moll

У всего в этом мире есть звук. Не всем людям дано это понять и тем более услышать, но Чуя, в отчаянных попытках сбежать от ужасающей реальности, где ему не находилось места, придумывал миру вокруг себя звучание и утешал себя его песнями. В детстве продрогшие стены приюта исполняли ему колыбельные перед сном, в школе он, откидываясь на спинку стула и жуя кончик карандаша, слушал музыкальное сопровождение урока географии, которое с каждой новой нотой будто несло его вперёд, навстречу чему-то новому. Портрет Моцарта на вступительном экзамене в колледж звучал Чуе увертюрой перед новой оперой о несчастном бездарном музыканте. Её Чуя слушал в пустых коридорах после окончания пар, гуляя по зданию колледжа и по территории, оглаживая измученными точёными руками колонны у входа, которые начинали новый акт. На набережной этой осенью песни опавших листьев уносили с ветром все его тревоги из щемящегося от боли и страха сердца. Дазай Осаму менял своё звучание бесконечное количество раз, и Чуя не переставал удивляться разнообразию и многогранности его забинтованной души, которая то в раздражающем мажоре отстукивала токкату, то становилась мечтательным ноктюрном или фантазией, которые звучали в сознании Чуи настолько решительно и легко одновременно, звучали, как его собственная избитая потушенными амбициями душа, что ему казалось, что только за это придуманное им же музыкальное сопровождение можно влюбиться в Дазая. Осаму стал для него самой западающей в душу композицией. Проведённая с ним ночь, на неудобном диване, в полусидячем положении на твёрдом плече костлявого Дазая, открыла для Чуи ещё одну пьесу, которая сопровождала весь его непривычно спокойный сон, мягко пропускающий через себя всё происходящее за пределами его сна: и то, как размеренно постукивал по окну метрономом дождь, и то, как неясно и невнятно что-то говорили герои сериала на последних минутах, и то, как неспокойно вздымалась грудь Дазая. Каждый звук преобразовывался в ноту, те собирали такт, а позже лилась беспокойная мелодия восходящего солнца, прогоняющего терзающие и разрывающие душу тени. Дазай, на котором мирно уснул Чуя, во сне его звучал так, будто в его сердце воткнули тысячи заточенных ножей, а затем бережно залечили раны и дали понять, что всё позади. Чуе и самому больно представлять то, что душа Дазая и вправду настолько истерзанная и изрезанная, с рваными сквозными ранами, дырами, но всё ещё, как ни странно, живая. Чуя просыпается, чувствуя, как разрывается от боли грудь от того, что он на секунду попытался примерить на себя его душу; Дазай всё ещё спит, и его лицо спокойно и неподвижно, как у ангельской статуи, словно высечено мастером, и Чуя аккуратно проводит рукой по его щеке, чтобы убедиться, что это всё тот же Дазай и он на самом деле здесь, рядом. Он тяжело вздыхает и хватается другой рукой за грудь и слушает своё быстро колотящееся сердце, надеясь, что его вот-вот отпустит это режущее чувство. Ему от этого больно, но, глядя на Дазая, Чуя с ужасом подмечает, что Осаму живёт с этим постоянно и даже не колышется. Совсем не чувствует. Он садится окончательно и потягивается, чувствуя тянущую боль в конечностях от неудобного положения, и слышит, как за его спиной ворочается и Осаму, чей сон Чуя бесцеремонно нарушил. Накахара оборачивается на него с непониманием, а тот, уже закинув руки за голову и слегка улыбаясь, всё ещё не открывал глаза, не готовый так просто распрощаться с послевкусием первой совместной ночи, но под пристальным взглядом Чуи всё же не выдержал пытки, не мог не смотреть на всё ещё так же прекрасного сонного юношу, и в итоге взглянул на него из-под взъерошенных редких ресниц замученными глазами, окончательно прогоняя с себя сон. — Привет, — произносит он тихо хриплым голосом и натягивает на себя лёгкую улыбку. Чуя тяжело вздыхает, но улыбается