moll

Кабинет Осаму, несмотря на всю значимость и высокую должность мужчины, не отличался особой роскошью — четыре на три метра, с обшарпанными стенами, от которых периодически отваливались куски краски, и столом, при каждом неверном движении издающим предсмертный истошный скрип, до невозможности раздражающий каждого, кто заходил поговорить с Дазаем — тот бывало специально совершал неаккуратные движения, с игривым огоньком в глазах наблюдая за тем, как скрипя зубами сдерживали недовольство вошедшие. Естественно, этот кабинет даже не был в одном из предложенных вариантов — первый был достаточно просторный, с новехоньким ремонтом и обилием ненужного странного декора, что мозолил Осаму глаза; он проработал в этом кабинете две недели, после чего наткнулся на это чудное помещение, по очевидным причинам никому не принадлежащее, и перенёс туда все свои вещи. Фукудзава-сан решил, что противиться решению Осаму бесполезно и в крайней степени опасно, поэтому закрыл глаза на странности их нового, но до невозможности талантливого дирижёра. Дазай нашёл здесь ещё одно место, потакающее его внутреннему миру, поэтому с искренней улыбкой наслаждался атмосферой, откинувшись на спинку не менее скрипящего стула. На календаре, который Осаму удосужился поменять на ноябрь только сегодня, после трехмесячного пребывания в августе, сегодняшняя дата выпадала на воскресенье. Обычно он не берёт себе какие-либо концерты в воскресенье, но во вторник ему явно понадобится выходной, поэтому он предпочёл отработать всё сейчас. Кроме того, ему предстояло решить важный рабочий вопрос до понедельника, который, как назло, уже завтра. Он всё так же с интересом разглядывал потолок, раскачиваясь на стуле, когда услышал звук тяжело скользящей по линолеуму открывающейся двери. Дазай бросил мимолётный взгляд на вошедшего, после чего всё же выпрямился, и, облокотившись на руку подбородком, скучающим взглядом изучал Мори. — Как несерьёзно с вашей стороны, Мори-сан, — сказал с холодной улыбкой Осаму. Он ждал здесь уже около часа. — Так же несерьёзно, как и с твоей было дать знать мне о назначенной встрече только в пять утра сегодняшнего дня. Неужели вы совсем не спите, Осаму? Он проследовал к столу Дазая, и, возвышаясь над ним, остался стоять, опираясь руками на стол. Даже при этом, стоит признать, ему удавалось не выглядеть грубым, и Осаму, продолжавший изучать прежнего наставника, мог бы смело заявить, что за много лет он совсем не поменялся, и в любых ситуациях, в каждом своём жесте и в каждой позе умел оставаться аскетичным и в некоторой степени изящно аристократичным. Ему кажется, что часть этого перешла и Чуе, но тот, в силу внутренний пылкости, не всегда умел это состояние удержать. Мори же совсем ледышка, совсем никакого огня в его душе не наблюдается. — Вам ли не знать, сколько дел и сколько волнения преследуют дирижёра перед таким концертом, как завтрашний, — зевает он устало, — хотя, пожалуй, я ошибся. Вам же это всегда было в радость, верно, Мори-сан? Мужчина ухмыляется и заправляет прядь выбившихся волос за ухо, обнажая в полной мере хищный взгляд. Осаму, тем не менее, на него не поддаётся. — Фукудзава-сан наведывался к вам, верно? Я рассказал ему о нашем недавнем разговоре, и, может, он и не был в восторге, не стал со мной спорить. Тем не менее, у меня нет уверенности, что он не стал спорить с вами. — Фукудзава-доно десятилетиями всё не меняется, — смеётся он ностальгически, — но уже не в силах ничего сделать ни с тобой, ни со мной. И стоит отдать ему должное, как финансовый директор он поступает разумно и делает правильное решение. — А как человек? — Как человек он поступает крайне неуважительно по отношению к нашему почившему другу. Если бы не ты сам просил его об этом, думаю, человек в нём пересилил бы его логическое мышление, иначе его поступок был бы неуважительным и по отношению к вам, Осаму, — вздыхает он задумчиво, а Дазай на его слова только звонко смеётся в голос. Он как никто другой знал, что он и был единственной жертвой, только он терпит неуважение и плевок в спину от самого себя, и каждое сокращение сердца от такого осознания отдавалось ему противной режущей болью, ещё более тяжёлой от того, что это правильная боль правильного поступка. Это до одури смешно, и Осаму нравится это чувствовать. Одасаку, в самом-то деле, уже давно всё равно на все эти решения, которые принимает Дазай — нет никакого Одасаку, не к кому проявлять неуважение, и он уже никогда не испытает боль от того, что ранил близкого ему человека. Одасаку мёртв, и всё, что осталось от него Осаму — все его пьесы, и трястись над ними как над его собственными останками было донельзя глупо. За эти пьесы он ненавидит себя и ненавидит Мори. Осаму эти пьесы понимает и чувствует, но знает, что никогда больше не сможет их сыграть и сдирижировать. Завтра премьера — и он, честно говоря, не уверен, что в тот же день не попробует повеситься в этом самом кабинете. — Нашему почившему другу в любом случае всё равно, — скучающе вздыхает он в итоге. — Я рад, что мы сошлись в этом мнении, Дазай-сан.

