит удовольствие, потому что тогда это несомненно покажет всю подноготную души и все эмоции, находящие выход через ловкие пальцы, бьющие по клавишам, чтобы они кричали о несчастном пианисте вместо него самого. Для обычных людей зеркало души — это глаза, а Чуе если что и расскажет о человеке, так это его музыка. Чуя не мог просить Дазая рассказать о всём, что его тревожило, но позволить себе такое было лучшим выходом для них обоих. Дазай играл при Чуе много раз, но это всё не то, потому что Дазай никогда не играл для Чуи. — Хорошо, Чуя-кун. Я сыграю, — сказал он почти шёпотом, после чего встал из-за стола и направился к той самой закрытой двери, ведущей в спальню. Несмотря на то, что зал был достаточно большим и пустым, чтобы свободно вместить в себя не просто какой-нибудь синтезатор, а приличный рояль, тут ничего не стояло, но Чуя этому просто-напросто не поверил. Эта часть его дома доступна людям, и пусть лучше они думают, что Дазай Осаму никакой не пианист, но дверь в спальню была закрыта не просто так: Дазай закрывался от внешнего мира, а всё, чего требует его душа, должно было быть за семью печатями. Поэтому пианино встретило их в спальне Дазая, и Чуя этому ничуть не удивился. Спальня была по сравнению с залом совсем небольшая, и мебель, которой и без того было тут немного, занимала много пространства, из-за чего Чуе показалось здесь тесновато. В углу у окна стояла кровать, наспех неаккуратно заправленная, а рядом в глаза бросалась тумбочка с обилием вещей на ней, которые уже покрывались пылью — там виднелись и баночки из-под таблеток, и рулоны бинтов, электронные часы с толстым слоем пыли и пару пустых упаковок из-под снеков. Как только они дошли, Дазай подошёл к окну и раскрыл шторы, слегка щурясь от солнечного света — нечастого гостя этой комнаты — а затем сел за пианино. Оно стояло у стены напротив кровати и было самым дорогим, что было во всей квартире — безупречная классика, думал Чуя, оглядывая пианино взглядом, не замечая ни единой царапинки на матовом покрытии. Вот так выглядит душа Дазая, столько стоит. Чуя же нашёл себе место на кровати Дазая, и, внимательно изучая, как ложатся пальцы Осаму на клавиши, ждал, что скоро душу Дазая сможет оценить и по богатству, и по звучанию. — И что же тебе сыграть, Чуя-кун? — Осаму обернулся через плечо, краешком глаза глядя на Чую. Он вспомнил, что когда они с Дазаем встретились на набережной, он услышал, как тот играл свои пьесы, которые будто бы и не им написаны и сыграны, а всей той набережной, каждым малейшим шелестом листьев и плеском волн, вспомнил, что после того, как купил тот диск, чувствовал музыку и тепло, отдающее в сердце через внутренний карман пальто. Он так и не прослушал эту запись, ни единой минуты — придя домой в тот день, он чувствовал только вселенскую панику, потому что музыка Осаму невероятно гармонировала с тем, как он к нему относился. В тот вечер он узнал, что относился он к нему не как учитель к ученику. Чуя подумал, что он мог попросить Дазая сыграть эти пьесы вновь, но не стал. Эти пьесы были написаны для других людей — в момент написания они были посвящены Одасаку, попроси он сыграть их сейчас, были бы посвящены ему. Чуе уже не надо знать, как Дазай к нему относится, потому что для этого он сперва задал ему вопрос. Просьба была нацелена не на это. — Сыграй то, что заставило тебя полюбить фортепиано. Дазай на мгновение замер, глядя Чуе в глаза, словно он задел что-то сокровенное, но всё же затем отвернулся обратно к пианино и вновь разместил пальцы на клавишах. Он прикрыл глаза и начал играть не сразу, а Чуя в этот момент затаил дыхание, чтобы не сбить ни одну его мысль — ни одного листка с нотами перед Осаму нет, а выглядел он так, словно ту пьесу, которая в своё время повязала его душой с фортепиано, он уже забыл. Чуя уже начал думать, что он погорячился и хотел сказать, что Дазай может сыграть вообще что угодно, потому что эта минута молчания его чрезвычайно напрягала, но в этот момент комната наполнилась первыми негромкими звуками. Весёлая мелодия уходящего счастливого дня, который навсегда приятной сладостью останется в воспоминаниях показалась Чуе гимном ещё совсем юного Осаму с неискажённым восприятием музыки, показалась ему беззаботным детством, и он не смог в ответ на это сдержать улыбки. Прислушавшись, Чуе с высоты его не самого точного музыкального взгляда