в ответ. — Привет, — шепчет Чуя в ответ, а затем всё же покидает своё насиженное место на диване и встаёт, поправляет и разглаживает помятую футболку, довольно потягиваясь, — ты обещал отвезти меня домой утром. До этих слов Осаму не мог позволить себе сопротивляться собственным желаниям глядеть на Чую лишь так, будто он самое настоящее произведение искусства, никем почему-то не оцененное, в углу известного, но до чёртиков поверхностного музея, потому что никто просто-напросто не способен был его оценить. Чуя интересный, когда спорит с Осаму, интересный, когда играет на флейте, соединяя с ней душу, интересный, когда спит на его плече и не двигается, сквозь сон улавливая то, как благоговеет перед ним Осаму. Но теперь Чуя смотрит на Дазая и видит, что Чуя, который хочет уйти, ему совсем не нравится. Он слегка хмурится и отводит взгляд недовольных тёмных — почти что почерневших от того, что у него отобрали право вести план — к настенным часам. Чуя тоже смотрит на время — восемь пятнадцать — и садится рядом с Дазаем на диван, заранее соглашаясь с тем, что он собирается сказать. — Я не могу допустить, чтобы ты ушёл от меня, даже не позавтракав, — Осаму придвинулся ближе, а голос его сделался тише и глубже. Он улыбался, словно пытался скрыть свой серьёзный настрой, но только больше становился похож на хищного дикого зверя, уважаемого и мудрого, который в своём предостережении не оставлял ни единой возможности воспротивиться его воле, — я прекрасно знаю твои планы, Чуя-кун: как только ты окажешься один в стенах родного дома, ты бросишь всё на свете в угоду Мори-сану и зачёту, которым он вас запугивает. Я почти уверен, что ты ограничишься лишь часом сна в перерыве между зубрежкой теории; я точно знаю, что обедом и ужином ты пренебрежешь. Если бы я отвёз тебя домой прямо сейчас, нашёл бы ты время на завтрак? — Скажи, — Чуя резко поворачивается и с изучающим интересом прищуривает глаза, глядя на Осаму, — ты же просто не хочешь никуда ехать в восемь утра, да? — Каждый день в восемь утра я езжу на работу. Думаешь, меня столь обременяет раннее время? Дазай слегка прищурился и нахмурился, а Чуя под его взглядом замер: по телу словно за долю секунды прошёлся отрезвляющий электрический ток, который разогнал его сердце, который дал ему чёткий сигнал воображаемой, но до чёртиков пугающей сигнализации — «я что-то сделал не так?». Ему казалось, что если бы он только мог разгадать взгляд Осаму, то, что он пытался ему сказать, ответ на вопрос нашёлся бы сам собой, и Чуя молча, почти не дыша, продолжал смотреть на Дазая. Неужели он задел Осаму своим вопросом? Он сжал руки в кулаки, пытаясь привести себя в чувства, и, когда из него уже во всю рвались наружу тревожные расспросы, Дазай отвернулся от него, вновь улыбнулся и резко встал, направляясь на кухню, пока Чуя сопровождал его непонимающим взглядом, да таким, что если бы Осаму обернулся и посмотрел на Чую, то превратился бы в горстку пепла. Дазай играется с ним, ему нравится смотреть за реакцией, думает Чуя. — Надеюсь, ты не против позавтракать вчерашними суши, — сказал Дазай, громко перебирая продукты в холодильнике, аккуратно и медленно пытаясь достать ту самую коробочку с суши так, чтобы вслед за ними небольшой, но крайне безответственно сложенный запас продуктов не полетел вниз. Закончилось всё удачно, и Осаму с победной улыбкой поставил их на столешницу, захлопнул холодильник и сразу же включил чайник, — будешь кофе? Взору Чуи открылись две огромнейшие красные чашки, которые достал Осаму, и он на пару мгновений не мог думать ни о чём другом, кроме как о том, сколько же кофе пьёт Дазай. Оно и не удивительно, раз он так много работает — у него же не только оркестр с его премьерами и другими работами, у него ещё и те рестораны, в которых он периодически выступает, у него при этом всём ещё и личная