***

Воскресенье Чуи также проходило за работой, что и следовало от него ожидать — Артур с самого утра уехал в центр Иокогамы сразу после звонка от коллеги, гласящего о том, что один из экспериментов в лаборатории наконец-то дал нужный ему результат, и Чуя не успел сказать ему спросонья даже пару слов, как горе-исследователь убежал, обещая вернуться к обеду. Чуя решил воспользоваться этим временем как можно скорее и, всё ещё не придя в живое состояние после сна, сразу же принялся лениво собирать флейту, периодически зевая и глядя на своё уставшее отражение в натёртом до блеска серебре. Через полчаса к нему вернулась его привычная бодрость, упорство и задор, а уже через два часа он, опуская флейту и разглядывая ноты этюда перед собой, делает вывод, что за этот технический отчёт ему обязаны поставить высший балл любой преподаватель — хоть Хироцу ему поставьте, Чуя был уверен, что даже тот восторженно выведет ему желаемую отметку. Может, конечно, он этого и не покажет, и будет так же хмуро разглядывать победную улыбку Накахары, Чуя знал, что придраться больше не к чему. Победная улыбка блистала на нём и сейчас, когда он, откинувшись на спинку стула и откинув флейту на кровать, он чувствовал себя как никогда хорошо. Чуя перевёл взгляд на часы, стоящие на столе — время едва час дня, а он уже закончил со всем, что нужно было для подготовки. Ещё полчаса после Чуя потратил на конспект по истории, и, чувствуя тягучую скуку, надеялся на то, что у него осталось ещё домашнее задание, но Чуя, как бы и не страдал откладыванием его на последние дни, с удивлением обнаружил, что ничего нет. Когда он хотел пойти на кухню и приготовить на обед какой-нибудь суп, ожидая, что Артур вернётся уже через час или два, Чуя с досадой обнаружил на телефоне сообщение от отца о том, что он задержится до шести, а на ужин закажет им чего-нибудь поесть, чтобы Чуя не заботился о готовке. Он раздражённо выдохнул и ничего не ответил на сообщение, выходя из диалога и разглядывая остальные контакты. Наведаться к Акутагаве он, пожалуй, мог бы, но было два смущающих его обстоятельства: Гин и то, что они оба усердно готовятся даже после того, как отточили всё до идеала. Взгляд спустился ниже, к имени Дазая, и Чуя ещё с минуту задумчиво разглядывал каждую чёрточку в его имени. Раз уж сегодня воскресенье, то, должно быть, Осаму не занят работой, и с каждой секундой, что эта мысль набирала обороты, Чуя чувствовал всё большее желание наведаться к нему и, во-первых, проверить его состояние перед премьерой, ну а во-вторых развеять собственную скуку и острое желание что-нибудь сделать. Ему показалось отличной идеей убедить Дазая в необходимости помочь ему с заучиванием терминов для того же технического зачёта, которые он, пусть и знал, до ужаса любил повторять, лаская слух тягучим звучанием итальянских слов. Настолько уж притягательна была эта фантазия, что Чуя не стал себе в ней отказывать и, открыв диалог с Осаму, написал: «Ты занят?» Чуя постукивал пальцем по столу, дожидаясь ответа, а меньше чем через минуту с победной улыбкой вновь включил телефон, чувствуя его вибрацию от входящего сообщения и уже предвкушая ответ. «Нет. Хочешь приехать?» «Очень проницательно.» — отправляет Чуя, и, глядя в экран, усмехается, — «Посчитал нужным проведать тебя ещё разок перед премьерой, убедиться, что всё хорошо.» «Пришлю за тобой такси.» Чуя недовольно хмыкнул, но принял решение ничего на это не отвечать — он мог выдавить из себя какое-нибудь сухое спасибо, но боялся, что случайно сорвётся и неосторожным словом покажется Осаму невежей, неспособным принять чужую заботу. Чуя не может сказать, что ему это неприятно, но сердце предательски колит от ощущения того, что он опять ни на что не способен. Да, его пугает район Осаму, да, ему тревожно там находится — но Чуя думает, что не должен бегать от своих страхов, пусть даже и вполне реальных. Такси подъехало через десять минут — Чуя еле как успел натянуть на себя приличную одежду и надевал обувь уже выбегая из квартиры. Перед ним открылись двери лифта, которого он ждал, нервно переминаясь с ноги на ногу от того, что как минимум минуты три потратил на поиски своего листа с терминами. Ещё не хватало платить за простой.