показалось, что пьеса звучит в миноре. Беззаботная, радостная и лёгкая — Чуе нравилось, что Осаму тоже несомненно замечал, как вопреки принятому понятию лирический и грустный минор отказывался от своих черт. Это было так похоже на Дазая. Первое время он смотрел на то, как быстро и нежно порхают пальцы Дазая по клавишам, а затем взгляд сам невольно поднялся к его лицу — тот сосредоточено глядел за движением своих пальцев, а на лице сияла лёгкая улыбка. Не та, которую Чуя видит обычно, а та, которой улыбался Дазай, когда был ребёнком, и это казалось Чуе настолько интимным, настолько искренним, что он даже не заметил, что пьеса довольно быстро закончилась. Ему кажется, что не прошло и двух минут, но Чуе этого хватило. Он получил то, чего хотел. — Мне кажется, я знаю эту пьесу, — сказал Чуя, когда Дазай закончил и развернулся обратно к нему, — музыкальную литературу я тоже прогуливал, но если я наугад скажу, что это Рахманинов, то я угадаю?.. — Ха-ха, да, это Рахманинов, Чуя-кун. — Почему именно эта пьеса? — Чуя слегка наклонил голову в бок, чтобы лучше видеть Дазая, который склонил голову и, прикрыв лицо руками, скрылся от его взгляда. Чуя смотрел на Дазая, пожалуй, слишком часто, но так он хотя бы начал что-то понимать, а раз Чуе это и в самом деле так важно, то Осаму не мог лишить его такого удовольствия надолго, поэтому распрямился, слегка заправив волосы назад. — В первый раз я её сыграл, когда мне было шестнадцать. Я уже закончил музыкальную школу, но не поступил в колледж, поэтому, чтобы не забрасывать, Фукудзава брал меня на все репетиции оркестра Юкити, и иногда для общего развития давал мне выучить пару пьес по их программе. Перед концертом Рахманинова Фукудзава сказал, что возможно мне придётся заменить их пианистку, поэтому те дни со мной репетировал Мори, чтобы всё было не совсем уж плохо, ха-ха. В первый день репетиций, когда я только разучил несколько пьес, Мори просто молча слушал всё это время, а когда я закончил, улыбнулся мне и снисходительно сказал «всё же, тебе стоит попробовать себя в чём-то другом». А совсем скоро и открылось, что я замечательный и талантливый дирижёр. Если бы я остался в музыке и дальше, к этому, конечно, всё бы и пришло, но когда я рассказал о словах Мори Одасаку, он просто сказал мне, что это и не позволит мне убить в себе пианиста — Мори назло. — Мне до сих пор очень странно это слышать, — грустно усмехнулся Чуя, — мне Мори и не позволил убить в себе флейтиста. — Кто знает, может, тренировка на мне его чему-то да научила, — засмеялся Осаму, а затем покинул место у пианино и пересел к Чуе на кровать. Они опять смотрели друг другу в глаза, и Дазай воспринял это как некое разрешение и осмелился аккуратно накрыть руку Чуи, которой тот опирался на кровать, своей, — я ответил на вопрос и выполнил просьбу, Чуя-кун. Я всё ещё знак вопроса? — Нет, — улыбнулся Чуя, — уже нет. Расплывчато, но теперь я хотя бы имею представление, кто ты такой, Дазай Осаму. — Теперь у тебя получается представить меня рядом с тобой? — Думаю, да. — Неужели ты вправду хочешь представлять рядом с собой именно меня, Чуя-кун?.. — задаёт Осаму вопрос, но Чуя прекрасно чувствует, что ответа на него не требуется и Дазай задаёт его самому себе. Ему это так же удивительно, как и Чуе. В первую их встречу они бы определённо подрались, если бы не Акутагава, который вовремя увёл Чую, а сейчас держатся за руки и тянутся друг к другу мысленно, не в силах поверить, что такие как они могут быть кому-то нужны, а сами смотрят и не могут не думать: «какой же он идиот, такой удивительный идиот, как он может быть кому-то не в радость?». — Я уже сказал, что никуда не денусь от тебя, Осаму. Надеюсь, ты от меня тоже. Дазай смеётся, а Чуя, тяжело вздохнув, устраивает голову у него на плече и чувствует, как Осаму вновь поглаживает его по волосам. Сейчас им тепло и уютно рядом друг с другом, ни один из них не думает, что сегодняшний день, полный спокойствия, вот-вот закончится и им придётся на самом деле узнавать друг друга и делиться самым сокровенным — о Чуе, например, Дазай вообще ничего не знает и не спрашивает, а тот не находит сил вставить хоть слово о себе. Но Чуя не хочет думать о чём-то тревожащем в данный момент. Сейчас он просто улыбается, чувствуя тепло Дазая рядом, и уверен, что они просто обязаны стать самой счастливой минорной композицией в мире.