жизнь, но видя, как Осаму сыпет в эту огромную кружку три ложки кофе и заливает всё кипятком до краёв, ему так и хотелось забрать это и выплеснуть в раковину. Он взглянул на Осаму неодобрительным взглядом, а тот на это лишь вопросительно изогнул бровь — Чуя ведь так и не ответил на вопрос. — Значит, не будешь?.. — протянул Осаму, уже зная ответ на вопрос, а потому закрыл банку с кофе и убрал её обратно на верхнюю полку. Он отошёл на полшага и сосредоточенно рассматривал содержимое верхнего ящика, бегая глазами по различным банкам и бутылкам, а затем с победным смешком вытянул небольшой прозрачный пакетик, где Чуя издалека узнал чайные листья, — От чая же ты не откажешься? Вот этот, — он проскользнул обратно к дивану и протянул Чуе пакетик. Он с интересом принял его из рук Осаму и принялся разглядывать, слегка принюхался, и тонкий запах трав, окутывающих аромат листьев зелёного чая, напомнил ему о тех, что заваривала Коё, — между прочим, невероятного качества. Акико-сан, как ценительница чая, каждый год требует от меня именно этот на свой день рождения. — Откуда он у тебя вообще? Если Акико ещё и похожа на ценителя чая, то ты — нет, — сказал Чуя с неподдельным интересом, возвращая чай обратно Осаму, чтобы тот мог пойти и заварить его. Чуе показалось, что история с этим чаем такая же, как и с овощами в его холодильнике. — Не поверишь, — усмехается он, — от Мори-сана. Была премьера одной оперы полгода назад, на которую он пришёл, и в качестве похвалы моей дирижёрской работы, подарил чай. Я подумал, что он был отравлен. — Ты же удостоверился, что он не отравлен, верно?.. — Чуя принял из рук Дазая такую же огромную бордовую кружку с ароматным горячим чаем, и поднёс к губам, но первый глоток так и не сделал. — Конечно. Я выпил две кружки, и, увы, Мори-сан не снизошёл до того, чтобы избавить меня от страданий дирижёра оркестра Юкити, — рассмеялся Осаму, — зато я открыл для себя этот замечательный чай. Не то чтобы я любил такое, но иногда я забываю купить кофе, и это выступает неплохой альтернативой. Только тогда Чуя наконец-то попробовал, что же такое расхваливал Дазай, и в самом деле почувствовал почти что тот самый родной вкус чая Коё, тех уютных вечеров в её компании в небольшом кабинете. Здесь тоже уютно, думает Чуя, прикрыв глаза и сделав ещё один глоток. Он не поворачивается, но чувствует на затылке не менее тёплый и уютный взгляд Осаму, и легонько улыбается. Уже через минуту Дазай принёс суши и поставил их на кофейный столик, а сам занял своё прежнее место рядом с Чуей и сразу же за один глоток выпил половину своего кофе и с ярким огоньком в глазах поставил чашку на стол, сразу после принимаясь за суши. Чуя последовал его примеру, и всё это время так и не мог стереть со своего лица эту непривычно счастливую улыбку, думая о том, как же всё-таки хорошо было проснуться сегодня с Осаму без чувства недосказанности. Он улыбался, потому что это такое невероятное облегчение — не быть больше потерянным в темноте, где на каждом шагу кто-то может ему навредить, такое невероятное чувство — расслабиться, зная, что ему не нужно больше защищаться. Он поглядывал на Дазая и всё гадал, так ли приятно это утро встретил Осаму? А затем Осаму тоже смотрел на него и тепло ему улыбался, так, чтобы у Чуи не осталось сомнений. Завтрак затянулся до девяти, и Чуя уже был близок к тому, чтобы вновь напомнить Осаму о вчерашнем обещании, но он, как только они оба расправились с суши, с расстроенной улыбкой тяжело вздохнул, ставя посуду в раковину, и подошёл к окну. Чуя услышал сигнал ключей от автомобиля, и Дазай, обернувшись к Чуе, который уже наспех надевал свитер в попытке согнать с себя остатки медленно тягучего утра, мягко сказал ему, что он не нарушает обещаний и прекрасно всё помнит. Чуя усмехнулся и закатил глаза — интересно, это он такая раскрытая