***

Дверь в квартиру Дазая была открыта, но Чуя всё же перед этим постучал, предупреждая о своём присутствии, и, не дожидаясь ответа, открыл дверь. Первое, что он увидел — это суетящегося Осаму, ходящего по квартире, то поглядывая на дверь, то утыкаясь обратно в свои листы, перебирая один за другим. На них проглядывались ноты предстоящего концерта, и Дазай не мог оторваться от них как бы не хотел, и, всё так же смотря только в бумаги, поприветствовал Чую и с неловким смешком попросил его раздеваться чуть медленнее, чтобы он успел за минуту просмотреть необходимые ему записи и переключится к тёплому приёму гостя. — Да где этот грёбанный лист... — бурчал себе под нос Осаму, разложив на комоде у стены в гостиной всё обилие бумажек и высматривая нужную. Чуя лишь краем глаза на него поглядывал, нарочито медленно развязывая шнурки на обуви. Первые секунды он даже думал о том, чтобы и вовсе уйти, сославшись на самую глупую и абсурдную причину, и не беспокоить его. Потом он вспомнил, что его цель здесь отчасти и вполне себе благородная, нацеленная на помощь самому Дазаю, так что, тяжело вздохнув, надеялся, что Осаму вот-вот отбросит бумажки подальше, — предыдущая репетиция была хорошей, но... — опять замялся, делая пометки карандашом на партии виолончели, — не идеальной. Решил сделать небольшие пометки для них, куча простеньких советов... Когда так делал Одасаку, даже такой пианист как я играл вполне благозвучно... Чёрт, где партия флейты?! А, так вот же... — Может сделаешь перерыв? — мягко спросил Чуя, подходя ближе к нему и глядя из-за его плеча на стопку нот. — Да, конечно... Я не так давно вернулся домой, а вспомнил о том, что хотел сделать только когда подъезжал сюда. Я даже брал всю эту стопку с собой, — засмеялся он, наконец отодвигая от себя бумаги, оставляя в руках только партию флейты, — но что-то меня остановило от того, чтобы сделать работу на работе, — вздохнул он, переводя взгляд с бумажек на Чую. Накахаре, глядящего в этот момент на него с сожалением, показалось, что Осаму несомненно скрывает под этим что-то нечто конкретное, но допрашивать не стал. Его больше волновало другое. — Ты ездил на работу в воскресенье? — У меня было пару встреч, которые я и без того долго оттягивал. Решил, что должен встречать завтрашний день со спокойной душой. — Это и есть со спокойной? — засмеялся Чуя, пытаясь представить себе, какой же Дазай, когда беспокоится по-настоящему, и на секунду даже подумал, что Осаму для всех видится человеком, которого совершенно невозможно поколебать лишь по той простой причине, что люди не беспокоятся о том, что им не важно. Дазаю вот ничего не было важно до недавнего времени. Чуя чувствует себя так, словно оказался не тем и не там, раз видел Осаму таким расшатанным, но прямо сейчас Дазай смотрит на него так, что оборачивает слова Чуи в прямо противоположные. Накахара крепче сжимает кулачки, сдерживая вытянуть к нему руки, прикоснуться, как тогда, но ему кажется, что чтобы это повторилось, ему придётся ещё раз напоить Осаму. Дазай всё ещё с улыбкой беззлобно закатывает глаза, и, конечно же, всё замечает. Он стоял, скрестив руки на груди, но теперь вытянул одну руку к Чуе, а другой опёрся за край низенького комода, оставаясь полностью открытым. Осаму чувствует непривычную уязвимость, но ему кажется, что ничего плохого не произойдёт, поэтому манит Чую к себе одним этим жестом и мягкой еле заметной улыбкой. — Иди сюда, — шепчет он устало. Чуя сначала оглядывает его с ног до головы, исключая двусмысленность жестов, пытаясь убедить самого себя, что истолковал всё правильно, а затем, уцепившись за эту мысль мёртвой хваткой, он решительно шагает вперёд и скрещивает руки за спиной Осаму, головой прислоняясь к его груди и, слыша, как он смеётся, смеётся сам. Ему хотелось верить, что это хотя бы немножечко, но помогало и Дазаю тоже. Осаму не нравились прикосновения, и он, в отличие от Накахары, вовсе не тактильный и стремился закрыться ото всех за многослойной одеждой и даже этими бинтами, всё ещё проглядывающими из-под одежды, он создавал себе прочнейший панцирь. Чуе хотелось помочь ему, но он не умел говорить так красиво и успокаивающе как Осаму или Акутагава, зато методы Коё-сан с мягким поглаживанием по голове и неразборчивым шёпотом отзывались в нём чем-то родным. Он утыкался носом в его рубашку и тихо говорил о том, чтобы тот отставил всё музыкальное подальше от себя. Осаму на это так же тихо отвечал, что скоро он так и поступит, и аккуратно перебирал пряди его волос между костлявыми ледяными пальцами. Осаму, конечно же, не тактильный, но ему казалось совсем безвредным позволять делать это Чуе. Теперь это даже почти ощущалось приятным. Он надеялся, что в будущем он научится любить это, что в будущем Чуя не будет молчаливо искать разрешения на это. В его объятиях он впервые думал о будущем, и это давало ему проблеск надежды. — Очень интересный способ заставить меня перестать работать, — Осаму треплет его по голове, а Чуя вздыхает и закатывает глаза, после чего поднимает голову и с упрёком смотрит тому в глаза. — Действенный да и ладно, — отвечает он, а затем тянется рукой к бумагам, лежащим позади Дазая на комоде, и, выудив из