книга, или Осаму до чёртиков проницательный? — Видишь, ничего плохого от того, что мы поехали не сразу, как только встали, не произошло, — говорил Осаму, проходя в прихожую и ища в шкафу своё пальто, — совет на будущее, Чуя-кун: когда ты торопишься, то упускаешь все самые лучшие моменты в жизни. Вот ты всё куда-то спешишь, что-то планируешь, думая, что станешь счастливым, если достигнешь цели, а потом, когда достигаешь, просто ставишь новую и говоришь, что вот тогда-то точно начнётся счастливая жизнь. Не начнётся, Чуя-кун. Ты же был счастлив сегодня, со мной? Так почему бы тебе не задерживаться тогда почаще? — Сам ты не ищешь счастья в этих моментах, у тебя его и в планах нет, — отвечает Чуя, натягивая сапоги. Осаму смеётся и подаёт ему пальто. — Ты ошибаешься, Чуя-кун. Я был счастлив сегодня. Я, может, и не ищу счастья, но это совсем не отменяет того, что оно меня находит, — Осаму берёт с полки ключи, легонько вертит их в руках и открывает дверь, с галантной улыбкой указывая Чуе, что он, пытаясь строить из себя джентльмена, пропускает его вперёд. Чуя пользуется предложением Осаму и проходит вперёд, недовольно вздохнув, но думая о том, что спорить с Дазаем, должно быть, занятие бесполезное и крайне долгое, а он уже не мог думать ни о чём другом, кроме как о родном инструменте и наступающем зачёте, а за одно и о тёплой уютной кровати — диван Дазая всё же твёрдый и маленький, а Чуя любит раскинуться на своём мягком одеяле. Уже через двадцать минут молчаливой езды — Чуя даже успел задремать, облокотившись головой на стекло — ему удалось воплотить всё это в жизнь.

***

На самом деле, из всех его желаний и планов относительно сегодняшнего дня, воплотился только сон длиною в час в тепле и уюте на мягкой постели, который, как решил Чуя, даст ему чуть больше сил перед грядущим днём и, если же Чуя сможет это выдержать, ещё и ночью. Конечно, речи о ночной игре изначально быть не могло, потому что Чуя всё-таки живёт не один и не с понимающим музыкантом с таким же сбитым режимом, но Артур, ставший причиной этому первоначальному решению, радикально поменял все планы Чуи по совершенно неожиданной для Накахары причине — сегодня он был дома. Заходя домой, он уже был готов начать шептать себе под нос гневный и полный нецензурщины монолог о том, как он не хочет ничего делать и ничего учить, что судьба подвела его, грубым пинком выставив на тернистый путь музыканта; он поблагодарил бога за свои заторможенные после недолгого сна в машине мысли, потому что он всё-таки не произнёс ни одного матерного слова до того, как узнал, что Артур дома — услышав доброжелательное приветствие, он вскочил и прижался к двери, готовый сбежать обратно, пока не убедился, что ещё ничего не сказал, что сегодня суббота, что голос принадлежал Артуру. Тепло поприветствовав опекуна и улыбнувшись, Чуя посмотрел на него, и уже тогда знал, что через час он ускользнёт готовиться к зачёту в другое место — к Акутагаве, естественно — потому что в понятие «не тревожить Артура» входила не только его ночная игра на флейте, но и любые соприкосновения с музыкой в его присутствии. Он ценил Артура и доверял ему, и, конечно, он не боялся осуждения с его стороны, но испытывал иррациональную тревожность каждый раз, когда брал в руки флейту и слышал его шаги в коридоре перед его комнатой. Тогда Чуя, даже не раздеваясь, у порога написал Акутагаве сообщение, что будет через пару часов, а затем отозвался на предложение Артура перекусить сэндвичами и, конечно, рассказать подробности вчерашней ночи. Внимательно выслушав всё, что пересказывал ему Чуя, он строго взглянул ему прямо в глаза и выразил своё желание неприменно познакомиться с Осаму. Чуя улыбнулся ему в ответ и сказал, что постарается это организовать, а затем тенью проскользнул в свою комнату, думая о том, что идея эта ему совсем не