стопки первый лист, он в одно движение развернулся и уже облокачивался на Дазая спиной, а сам разглядывал ноты. Дазаю, конечно же, работать не стоит, а про самого Чую речи и не было, — думаешь, я бы смог такое сыграть? — улыбается он, глядя на партию флейты. О том пареньке, Ацуши, он уже давно не вспоминал, но что-то всё равно заставило его задать вопрос самому себе, будет ли этот юноша достаточно хорош? На этом листе неаккуратных пометок Дазая простым карандашом было донельзя много, что и заставило его сомневаться в Ацуши, а уж то, что как минимум треть из написанных на итальянском терминов Чуя совершенно не помнил, заставляло засомневаться и в себе. — Это не так сложно как кажется, — он приобнимает его рукой за талию, чтобы им обоим было чуть удобнее стоять, — ты бы смог, если бы я объяснил, думаю, ты бы понял... Не подумай, — смеётся он, — что Ацуши-кун не справляется, просто он немного не чувствует. Это не трагично, но лично меня немного выбивает из колеи, ха-ха... Остальные просто успели свыкнуться с моей упёртостью и моими требованиями, они уже знают, как играть, а Ацуши-кун ещё не совсем понял, в какое ужасное место попал, поэтому я забылся и исписал весь лист. — Бедный Ацуши-кун, — заключил Чуя, усмехаясь, — так много всего, как бы он ещё это разобрал. — Да не так уж и плохо я пишу на итальянском, — возмутился Дазай, забирая из рук Чуи лист и разглядывая собственную писанину, — почти печатными буквами написано, что тут не разобрать... — он хмуро разглядывал каждую линию в каждой буковке каждого слова, пока не заметил то, как Чуя притих и отвёл смущённый и разозлённый взгляд, и, когда к Осаму пришло осознание, он вновь разразился смехом, — Эх, Чуя-кун, а мне ты говорил, что подготовился к своему техническому зачёту... Нас за не знание таких терминов бы уже на первом курс выгнали бы взашей... Ха-ха, Чуя-кун... — Да чтоб ты знал, — сказал он возмущённо и вынул из кармана сложенную в четыре раза бумажку с обилием терминов на ней, — я правда готовился. Но с языками у меня ещё хуже, чем с музыкой, и я надеялся, что ты мне поможешь, но когда я вошёл, то увидел тебя ходящего туда-сюда с растерянным взглядом и неуклюжими размахиваниями руками, так что решил, что лучше не напрягать тебя своими... — Чуя-кун, — Осаму остановил его, мягко перехватывая его руки своими, и, всё ещё пытаясь сдерживать улыбку, заглянул ему в глаза, — ты меня вовсе не напрягаешь. Я всё ещё помогаю тебе с сольфеджио, если ты не забыл. Я ещё должен тебе пару занятий... Мы вернёмся к этому после концерта, я обещаю, а сейчас помочь тебе с этим, — сказал он, беря в руки лист с терминами и бегло пробегаясь по каждому взглядом, — это меньшее, что я могу для тебя сделать. — Хорошо, — улыбается он, — но если ты снова будешь смеяться, то тебе не жить, Осаму. — Договорились. Тогда они наконец покинули прихожую и проследовали на кухню, где Чуя сразу же сел за стол, располагая перед собой бумагу и бегло повторяя всё, что запоминалось. Дазай в это время перенёс на стол небольшую чашечку, заполненную различными маленькими конфетками, и сразу же развернул одну, закинув в рот, и занял место напротив. Чуя передал ему лист, чтобы Осаму знал, что спрашивать, и, прищурив глаза, наблюдал, как тот пытается даже просто не улыбаться, не вызывая не малейшего подозрения на насмешку, и лишь многозначительно задумчиво хмыкнул, кладя список слов обратно на стол. Чуя, прежде, чем Осаму с максимально серьёзным лицом задал бы глупый вопрос, сразу предупредил его, что термины для первоклассников музыкальной школы, который по некой причине всё ещё были в листе, можно не спрашивать, и allegro от adagio отличить он сможет. Дазай кивнул, закусив губу — улыбку, гад, подавляет, — и перевёл взгляд на него. — Ладно, я понял свою задачу, — заключил он, — смотри, Чуя-кун, я буду спрашивать слова, а за каждый правильный ответ даю конфету, — сказал он, отодвигая чашечку ближе к себе, с довольным улыбающимся взглядом смотря на то, как Чуя возмущённо вздохнул, а затем, откинувшись на спинку стула, всё же согласился с такими условиями. Как собаку дрессировать, думает он, но решает, что метод, должно быть, действенный, — начнём с простого. Сantabile? — Решительный?.. Нет-нет, стой, певуче! Я точно знаю, певуче, — говорит он и, видя как Дазай улыбнулся и кивнул, перебрасывая ему конфетку через стол, сам засиял, хватая ту на лету и сразу же разворачивая, в два укуса съедая. В общем-то, задор у него явно появлялся. — А решительный тогда как? — Risoluto. — Умница, — смеётся он, передавая ему ещё конфету. Уже спустя пятнадцать минут и по несколько раз повторенных терминов, у Чуи скопилась целая горстка фантиков, символизирующая его успехи и бывшая для него уже почти что трофеем, и Дазай лишь довольно наблюдал за тем, как резво и с азартом в глазах Чуя подбирает нужные варианты за секунду или две, и уже через какое-то время он вычеркнул из списка все термины. Осаму заключил, что Чуя может рассчитывать на лучшую отметку, иначе грозился лично переговорить об этом с Мори, а Чуя на это довольно улыбался и смотрел на Дазая так чертовски благодарно и победно, что у того не оставалось ни малейшего сомнения в том, как сильно он ему нравится, как сильно он его всё-таки любит. Осаму была бесценна реакция Чуи на его маленькие победы, на всё то, что у него получалось, и он каждый день жалел о том, что не находит для него времени позаниматься с ним сольфеджио, чтобы видеть его таким чаще. Скоро всё закончится, думает он, тяжело вздыхая, и вспоминает то, что и у него были планы на эту встречу. — Подожди секунду, Чуя-кун, конфеты и в самом деле не самая достойная награда за такую обширную работу, — говорит он и встаёт из-за стола, проходя в прихожую и тщательно обыскивая карманы своего пальто, висящего на вешалке, постоянно что-то приговаривая себе под нос, словно убеждающий нужную вещь найтись. Чуя смотрит на всё это из кухни, и с интересом ожидает, упираясь подбородком на руку и даже не смея гадать о том, что ищет Осаму. Он, конечно же, знал, но не позволял себе ждать этого, не позволял себе думать и желать этого, чтобы не расстраиваться потом, но слова Акико-сан, которые она произнесла при их последней встрече, отозвались в его душе истиной в последней инстанции. Когда Дазай нашёл то, что искал, то довольно усмехнулся и вернулся на кухню, держа в руке два билета, и с самой искренней улыбкой, которую когда-либо видел Чуя у Осаму, протянул их ему. — Я же не мог оставить вас без билетов на лучшие места, верно? Места и вправду лучшие, дорогие, и, разглядывая билет, у Чуи слегка сильнее чем обычно сжимается сердце, видя места в партере на втором ряду, и ему кажется, что он бы и в самом деле никогда не купил себе подобные билеты, потому что ему ещё дорога своя почка, а другого способа найти такие деньги неработающему студенту было бы крайне сложно. Места в самом центре ряда, и Чуя уже с предвкушением представляет, что оркестр будет как на ладони, совсем рядом. — Чуя-кун? — окликивает его Осаму, когда тот уже с минуту молчит и разглядывает каждую черточку иероглифа на билетах. Тогда уже Чуя приходит в себя, поднимает взгляд на Осаму и почти шёпотом говорит ему спасибо. Так неверяще, что и у Дазая сердце слегка колет, но всё же искренне и почти полюбовно, что Осаму хоть сейчас готов разразиться в огромном монологе о том, что только он, Накахара Чуя, сделал всё это возможным, что он совсем никто без него, что он и продолжал бы быть механической куклой, делая то, что ненавидит, что он бы никогда не предложил Фукудзаве идею о создании этого концерта, что он ещё совсем ничего для Чуи не сделал, но сделает, обязательно сделает. Чуя же не умеет в монологи, не знает, как красиво связывать слова, но его точно так же переполняют эмоции, потому что ему всё не верится, что он может в самом деле что-то значить, может иметь вес и, что самое главное, иметь вес в музыкальном мире, чтобы его знали, к нему прислушивались, но он Осаму об этом никогда не скажет, не сможет переступить гордость и сказать ему, как важно, что его кто-то любит, и признаться в том, что раньше никто этого не делал. Глаза его еле заметно передёрнуты белым блеском от слёз, и Чуя, прежде, чем это станет уж совсем заметно, встаёт и легонько притягивает Осаму вниз за воротник, а тот и не сопротивляется, сам с себя удивляясь, сам его первый мягко целует, просто чтобы почувствовать чужое тепло, сминает его губы своими, чувствуя, как те дрожат от всего вихря внутри Чуи, который тот выпускает, углубляя поцелуй, целуя с любовью почти что яростной и всепоглощающей. Такой же, как и сам Чуя, думает Осаму. В этот момент им казалось, что завтра наступит совсем не скоро. В следующий момент завтра уже наступило.

***

Чуя предвкушал этот понедельник уже давно, но в эту ночь, когда он вернулся домой и лёг спать пораньше, он ворочался в кровати и не мог уснуть, в деталях представляя себе всё, что должно произойти — представлял, как преподаватели будут недовольны им, а он будет стараться отвечать им колкостями, как потом они будут пить кофе с Акутагавой после занятий, и Рюноске, конечно же, будет ругать его за столь беспечное отношение; куда более детально он представлял концерт оркестра Юкити. Чуя рассчитал всё до мелочи и составил подробнейший план действий, который наверняка завтра наутро уже забудет. Он наконец-то провалился в сон с мыслями о том, что ему нужно будет обязательно зайти в цветочный и купить букет. Всё же, это слишком важное событие, и он не мог позволить себе прийти туда с пустыми руками. Наутро Чуя проснулся таким бодрым, каким не просыпался ещё со времён начальной школы. Он взглянул на часы — те показывали восемь утра — и принял сидячее положение, потягиваясь и зевая, но к удивлению он не чувствовал привычную тяжесть век и магнетизм подушки с одеялом. Чуя обернулся на дверь и увидел, как через мутное стекло проникает свет из коридора, и, сделав вывод, что Артур уже проснулся, тоже встал; он на ощупь нашёл в темноте тапочки и так же вслепую пригладил руками растрепавшиеся волосы, а затем вышел. Свет бил по глазам, и Чуя слегка прищурился, пока следовал на кухню, откуда до него доносился аромат свежезаваренного кофе и звуки привычной для Артура суеты. — Доброе утро, — произнёс Чуя хриплым голосом. Артур обернулся на него и скромно улыбнулся. Он стоял у плиты, следя за яичницей. — Доброе утро, Чуя. В турке ещё есть немного