нравилась. Что-что, а первое впечатление Осаму производит не лучшее — и пусть даже Артур видел его мельком пару раз, Чуя был уверен, что Дазаю просто не хватило времени показать всю свою раздражающую внешнюю натуру. Тогда-то он и не придумал ничего лучше, чем не думать об этом вообще, и не стал искать решение возникшей проблеме, а просто раскинулся, как и хотел, на кровати, позволив себе час передохнуть перед тем, как начать эти продуктивные сутки вместе с Акутагавой. Ровно через два часа после отправки сообщения он стоял перед его дверью и слегка постукивал костяшками пальцев по её поверхности, надеясь, что, когда она откроется, ему не придётся встретится взглядом с Гин. Она смущала его меньше Артура и не вызвала бы проблем для сегодняшней репетиции, но Чуя никак не мог отделаться от ощущения, что Гин его недолюбливает. Рюноске на такие заявление возражал, что его сестра Чую, в общем-то, даже уважает, но сам он в это верить отказывался — её мрачный взгляд, настигающий его каждый раз, как он в её присутствии заговаривал с Рюноске, давал ему понять, что Чуя пользуется этим невидимым уважением только пока, что одно неверное слово, и Гин сотворит с ним страшное — он даже не хотел думать, что именно. В общем, дом Акутагавы был для Чуи-музыканта лучшим местом на свете, но для Чуи-человека мог запросто обернуться адом. Он всё ещё стоял перед дверью, представляя, как у него на плечах вместо маленьких демонической и ангельской версий себя спорят эти самые Чуя-музыкант и Чуя-человек. Когда дверь распахнулась и на него уставились уставшие мрачные глаза Гин, Чуя-человек забил тревогу — Чуя-музыкант же заставил его заткнуться, насильно закрывая рукой рот. — Здравствуй, Гин, — Чуя выдавил из себя улыбку, прогоняя фантазию с глупыми человечками на плечах, и согнулся в лёгком поклоне. Гин тоже кивнула ему в знак приветствия, но так и не отошла от двери, чтобы дать Чуе пройти. Десять секунд они просто стояли и смотрели друг на друга, потому что Чуя так и не придумал, что ей сказать, как попросить отойти вежливо, чтобы она не сочла его грубияном и не разбила ему нос прямо в подъезде, а Гин... Гин была собой, и пыталась донести свою мысль лишь неясным для Чуи взглядом. — Мне надо выйти. А ты можешь пройти, — сказала она в итоге тихим голосом, и Чуя тяжело вздохнул и покорно отошёл, провожая её вслед недовольным взглядом, скривив губы и покачав головой. Не желая знать, что будет, если Гин обернётся и увидит его с таким выражением лица, он решил всё же не стоять как истукан в подъезде, и проскользнул в квартиру Рюноске, закрыв за собой дверь. Хозяин не встречал у порога, видимо, оставив тёплый приём на уходившую сестру, и Чуя, наспех разувшись и скинув с себя рюкзак с нотными тетрадями и папками и оставив на банкетке чехол с флейтой, прошёл на кухню. Акутагава обернулся на мгновение, с лёгкой, еле заметной улыбкой, взглянул на пришедшего гостя, и, обронив тихое привет, вернулся к завариванию кофе. Ещё один любитель, думает Чуя, вспоминая Осаму, и садится за стол. — Гин уже ушла, да? — спросил Рюноске, садясь напротив. — Ага. У неё, кажется, тоже скоро зачёт. Слышал от Тачихары. Они учатся на одном году обучения, вроде бы, — Чуя задумчиво выводил пальцем узоры на поверхности стола, глядя на Акутагаву. О том, что Гин и Тачихара хорошие друзья, он узнал на этой неделе, когда они с Мичизу столкнулись в коридоре, и, после долгого разговора на весь перерыв между парами, он почувствовал на себе уже знакомый испепеляющий взгляд из-за угла. После рассказа Тачихары Чуя автоматом простил Гин только за то, что барабанщикам явно куда хуже, чем флейтистам, и Чуя, с его хиленьким чувством ритма, мог только восхищаться людьми, для которых ритм был основой всего и вся. Если бы он был барабанщиком, то, наверное, в самом деле начал бы убивать, а Гин вон какая молодец, ещё держится. — Да, вроде того. Она, кстати, усердно готовится. — Намекаешь на то, что не мешало бы и нам? — усмехается Чуя, и Акутагава ухмыляется ему в ответ, покачивает головой и смеряет его серьёзным взглядом, делая последний глоток кофе и отставляя кружку от себя. Чуя выучил этот взгляд, и, смирившись со своей участью, встал, потянулся, и той же походкой, которой всходят на эшафот, пошёл за своей флейтой. Он, конечно, любил флейту и планировал невероятно продуктивный день, но, в самом деле, кто в субботу откажется от возможности отдохнуть и ничего не делать? Чуя думает об этом, когда переносит флейту в зал, где уже ждал его с нотами Акутагава, и, пока настраивает её, про себя мысленно поражается таким новым установкам — он знал человека, который откажется отлынивать в субботу, он на протяжении многих лет смотрел на измученный, но гордый силуэт этого человека в зеркало, а теперь он, на секунду замирая, держа флейту на весу, думает, что становится похожим на Дазая. Мысль улетучивается с первой мягкой нотой, взятой Акутагавой, который показательно отвернулся к окну, разглядывая машины внизу через чуть приоткрытые занавески, и продолжал разыгрываться. Между нотами он слегка повернул голову, и, пусть даже так и не столкнулся с Чуей взглядом, дал ему понять, что ему давно пора перестать витать в мыслях. Следующая резкая и грубая, но поразительно чистая для первого раза нота была взята уже Чуей, и он, раздувая её до совершенства, перегонял глубокий вибрирующий звук на соседние ноты. Акутагава закончил чуть раньше и пару минут просто разглядывал записи в своей нотной тетради, а затем, как только он удостоверился, что Чуя закончил, поднёс флейту обратно к губам и кивнул ему — Чуя тоже вернулся в нужную позицию, встал прямо и зажал до первой октавы. Пару раз прогнав хроматическую гамму, когда она звучала чисто, быстро и чётко, Акутагава улыбнулся и опустил флейту, довольный работой. На самом деле, работа ещё даже не начиналась, но то, с какой точностью к простой подготовке подходит Рюноске, уже вызывало уважение. — Давай начнём с этюда, — сказал Чуя, подходя к портфелю и ища там нотную папку. Он с победной улыбкой вытянул её и сразу же открыл на нужном этюде, сразу же передав папку Акутагаве. — Из года в год ты теряешь один балл за гаммы, а ты хочешь опять сосредоточится на этюде? Правильно Мори-сан говорит, что жизнь тебя ничему не учит, — Рюноске недовольно покачал головой, но всё же поставил папку на пюпитр и взял в руки инструмент. — Гаммы нужно оттачивать, но их прелесть в том, что их не надо учить. А этюд я видел в лицо только дважды, и то, ничего не пытался запомнить, - Чуя смеётся, а Акутагава закатывает глаза, и, показывая, что уже не будет тратить время на разговоры, подносит флейту к губам. Этюд для Чуи был интересным и, пожалуй, за счёт своей сложности простым — для человека, который оттачивал технику всё это время, быстрый и отрывистый, с заковыристыми оборотами и большими интервалами, он был усладой для души, и Чуя, зная, что он может его сыграть, чувствовал, как быстро колотится сердце под конец от радости. Мори выбрал этот этюд специально под него, оценивая Чую как никогда строго, выбирая из всех возможных вариантов тот, который у маленького Чуи, которого впервые встретил Мори, вызвал бы небывалый страх и ужас, потому что для него подобное всегда было несоизмеримо с его навыками. А ещё Мори знал, что Чуя с ним справится, Мори оставлял его после занятий и заставлял его справляться, не оставляя ему никаких других вариантов. Чуя протягивает последнюю ноту и с победной улыбкой убирает флейту, мысленно благодаря Мори. Огай человек непостижимый, и Чуя боготворил его за его действия и ненавидел за них же, но он никак не мог отрицать то, что Мори старается для его же блага. Нет, всё же, не для его блага, не для Чуи-человека, а для