кофе, тебе налить? — Спасибо, я сам. Он зевнул ещё раз и принялся искать кружку; Артур попросил его достать и тарелки, что Чуя и сделал, услужливо поставив их на стол и тут же вынул две вилки из сушилки рядом с раковиной, после чего наконец перелил кофе из турки себе в кружку, ровно половину, чтобы осталось место разбавить напиток молоком. Как только он закончил, то поставил кружку на стол рядом с тарелкой, куда Артур уже выложил половину яичницы со сковороды, и наконец-то сел завтракать. Артур сел за стол в тот же момент. — Я взял отгул на сегодня, — сказал он, согревая руки о свою чашку с кофе, наполненную горячим напитком до краёв, — у меня и без того оказалось слишком много переработок, и я решил, что сегодня будет отличный день, чтобы передохнуть... Да и к тому же, ты так сильно волновался насчёт сегодняшнего концерта, и я подумал, что ты будешь не против, если я подвезу тебя туда. Может, удастся увидеть твоего ухажёра перед началом, — Артур вновь улыбнулся. — Да, было бы неплохо... — задумчиво отвечает Чуя, нанизывая на вилку кусочек яичницы, — А до колледжа не подвезёшь?.. Зачёт сегодня в двенадцать, но Акутагава придёт пораньше, чтобы не будить Гин своими этюдами, а он, пожалуй, единственная причина, почему по такому холоду я до сих пор хожу пешком. Артур легонько посмеивается, но кивает ему, и Чуя со спокойной душой продолжает есть завтрак. Рембо вот мёрз постоянно, и даже летом не готов был променять на что-либо тёплые водолазки и пальто, а сейчас, когда время года верно приближается к зиме, он и вовсе закутывался в шарф, везде таскал с собой варежки и не расставался со своими излюбленными меховыми наушниками. Чуя же всегда утверждал, что не мерзляк, и даже зимой его было трудно заставить надеть шапку или застегнуть кое-как напяленное на него силой утеплённое пальто. Артур всегда знал, что Чуе холодно, но тот не был намерен отказываться от своих слов и признавать поражение. За столько лет он впервые услышал от сына то, что ноябрьские холода пробрали и его. До выхода оставалось больше трёх часов, и Чуя за это время опять повторил все термины, которые уже от зубов отскакивали, просмотрел этюд, всё решая, сыграть его напоследок или не стоит, а потом, когда достал флейту, почти пятнадцать минут полировал её всеми средствами и прочищал от пыли между клапанами и мелкими деталями, хотя и не делал этого, должно быть, уже пару лет, а после этого просто убрал её в чехол, так и не притронувшись к этюду. Затем он почувствовал острую необходимость в дыхательных упражнениях, чтобы в ответственный момент не кончился весь воздух, но те, как назло, слишком короткие; он прозанимался йогой ещё полчаса, хотя в последний раз открывал видео с упражнениями для новичков только полгода назад, а до этого так вообще в прошлом году. Чуя закончил и лежал на полу, а затем нащупал телефон, лежавший там же, и взглянул на время — без десяти одиннадцать — и решил, что если они выйдут через двадцать минут, то у него как раз впритык времени подыскать себе одежду, подходящую для колледжа, и, самое главное, для театра. Раз уж Артур согласился его подвезти и мёрзнуть на улице ему не придётся, Чуя отдал предпочтение тонкой бежевой рубашке, мягчайшей и приятнейшей на ощупь, которая всё ждала своего особого случая. Брюк, в общем-то, было у него не так много, но теперь к своим привычным штанам он добавил подтяжки — не особо привычно, но, поглядев на себя со всех сторон в зеркало гардероба, Чуя решил, что раз он так долго с ними сейчас мучался, то пусть останутся — выглядят они аристократично и на секунду у него промелькнула мысль, что чертовски в стиле Дазая. Он накинул на себя тёмное пальто и вновь осмотрел себя. Чуя редко посещал театры в качестве зрителя, и оттого никогда не был обременён его дресс-кодом: но то, как он выглядел сейчас, заставляло его ощущать себя уверенным театралом, даже если он таким и не являлся. Через пять минут, собрав в сумку необходимые ему ноты для повторения и взяв чехол с флейтой, он вышел в коридор, где уже собирался Артур. — Очаровательно, — сказал он, глядя на сына, а затем Чуя заметил в его глазах загоревшийся в одно мгновение огонёк, и Рембо резко повернулся к шкафу в прихожей и, открыв одну дверцу, принялся искать что-то на верхней полке. Чуя не спрашивал ничего, лишь смотрел, слегка выгнув бровь от непонимания, а через пару секунд на его голове расположилась шляпа, — очень подходит к твоему образу. Я не сомневался, что однажды и тебе она пригодится. Чуя посмотрел на себя в небольшое квадратное зеркало, висевшее на дверце шкафа, и поправил шляпу, задумчиво разглядывая. Та выглядела старой, но, к удивлению, совсем не потрёпанной, аккуратной и небольшой, из приятного на ощупь фетра и, как и сказал Артур, в самом деле невероятно подходящая Чуе. — Пора выходить, — сказал он с довольной улыбкой, и Артур кивнул ему, открывая дверь. Через пятнадцать минут они подъехали к зданию колледжа, и, выслушав все пожелания удачи от Артура, Чуя вышел из машины. Ему не нужна была никакая удача — он и без того абсолютно в себе не сомневался. Чуя размеренным шагом проходил через коридоры колледжа, где занимались другие студенты, либо уже сдавшие свой зачёт, либо