Чуи-музыканта. Да и чёрт с ним — у него есть люди, которые будут стараться для его личности, он сам будет стараться для себя такого, какой он и есть, для своей человеческой стороны. Пусть Мори борется за то, чего у Чуи отродясь не было бы без него. — На четвёрку потянет, — улыбается Акутагава, а Чуя в ответ на это хмурится и взмахивает флейтой. Рюноске позволяет себе лёгкий смех и снисходительно кивает головой, убирая свой инструмент на стол, — ладно, может, если зачёт будет принимать сам Мори-сан, то на высший балл. Если будет принимать Коё-сан, то тебе стоит постараться вложить чуть больше души. Когда я обсуждал с ней этот этюд, она сказала, что примерно так звучит штормовое предупреждение. Это так, на заметку. Больше души, Чуя. — Некуда тут её впихнуть, эту вашу душу, — он закатил глаза и тяжело вздохнул. Если же Мори научил Чую обращать внимание на технику, то Коё с Акутагавой нашли общий язык в эмоциях, которые способна передавать чувствительная флейта. Они были в этом мастерами, Чуе же приходилось постараться, чтобы передать всё, что он чувствует, через инструмент, да ещё и так, чтобы не показалось ничего лишнего, — может прогоним ещё раз, а потом начнём гаммы? Акутагава покачал головой и согласился — они ещё раз отрепетировали этюд, и на этот раз Рюноске помог Чуе зазвучать так гибко, чтобы подстроится под любого возможного преподавателя, и, пусть он и возмущался первое время, уверяя в важности только лишь техники на техническом зачёте, в итоге сделал всё так, как хотел от него Акутагава. Нельзя было сказать, что он как флейтист лучше Чуи, но уж точно куда лучше умел делать всё так, что не оставалось ни одного преподавателя, недовольного Рюноске. Да и к тому же, Чуя был уверен, что спорить с Акутагавой можно было очень долго, и легче было сдаться, чтобы быстрее перейти к гаммам. Через полтора часа упрёков, горячих споров и размахиваний флейтой они всё же пришли к тому, что могли рассчитывать на хорошую оценку. И, может быть, на нервный срыв. Ни Рюноске, ни Чуе такая перспектива не нравилась, поэтому Акутагава первый поднял белый флаг и разобрал флейту на части, принимаясь аккуратно её протирать, переводя взгляд со своего отражения на блестящем серебре на Чую, который доигрывал гамму в самой сложной для себя позиции; закончив, он тяжело вздохнул, и, пусть уже и вошёл во вкус, не оставил прошение о мире Акутагавы без внимания, и тоже принялся откручивать головку от корпуса флейты. — Точно же получилось?.. — спросил Чуя после минуты тишины, искоса поглядывая на Акутагаву. Тот усмехнулся и, убрав последние части флейты в чехол, повернулся к нему. — Получилось. Любой преподаватель такое хорошо оценит, — ухмыляется Рюноске, — флейтист, стоит сказать, не только хорошо играет своей душой и передаёт свои эмоции и чувства через инструмент. Флейтист должен быть не менее хорошим актёром, чтобы флейта звучала хорошо в любой опере и на любом концерте. — Как Мори? А то я не думаю, что у него есть душа, чтобы ей играть, а вот актёр из него отличный. — Да, — смеётся Акутагава, — именно как Мори-сан. В любом случае, — он вздыхает и отталкивается от стола, пружинистой походкой проходя на кухню, — на сегодня нам лучше не думать о флейте. Я вчера готовил сливовый пирог на ужин, у меня осталось немного. Как насчёт того, чтобы перекусить? Чуе такое предложение очень даже понравилось — Акутагава, в силу того, что остался единственным старшим в семье, готовил постоянно, отчего отточил своё мастерство, и, пусть идеальным блюдом Мишленовского ресторана его еду назвать было нельзя, Чуя всегда чувствовал в этом что-то родное и домашнее. Он прошёл за ним на кухню, и сразу же разместился за столом в углу, наблюдая за тем, как Рюноске вытаскивает из холодильника на огромной тарелке пышный пирог, на срезе которого были видны сочные большие сливы, а затем в пару ловких движений разрезает его на три части. Он потянулся за тарелками на верхней полке и достал два блюдца, а вместе с ними и две небольшие чашки. Один кусочек пирога он отложил в небольшой контейнер и поставил обратно в холодильник, а остальные разложил по блюдцам и подал на стол. — Гин невероятно с тобой повезло, — сказал Чуя, как только попробовал пирог. Акутагава с лёгким смешком покачал головой, и достал из ящика с приборами две ложки, которых Чуя решил не дожидаться и взять небольшой кусок прямо руками. Акутагава, в общем, к такому уже привык, поэтому просто сел напротив, подвигая к себе свои тарелку и чашку. Чуя же, почти расправившись с пирогом за пару укусов, внезапно вспомнил о том, что обещал Акутагаве рассказать ему все подробности вечера, проведённого с Осаму, но решил сразу не заходить с интимных тем. Да и перебить интерес к произошедшему в его отсутствие и реакции на это Мори он всё же не мог, — ты так и не сказал, что было вчера, когда я ушёл. Может, мне уже стоит готовится к смертной казни, а я не знаю. Акутагава улыбнулся, постукивая ложечкой по краям чашки, помешивая в ней уже остывший кофе, оставшийся в турке — Нет, он даже не искал ни тебя, ни меня. — Ты же не хочешь сказать, что я прогулял пару, чтобы этого избежать, а он меня даже не искал? Я разочарован, — он экспрессивно взмахнул руками, отодвинул от себя пустую тарелочку, и облокотился на стул. — У него важные дела, думаю. Ты разве не заметил, что он сам не свой в последнее время? — Слишком серьёзный и дотошный? Нет, он всегда такой. — Слишком воодушевлённый, — перебил его Акутагава, — особенно для человека, который, как мне кажется, в последнее время постоянно встречается с человеком, даже упоминание которого заставляет его до чёртиков злиться. Я видел его вчера после занятий с Фукудзава-саном, когда уходил. Мне не давало покоя то, что Фукудзава-сан пришёл к нему сам, на территорию его врага, после того, как попросил нас не пускать его на свою. Не думаю, что он решил лично сказать ему не являться на концерты оркестра Юкити. Он, конечно, во время разговора не выглядел особо довольным их встречей, но думаю, что если бы не хотел с ним говорить, что не пришёл бы лично. В конце концов, для кого-то ведь придумали e-mail. Чуя, до этого слегка скучающе поглаживая по каёмке свою пустую чашку, теперь уже внимательно вслушивался в слова Акутагавы, с каждым новым предложением всё больше хмурился и сжимал губы, так же, как и Рюноске, пытаясь найти этому объяснение, но терпя неудачу. — В прочем, тогда понятно, почему ему было не до нас, — произнёс он тихо. Акутагава пожал плечами. — Думаю, он всё же придёт на премьеру. Не то чтобы Фукудзава-сан смиловался и решил его пустить, но судя по тому, как Мори-сан удивительно искренне и довольно разговаривал с ним, ему сообщили приятную для него новость. — Думаешь, между ними всё наладилось? — Понятия не имею. Думал, ты мне скажешь. Единственное связывающее звено, которое есть у них на сегодняшний день, это, пожалуй, только ты. Я надеялся, что Дазай-сан рассказал тебе что-то об этом. Чуя медленно помотал головой, прикрыв глаза. Чуя не хотел слышать ни слова об оркестре вчера, потому что ему стало казаться, что в его глазах Осаму и оркестр Юкити сливались в одно, и рассмотреть за этим самого Дазая, его настоящего, было невозможно. Чуя спросил, как подготовка, Дазай ответил ему, что всё хорошо — на этом Накахара поставил точку и решил, что тот вечер не должен быть омрачён ни одним музыкальным словечком. Он — больше, чем мальчик-флейтист, Дазай — больше, чем дирижёр и пианист-неудачник. А ещё Дазай уже не человек-загадка, и, пожалуй, раз уж только он, не Мори и не Фукудзава, стал ему близок, Чуя уже не мучался так сильно от обилия запутанных ниток клубка оркестра. Всё, что оставалось им с Акутагавой, спокойно дожидаться понедельника.