готовившиеся к нему, а когда он завернул за угол, увидел в конце ещё одного длинного коридора Рюноске, сидящего на подоконнике в окружении бумажек, переводя взгляд с одной на другую. На его коленях лежала флейта, которую тот аккуратно поддерживал одной рукой. В колледже принято разыгрываться и репетировать прямо в коридорах, сплошь заполненными пианино и пюпитрами, но Акутагава предпочитал забиваться в самый дальний угол, чтобы не отвлекаться на посторонние звуки, но за углом, где был ещё один коридор, доносились громкая резкая игра на фортепиано, заставившая Рюноске на какое-то время отложить флейту. Он так сосредоточено готовился, что не сразу заметил, как подошёл Чуя и занял свободный край подоконника, заглядывая в его листки. — Когда твоя очередь? — спросил он, когда Рюноске поднял на него взгляд и тихим хриплым голосом поприветствовал. — Через часа три, должно быть. Принимает Коё-сан, но Мори-сан тоже периодически заходит. — Звучит не так страшно. Я уже представлял, как буду ругаться с Хироцу, а потом меня отчислят. Как остальные? Хорошо сдают? — Терпимо. Думаю, мы тоже сдадим. Вот у Гин сегодня утром зачёт принимал Хироцу, вот там он их всех завалил, но Гин сказала, что ей дали пересдать. Не удивлюсь, если она попыталась убить всю комиссию взглядом для этого. Думаю, у нас не будет хуже. — Надеюсь, — вздохнул Чуя, после чего Акутагава передал ему свой телефон с открытой фотографией списка сдающих. По расчётам Чуи, сдавать он будет только через пару часов, — кстати, пока не забыл, — воскликнул Чуя, потянувшись за сумкой и выискивая в ней те самые билеты, которые вчера дал ему Дазай. Акутагаве он ничего про это не говорил, поэтому как только Чуя протянул ему его билет, тот позволил себе наконец-то искреннее удивление. Рюноске осмотрел со всех сторон билет и перевёл восторженный взгляд на Накахару. — Это от Дазай-сана?... — Ага, — улыбается Чуя, а Акутагава ещё пару мгновений мнётся, подбирает слова, а затем счастливо смеётся, коротко благодарит и, вздыхая, так же коротко обнимает Чую. Он и сам улыбается, поглаживая Рюноске по спине. В последний раз они обнимались вот так, когда их приняли в колледж. Они так и ждали свою очередь несколько часов, сидя на подоконнике и разговаривая.

***

Акутагава сдал зачёт за двадцать минут до Чуи, и, как и ожидалось, абсолютно безупречно. Сдавать они должны были в кабинете за углом, так что Чуя, не покидая своего уже обжитого место, прекрасно слышал, как играет Рюноске, а вместе с этим и восторженные замечания Коё, которая не смогла оценить его не на высший балл — он жил всем тем, что играл и всем, что рассказывал, словно это неотъемлемая часть его. Акутагава вышел из кабинета с довольной улыбкой, докладывая Чуе свою оценку, и Накахара почувствовал лишь неописуемую радость за друга и вновь почувствовал ту уверенность, которая была с ним утром. Когда назвали его имя, он, встав и распрямившись, сделав глубокий вдох и поправив шляпу, вошёл в кабинет. Коё пребывала в замечательном настроении, и, стоило ему переступить порог, она радушно поприветствовала его, стоя у окна, и даже позволила выбрать, с чего начать. Чуя выбрал этюд — пока его собственное настроение позволяло ему слиться с настроением пьесы, скопировав плюсом некоторые повадки Рюноске, первая часть зачёта была у него в кармане; он поднёс флейту к губам и закрыл глаза, в один момент почувствовав, как из-под ног уходит земля, как перестаёт существовать всё вокруг, кроме звука, которым он управлял и руководил, который ему подвластен, который уже никогда не возьмёт контроль над Чуей, и, будучи в моменте, этюд звучал уже не в том настроении, как у Рюноске, по-другому, по-особенному. Чуя закончил, но не открыл глаза сразу, не позволив развеяться темноте вокруг, и услышал издалека голос Коё. Её голос не звучал так громко и воодушевлённо, как в то время, когда она расхваливала Акутагаву, но в ёмком шёпоте чувствовалось особое восхищение. Коё сказала ему, что он очень вырос, и Чуя, не прокомментировав ничего, перешёл к гаммам. Он выходил из кабинета с громко и отчётливо бьющимся сердцем, с улыбкой, светлой грустью и высшей отметкой. — До начала ещё два часа, — сказал Акутагава, когда его увидел. Тот стоял перед дверью кабинета, уже натянувший пальто и шарф, перекинув через плечо чехол с флейтой, и ждал Чую. — Артур обещал нас подвезти, — сказал он, принявшись складывать и свой инструмент, — но перед этим я хотел зайти в цветочный магазин. Ты же со мной, да? Рюноске кивнул, зная, что вопрос, в общем-то, был риторическим, и через пару минут они уже покинули здание колледжа, пытаясь прикинуть, где ближайший цветочный магазин. Сначала Чуя подумал, что удача им улыбнулась, раз через десять минут поисков по району они нашли небольшую лавочку, но, пусть даже Акутагава и пытался вразумить Чую, объясняя, что здесь цветы вполне неплохие, тот остался недоволен — кого вообще волнует, что принято дарить скромные букеты? Чуе хотелось самого лучшего, Дазай же заслуживает самого лучшего. Акутагаве пришлось тяжело вздохнуть и просто согласиться, отправляясь на дальнейшие поиски. В этот раз на поиск магазина они потратили больше получаса и после того, как загоняли бедную продавщицу, подбирающую им букет, Чуя наконец-то остался доволен — то, что ранее казалось ему скромным, девушка из этого магазина преподнесла по-другому, долго перешёптываясь с ним о значении цветов, и по итогу вынесла ему с победной улыбкой пышный букет из бледно-сиреневых колокольчиков, изредка перекликающихся с белыми цветами помельче и как нельзя кстати вписавшейся зеленью. Она перевязала всё это дело широкой шёлковой лентой, такой же бледно-сиреневой, как и колокольчики, и Чуя, аккуратно держа букет в руках и рассматривая его, чувствовал, как трепетало сердце. Именно то, что нужно. — До начала ещё сорок минут, — уведомил его Рюноске, когда они вышли на улицу. Чуя взглянул на часы, словно слов Акутагавы оказалось недостаточно, после чего, всучив ему букет, достал телефон и набрал номер Артура, который, будучи в полной боевой готовности, после звонка подъехал уже через десять минут. Чуя, не слова не говоря, сразу же занял место на заднем сидении позади Рембо, Акутагава же с вежливой улыбкой поклонился, прежде чем сесть в машину, а затем сел рядом с Накахарой, отдавая ему букет из колокольчиков обратно. — Смотрю, ты основательно подготовился, — улыбнулся Артур, глядя на него через зеркало заднего вида. Чуя молча кивнул и улыбнулся ему в ответ, и, когда машина тронулась, принялся осторожно расправлять цветы, еле касаясь их нежных шёлковых лепестков, и уже готовый сорваться с места сразу, как только машина остановится: у него будет не так много времени найти Осаму перед началом. Но дорога занимала как минимум ещё пятнадцать минут, о чём ему напомнил Артур, выведший его из мыслей о предстоящих событиях, — после концерта вас не забирать? Я подумал, ты опять останешься у Дазая. — Что? — сказал он, с небольшим удивлением хмурясь. Неужели настолько вошло в привычку? — Я не думал об этом пока что. Да и к тому же... — Останется он, останется, Рембо-сан, — подал голос Акутагава и засмеялся, когда Чуя резко обернулся на него и почти что выругался. — Я в любом случае не против, — мягко сказал Артур, внимательно следя за дорогой и поворачивая в сторону театра. Вот и приехали, — не забудь написать, если останешься. — Без проблем, пап, — сказал он, попрощавшись, и вылетая из машины чуть ли не на ходу, когда та оказалась перед входом в театр. Рюноске, как обычно более подверженный правилам приличия, распрощался с Рембо как следует, и только затем покинул автомобиль, но Чуи уже не было. Он покачал головой, ни капельки не удивлённый, и прошёл в здание театра. Чуя и вправду уже успел за эту минуту протиснуться через всех гостей, сдать вещи в гардероб и пройти контроль билетов, а затем уверенным быстрым шагом пройти внутрь, ближе к нужному ему залу, и встретился там с Фукудзавой-саном, отвечающий на вопросы явно влиятельных в музыкальном мире людей. Перед ними Чуя был чуть почтительнее и, когда расталкивал их, даже извинился, а перед самим финансовым директором даже раскланялся, прежде чем спросить, где ему найти Дазай-сана. Юкити смерил его скептическим взглядом и покачал головой — к Чуе, как никак, даже он успел привыкнуть — и указал ему на коридор на втором этаже, ведущий к кабинету Дазая, и сказал, что Осаму должен быть там. Чуя наспех раскланялся ещё раз и пошёл наверх, прижимая к себе букет одной рукой, а второй придерживая шляпу. В указанном коридоре было почти пусто и в отличие от фойе здесь присутствовало лишь небольшое количество суетящихся сотрудников, среди которых Чуя увидел Осаму в конце коридора и застыл, глядя на него. Его образ, всегда безразличный и иногда неопрятный, теперь разрушился, явив другого Дазая на эту премьеру — новенький идеально выглаженный фрак, белоснежная накрахмаленная рубашка, до блеска вычищенные туфли и даже волосы идеально уложенные, чуть зачёсанные назад с одного бока. Такого Дазая Чуя не видел никогда, но не мог не признать, что это — тот самый дирижёр оркестра Юкити, которого он встретил и которого презирал. Теперь же он его знает и видит в этом то, что он в нём и полюбил, но никак не мог назвать. Чуя тяжело вздохнул и перевёл взгляд с него на букет, и, сглотнув, поднял голову и теперь уже уверенно смотрел вперёд: — Дазай! — крикнул он с улыбкой, когда тот отвернулся от музыкантов и хотел было уйти, но обернулся на звук, и тоже расплылся в улыбке. Чуя подбежал к нему, и тот наконец перевёл взгляд на букет в его руках и в его глазах, передёрнутых еле заметной влажной пеленой, отражалось всё неверие в сегодняшний день. Он осторожно принял букет из его рук и держал его слабо и осторожно, как самое настоящее сокровище. — Чуя-кун, не... — Накахара знал, что тот хотел сказать. Но между ними не было место для «не стоило», — спасибо. Спасибо, Чуя-кун. Осаму подался ближе, наклонившись, а Чуя привстал на носочки, и когда между ними уже не было даже сантиметра, когда Чуя был готов сорваться и поцеловать его без всяких церемонностей, прозвучал первый звонок. — Мне пора идти, Чуя-кун, — Осаму с грустью улыбнулся, — вам тоже уже стоит занимать места. Увидимся после, — прошептал он и ушёл, оставив Чую так и стоять в коридоре. Осаму был прав, да и Акутагава, должно быть, его ищет. Под второй звонок он всё же вошёл в зал и занял своё место.